Posted by Глядя на действия бригады “Скорой помощи”, ни хозяин кабинета, ни его помощники и секретари даже не подумали извиниться или сказать вслед носилкам доброе слово великому человеку.
Kстати, это была далеко не первая встреча Райкина и Шауро. Шауро и раньше выражал Райкину свое недовольство. Но обычно делал это в весьма завуалированной форме, так что нельзя было понять, что конкретно его не устраивало. Иногда, когда обстановка была внешне спокойна, Райкин показывал ему текст, о котором шла речь и говорил: “Ну, давайте посмотрим! Что здесь не так?”. На этот вопрос традиционно следовала одна и та же реакция: “Нет, что вы! Текст – это ваше дело!”. Но в тот раз, как обычно, ничего не объясняя, прямо обвинил в антисоветчине.
Вспоминается миниатюра “Единое мнение”, в которой Райкин показывал респектабельного современного руководителя, объясняющего своему подчиненному, какой цвет, по его мнению, имеют краски: “Если вы хотите, чтобы мы и дальше… (пауза) красили вместе, то должны видеть вещи в едином цвете”. Люди, которые были в курсе его истинных отношений с Шауро, узнавали в райкинском персонаже именно его периодического визави. Перед началом одного из спектаклей кто-то сообщил Райкину, что среди зрителей находится “он сам”. Коллеги по сцене и друзья посоветовали ему не показывать эту миниатюру: никто этого и не заметит. Но Райкин решил истинно по-библейски: “Если не я, то кто?”. Можно предположить, что такая ситуация была не единственной в его выступлениях. Бывало, если цензоры вычеркивали какую-нибудь фразу, важную для Райкина по смыслу, но кажущуюся им “крамольной”, он не спорил, соглашался. А во время выступления делал именно на месте этой фразы многозначительную паузу. И зритель все понимал, как надо. Но сил и здоровья это не прибавляло. И вот…
Я тогда ехал в командировку в Новосибирск и проездом остановился на один день в Москве. Зашёл к Райкиным. Они жили на улице Горького, теперь Тверская, рядом с площадью Маяковского. Райкин ещё лежал в Кремлёвской больнице, дома была одна Рома, сильно расстроенная. Услышав, что я лечу в Новосибирск, сказала:
– Ой, Алик, если вы будете в Новосибирске, скажите всем, что Аркадий Исаакович жив и поправляется. А то по Москве разнёсся слух, что он умер.
– Я конечно же скажу, – отвечал я. – Но подумайте, кто вообще в Новосибирске знает про это?
– Алик, вы не знаете людей. Скажите, пожалуйста, – отпарировала она.
Пообещав ей, что всё сделаю, я побежал в Театр “Современник”, благо тогда он находился неподалеку. Там в этот день в дневном спектакле играл их сын Костя. Только он вышел на сцену, как рядом сидящая старушка начала причитать: ”Бедный мальчик, у него отец умер, а он должен на сцене прыгать”. Я ей с возмущением объяснил, что это неправда. А потом улетел в Новосибирск. Не успел зайти в номер гостиницы, как сосед, узнав, что я сейчас прилетел из Москвы, выпалил в меня новостью: “Слыхали? В Москве Райкин умер!”. Рома знала, что говорила.
Вернувшись из больницы, Райкин пошёл объясняться с Шауро. Но тот сделал вид, что не понимает, о чём идет речь и перевёл разговор на другую тему. А в травлю включился тогдашний первый секретарь компартии Ленинградской области Романов. В результате в Ленинграде вышло указание всем “компетентным” органам и организациям забыть о театре Райкина.
Но вернёмся в Минск, в май 1973 года.
Театр… закрыли! Они не забыли “Сказку про Белого бычка”. Возможно, до них дошло, что мы опять “связались” с Кривиным. Нужен был формальный повод. Он, конечно, нашелся. В одном из концертов ребята сыграли сценку, которую мы представляли уже не раз.
На экзамене студент и доцент. На любой вопрос студент отвечает: “Забыл”. Наконец, доцент не выдержал: “Почему я ничего не забыл? Не забыл, что у вас сегодня экзамен. Не забыл билеты. Не забыл надеть свежую рубашку. Не забыл погладить брюки…” Он встает из-за стола, чтобы продемонстрировать брюки. Оказывается, он без брюк.
“Советский доцент не может быть без брюк. Даже на сцене!” – прозвучал финальный вердикт парткома. Администрация института к нему присоединилась.
