ВОЗЛЮБИВШИЙ СИОН

(Выписки из книги о Эдмоне де Ротшильде)

Давид Бен-Гурион, первый премьер-министр Израиля, неоднократно отказывал родственникам выдающегося деятеля сионизма Владимира (Зеева) Жаботинского, просившим захоронить его прах в Иерусалиме. Жаботинский был политическим противником Бен-Гуриона, однако официальной причиной для отказа он назвал то, что в мире было только два еврея, достойных перезахоронения в Эрец Исраэль: Теодор Герцль и Эдмон де Ротшильд.

Их первая встреча при жизни состоялась в июле 1896 году в Париже. К тому времени оба зарекомендовали себя как наиболее узнаваемые фигуры в еврейском мире. «Сионизм, – пишет Джеймс Маколи, автор книги “Эдмон де Ротшильд. Найти Сион” (Edmond de Rothschild: Finding Zion. By James McAuley / Yale University Press, New Haven and London), – был движением, которое с самого момента своего зарождения неоднократно оказывалось на грани гибели. И все же каждый раз либо кто-нибудь приходил на помощь, либо история разворачивалась таким образом, что спасала его от неминуемого, казалось бы, провала. Первым его