Но этот приём, когда фактически нас наказали не за то, что хотели те, кто наказывал, был не нов. Он был апробирован во всесоюзном масштабе почти за два года до этого. И это произошло с чуть ли не с самой популярной телепередачей того времени – КВН. Впрочем, по порядку.
Прообразом КВН была передача “Вечер весёлых вопросов”, организованная журналистом Сергеем Муратовым по образцу чехословацкой передачи “Гадай, гадай, гадальщик”. Вскоре её закрыли по постановлению ЦК КПСС. А ещё вскоре трое авторов: журналист Сергей Муратов, худрук и по совместительству режиссёр театра МГУ “Наш дом” Альберт Аксельрод, и начальник цеха на Московском электроламповом заводе инженер Михаил Яковлев принялись за создание новой телевизионной передачи. Вскоре была разработана концепция и придумано название ”КВН” в честь марки популярного телевизора “КВН-49”. Аббревиатуру расшифровали как “Клуб весёлых и находчивых”. Передача впервые вышла 8 ноября 1961 года по второй программе Центрального телевидения под названием “КВН-61”. В каждом выпуске участвовало только по две команды, а количество конкурсов было значительно большим, чем сегодня.
Лично я принял участие в передачах Клуба Весёлых и Находчивых Центрального телевидения страны в двух сезонах: 1966 (сборная студентов г. Минска) и 1971 (команда БПИ). В 1966 году передачи шли в прямом эфире. И самое страшное было – это борьба с теми, кто должен был не пропустить в эфир никакой “крамолы”. Готовые тексты сдавались на проверку сразу же по нашему приезду в Москву. И почти каждый раз они находили к чему придраться. То им показалось, что мы иносказательно задеваем какого-нибудь партийного деятеля, то видного советского писателя. Мы всегда отбивались, как могли. С нами проводили политбеседы, нам грозили разными карами, один раз повезли на беседу с тогдашним Председателем Всесоюзного комитета по радио и телевидению Сергеем Лапиным, возможно, самому безжалостному и ненавистному душителю культуры и искусства. Один раз мы не выдержали, решили не участвовать в передаче и уехать домой. Слухи об этом нашем намерении каким-то образом почти мгновенно распространились по Москве. Но поздно вечером к нам пришёл руководитель нашей делегации тогдашний зам. председателя Комитета по радио и телевидению БССР, которого вызвали в идеологический отдел ЦК на “промывку мозгов”. Бледный, растрёпанный он прямо с порога заявил: “Если вы уедете, я уже никуда не уеду, кроме тюрьмы”. Мы остались. Буквально перед началом каждой передачи к нам подходили люди в одинаковых серых костюмах и требовали показать заготовленные нами для команды противника вопросы разминки. Но одну нишу они не могли заранее проверить: ответы на вопросы этой разминки. Поэтому за минут десять до начала передачи на сцену (передачи тогда велись из Телетеатра, который был расположен на пл. Журавлёва) выходила тогдашний главный редактор молодёжных передач Центрального телевидения Марьяна Краснянская. После обычных инструкций и наставлений она произносила дежурную фразу: “И последнее, мы очень хотим завтра вернуться на работу“. В тот сезон мы заняли второе место, проиграв в финале команде из г. Горького. В жюри этого финала сидели такие авторитеты, как Татьяна Шмыга, Юрий Никулин, Леонид Гайдай.
В сезоне 1971 года уже была техническая возможность записывать передачи заранее. Поскольку команды, несмотря на жёсткую цензуру, часто иронизировали над советской действительностью или идеологией, передачи КВН стали передавать только в записи, а сомнительные с идеологической точки зрения шутки вырезали. Цензура со временем становилась всё более жёсткой, вплоть до того, что на сцену нельзя было выходить с бородой (это считалось насмешкой над Карлом Марксом).
В том сезоне наша команда стала победителем, выиграв в финале у команды Зеленограда, которую готовил Марк Розовский. И нашу команду вместе с командой Одессы пригласили в гастрольную поездку по стране. Команда Одессы, думаю, была в то время самая сильная. В тот год праздновали 10-летие КВН. Команда Одессы была приглашена участвовать в праздничной программе, и на одной из репетиций показала подготовленное ею приветствие. Но, когда его увидели всего лишь члены редакции, они немедленно сняли команду с праздничного вечера. Там было много отличнейших шуток, но почти каждая была с двойным смыслом. Я же могу признаться, что никогда по силе воздействия и невероятного восторга я не видел ни до, ни после ничего подобного. Но на гастроли их всё-таки пригасили. Именно они обеспечивали большие сборы в многочисленных дворцах спорта, в которых давались представления. Конечно, концерты были что называется “левыми”. Их организаторы прилично заработали. Но и ребята, и ведущий этих выступлений Александр Масляков не были обижены. В конце 1971 года телепередачи прекратились. А 5 марта 1972 года после разбирательств у Лапина, передачу закрыли официально. В том же 1972 году из-за закрытия КВН А. Масляков покинул телевидение. Но власти не хотели назвать истинную причину закрытия, ведь официально в стране не было никакой цензуры. Ну просто не было никогда! Поэтому причиной закрытия назвали серьёзные финансовые нарушения во время гастролей 1971 года. Для достоверности даже посадили в тюрьму администратора-организатора гастролей. Правда, вскоре досрочно освободили. Позже в одной из центральных газет появился фельетон под названием ”Саша больше не смеётся”, авторство которого приписывают некоей команде КВН. После этого прокатилась волна слухов о том, что Масляков был привлечён к уголовной ответственности и якобы осуждён за валютные махинации. Тем не менее, он никогда не сидел и даже не был привлечён к уголовной ответственности.
А почти через два года такой же “фокус“ был проделан и с нашим Театром миниатюр. В советском вузе не могло быть никакой политической крамолы. С 1968 и до своего закрытия в июне 1973 года мы выступили в около 300 спектаклях и концертах. Показатель неплохой даже для профессионалов. Нас видели во многих городах и весях Белоруссии, да и не только. Уже живя в Израиле и США, я встречал людей, которые рассказывали, как они стремились на наши выступления, как был популярен наш театр “в народе”.
Через несколько месяцев после закрытия театра я опять оказался в Москве. Театр Райкина тогда давал спектакли в Театре эстрады. Звоню к Райкиным домой, спрашиваю, как можно с ними увидеться. “А приходите сегодня на спектакль. Администратор вас встретит”. Приглашение не заставило себя ждать. Купив букет цветов, я помчался в театр. После спектакля пошёл за кулисы, вручил Райкину цветы, сказал хорошие слова. Потом сообщил, что наш театр закрыли.
– Ну этого следовало ожидать. Я ведь помню ваш репертуар, – сказал Райкин.
– Не огорчайтесь, Алик, – добавила Рома. – Вы и так долго продержались. Честь вам и хвала.
– Под богом ходите, – заключил Аркадий Исаакович.
Увы, я тогда не обратил внимания на эту его фразу. И только теперь до меня дошёл её глубокий смысл: ведь мне за это ничего не было! А я ведь был преподавателем вуза, работником так называемого “идеологического фронта”! Уже после “Сказки про белого бычка” защитил диссертацию. Ждал утверждения, на которое ”соответствующие органы” могли повлиять. (Между прочим, когда я ещё был студентом, зам. декана, a также моего преподавателя по электрическим измерениям, блестящих мастеров своего дела изгнали из института именно как не соответствующих работников “идеологического фронта”).
Правда, с моим утверждением всё-таки случилась история, изрядно потрепавшая мне нервы. Она несколько длинноватая, если кому-то покажется скучно, может дальше не читать, я не обижусь. Началась она ещё накануне защиты. Сначала моему отцу, тогда крупному “электрическому” начальнику позвонила главный энергетик Дворца спорта, того самого, где выступал Театр Райкина, и предупредила, что на защите выступит её муж, зав. кафедрой из другого института и член Совета по защите диссертаций нашего, профессор. Он будет критиковать диссертацию. “Но не беспокойтесь, – предупредила она. – Он проголосует “за”. Он просто не любит руководителя диссертации вашего сына и хочет понервировать его”. Потом наш декан, тоже член Совета никак не мог решить, как он будет голосовать. С одной стороны, он не любил евреев, с другой – никогда не обижал детей электриков. Это было уже его третье “колебание” по отношению ко мне. В первый раз, когда я поступал в институт, во второй, когда поступал в аспирантуру. В те разы он был в отпуске. На этот раз решил сказаться больным и не пришёл на защиту. Защита состоялась 9 февраля 1973 года и прошла успешно. Но два “чёрных” шара я всё-таки получил. Почти сразу после окончания защиты меня поздравил доцент нашей кафедры, бывший руководитель моего дипломного проекта: “Мы же знаем, кто был против”, – явно намекая на профессора из другого института. Но я уже знал, что один из “чёрных шаров” бросил именно он. Мой коллега и приятель был тоже членом Совета по защитам и даже устроился в тот раз председателем счётной комиссии. Он мне всё рассказал сразу после подсчёта голосов. А тот, чужой профессор проголосовал-таки “за”. (Судя по всему, мой коллега не мог мне простить, что его заставили выдать мне тему проекта по местной белорусской теме, так как более высокие власти института не разрешили мне уехать куда-либо далеко на преддипломную практику: на выпуске был спектакль нашего театра).
Диссертация была отослана в Москву, в ВАК на утверждение. Но ответа долго не было, а я уже собрался эмигрировать. Тогда я обратился к своему приятелю, который был хорошо знаком с членом экспертной комиссии Михаилом Моисеевичем Ботвинником. Да-да, тот самый, бывший чемпион мира по шахматам. Он ведь был ещё доктором технических наук именно по той тематике, что и моя диссертация. Михаил Моисеевич попросил секретаршу той комиссии, чтобы она положила моё “дело” на рассмотрение на ближайшее заседание комиссии. Что та и сделала.
Дело начали рассматривать, но в нём обнаружилась анонимка, очень нерекомендующая меня утвердить. (Несколько позже я узнал, что автором анонимки был всё тот же бывший руководитель моего дипломного проекта, мой коллега по работе на кафедре). Ситуацию мог поправить кто-либо из членов комиссии, кто знает меня и мою работу. Таковым мог быть М. Ботвинник. Но он, уже много лет не игравший в шахматы, именно в это время уехал на какой-то турнир. Тогда работу отправили на экспертизу так называемому “чёрному” оппоненту, специалисту по моей тематике. Оппонент отозвался нескоро. 4 ноября 1974 года меня утвердили. Я продолжал нормально работать, проводить занятия со студентами, выполнял научно-исследовательскую работу, был секретарём комиссии по защите дипломных проектов. В общем, кто-то мне опять дал свою защиту.
Почему закрыли наш театр по смехотворной причине, я теперь хорошо понимаю. Он был широко известен далеко за пределами родной alma mater. Почему не выгнали меня, в общем-то рядового преподавателя, да ещё с “волчьим билетом”, как несколько лет тому двух других (см. выше), – я не знаю. Вот сейчас пытаюсь разгадать.
P.S. Несколько лет назад в Балтиморе я беседовал с Марком Розовским на тему, чей театр раньше закрыли. “Вы же взяли за образец наш театр «Наш дом». Вот вас и закрыли, как нас”. Я только не выяснил, кого закрыли раньше. Но теперь знаю, что их – в августе 1968. ”После пражских событий, – вспоминал Александр Филиппенко, – студенческий театр закрыли, нас выбросили на улицу, сказав: “В Чехословакии всё со студенческих театров началось”. Мне почему-то вспомнился “мой” адвокат из чешской пьесы “Щедрый вечер”.
5.
1980 год, лето, Мюнхен.
Следующее “приключение” произошло со мной уже не в СССР. В ноябре 1976 года, вскоре после описанных в предыдущей главе событий я покинул ту страну и поселился в Израиле. А ещё почти через 4 года мы поехали в наше первое зарубежное путешествие. Причём, не в составе группы, а совершенно самостоятельно. Прилетели в Мюнхен, взяли на прокат машину и поехали: Мюнхен – Вена – Венеция – Цюрих – Зальцбург – Мюнхен. Вот на такой путь мы, новички в Европе, тогда отважились. Из Мюнхена мы улетали обратно домой. Мы приехали туда накануне. Переночевали. Так как наш самолёт должен был улететь во второй половине дня, с утра мы поехали в бывшую олимпийскую деревню Олимпиады 1972 года. А поехали мы туда потому, что наш приятель Зелиг Шторх был членом той олимпийской команды Израиля, на которую было совершено покушение террористов. Большая часть команды была убита, но Зелиг остался жив. Он весьма подробно рассказывал нам, что там произошло и, узнав, что мы будем в Мюнхене, посоветовал заехать в ту олимпийскую деревню.
Вообще-то, мой отец всегда был категорически против посещения Германии, но я нарушил эту его позицию, даже дважды. И оба раза определённым образом пострадал.
Но сначала о Зелиге Шторхе, которому 9 мая 2026 года исполнилось 80 лет. Еще в школе у Зелига обнаружился зоркий глаз и прицельная меткость. Они и привели юношу в сборную Израиля по спортивной стрельбе. Он был одним из лучших стрелков Израиля, достаточно высокий мировой рейтинг. А знаете, что такое стрелковый спорт? Это же надо всегда таскать с собой ружье. Сначала на олимпиаду 1968 года в Мехико, а затем на олимпиаду 1972 года в Мюнхен.
Израильская команда располагалась в нескольких корпусах. Девушки жили отдельно. Руководство делегации тоже. Но большинство спортсменов жили вместе. Накануне спортсмены были в театре. Давали “Скрипач на крыше” с израильским актёром Шмуэлем Роденски в главной роли. После спектакля они вместе ужинали.
5 сентября в районе 4-х утра Зелиг услышал какой-то непонятный шум. Он вышел из здания и лицом к лицу столкнулся с другим человеком – одним из, как потом оказалось, террористов. На счастье Зелига террорист не распознал в нем израильтянина, он даже что-то спросил у него. Зелиг развернулся и пошёл обратно в комнату. На нём была тренировочная майка с надписью “Израиль” на спине. Но террорист тоже развернулся и ушёл, не увидев надписи.
А через очень короткое время Зелиг услышал шум за стеной, где жили товарищи по олимпийской команде. Вход туда был с другого подъезда, с которого террористы начали свою подлую акцию. Надо сказать, что в этот день Зелиг нарушил олимпийские правила и принёс с собой ружье, дабы почистить. И вот тут он должен был принять решение. Он мог успеть сделать один выстрел. И убить одного террориста. Скорее всего, последствия были бы однозначными – смерть. Для него и всех его товарищей по комнате. Альтернатива была – поднять товарищей и попытаться спастись.
Решение было принято. Он быстро вернулся в комнату, запер дверь, поднял троих товарищей (стрелка Генри Гершковича и фехтовальщиков Иегуду Вайнштейна и Дана Алона). Когда всё утихло, они выпрыгнули через окно со второго этажа. А террористы убили двоих и двоих взяли в заложники, из той комнаты. В комнате номер 2, где жил Зелиг с друзьями, должна была жить уругвайская делегация, а надпись на доске у входа сменить не успели. И возможно, надпись “Уругвай” напротив их номера и была одним из факторов, спасших жизнь четверым спортсменам, террористы не пошли туда. Им повезло дополнительно, Моше Вайнберг (тренер по борьбе), сказал террористам, что во второй комнате живут не израильтяне.
Те, кто их встретил там, куда они прибежали, горячо благодарили его за то, что не стрелял. Ибо к тому времени было убито только два израильских спортсмена. Тогда ещё все собравшиеся там, включая немецких спецназовцев, надеялись на спасение тех, кого террористы взяли в заложники. Даже не надеялись, а знали – по ошибке на каком-то этапе объявили, что заложники освобождены. Но операция по спасению завершилась провалом: все 11 заложников были убиты, а ещё 5 террористов и один полицейский. Игры прервали на 34 часа, на главном стадионе провели мессу в память о погибших, президент МОК Эйвери Брэндедж произнёс свою знаменитую фразу: “Игры должны продолжаться”.
На этом олимпийская карьера Зелига Шторха закончилась. В 1976 году он не вошел в олимпийскую сборную, а в 1980-м израильская команда не поехала в Москву, пробойкотировав олимпиаду из-за ввода советских войск в Афганистан.
Тогдашний премьер-министр Голда Меир и комитет обороны Израиля отдали секретный приказ Моссаду выследить и уничтожить ответственных за убийство спортсменов в Мюнхене – операцию “Гнев Божий”. Было принято решение о физическом уничтожении (убийстве) 13 лиц, прямо или косвенно причастных к подготовке и осуществлению захвата заложников. Моссад отправил несколько специальных групп, чтобы те с помощью баз службы в Европе нашли и уничтожили террористов. Операция по их уничтожению продолжалась более 20 лет. Предполагается, что только двое из того списка умерли естественной смертью. А Зелиг Шторх и другие выжившие израильские спортсмены ещё долгие годы испытывали чувство вины за гибель своих товарищей.
В ноябре 2012 года в спортивном городке Мюнхена к сорокалетию мюнхенской трагедии была организована встреча в память убиенных спортсменов. На встречу были приглашены восемь спортсменов, оставшихся в живых. Одного – перенесшего три инфаркта – не пустили родственники, остальные семеро приехали. Почти все – с тех пор впервые. Был снят документальный фильм об этой встрече. Несколько лет назад по “наводке” Зелига я посмотрел этот фильм. Время от времени мы с ним обмениваемся сообщениями.
Но вернёмся в Мюнхен лета 1980 года.
Тогда приятным летним субботним днём, чуть меньше 8 лет после той олимпийской трагедии мы приехали в ту, теперь уже бывшую олимпийскую деревню. После игр Олимпийская деревня была переоборудована в жилые дома. Для людей среднего достатка. Мы отыскали то здание и тот подъезд, в котором жил Зелиг и тот, в котором произошла первая трагедия. Поговорили с кое-кем из обитающих там. Они показали нам, как, кто и откуда шёл. Внутрь здания мы не заходили, там теперь живут люди, совершенно не имеющие отношения к тому, что происходило 8 лет назад. И поехали в аэропорт. Сдали машину и направились в пассажирский терминал. В то время в мюнхенском аэропорту улетающие в Израиль проходили регистрацию и ждали посадки в отдельном терминале. Когда мы вошли в здание терминала, нам сообщили две новости: одну плохую, вторую хорошую.
Плохая – наша авиакомпания частная “Аркия” объявила забастовку и отменила все 4 рейса в Тель-Авив на эту субботу. Хорошая – государственная авиакомпания “Эль-Аль”, которая обычно не выполняет рейсы по субботам, согласилась послать в Мюнхен большой самолёт, чтобы вывезти сразу пассажиров всех четырёх рейсов. Есть такое понятие в иудейской религии “Пикуах Нефеш” (спасение души) – принцип в еврейском законе, гласящий, что сохранение человеческой жизни перекрывает любые другие религиозные мотивы. Когда жизнь конкретного человека в опасности, почти любая запрещающая заповедь Торы становится неприменимой. Именно, исходя из этого принципа, соответствующие органы в руководстве Израиля и приняли решение послать за нами в субботу большой самолёт.
Мы зарегистрировались, сдали чемоданы и прошли в зал ожидания. Наш рейс на Тель-Авив был третьим в расписании этого дня и потому там уже собралось приличное количество ожидающих. Было жарковато и душновато. В зале не было воды. Ожидающие израильтяне в большинстве своём были без денег: поиздержались за время поездки, накупили электротоваров и электроники. В те годы в Израиле был большой налог на эти товары, покупать заграницей было гораздо дешевле, даже заплатив таможенную пошлину. Самолёт ещё не прибыл, его ожидали ближе ко времени четвёртого, последнего рейса расписания того дня. Нужно было терпеливо ждать.
Мы сидели на стульях недалеко от окна. В окне маячила телебашня с плакатом компании “Телефункен”. И вдруг она зашаталась. Спустя несколько мгновений мы услышали звуки взрыва. Находившиеся в зале несколько немцев попадали на пол и стали громко кричать. Два молодых человека, на вид кибуцники, вскочили со своих мест, ногами распахнули входную дверь в зал и куда-то убежали. “Вот ведь такие молодые и так испугались”, – подумал я. Потом выяснилось, что они бросились бежать к месту взрыва.
Взрыв действительно был. Взорвался чемоданчик, прилетевший немного раньше из Франкфурта, который стоял недалеко от стойки регистрации и тоже ожидал “посадки” – погрузки на самолёт. Причём, именно тот, которым должны были улететь мы! Тут я должен пояснить: тогда самолёты, которые прилетали в Израиль из Европы, заходили на его территорию с моря, пролетали над Тель-Авивом и разворачивались на юг в сторону аэропорта им. Бен-Гуриона. Как потом выяснилось, часы внутри чемоданчика, наполненного взрывчаткой, были настроены как раз на это время. Чтобы он взорвался над городом и все остатки от него (в том числе наши) упали на город. Но наш самолёт не вылетел вообще, а чемоданчик взорвался точно по расписанию! В те времена ещё не было такой тщательной проверки багажа и людей, как сегодня, и была высока вероятность, что так бы всё произошло, если бы всё в тот день происходило по расписанию!
(Продолжение следует)
kackad.press 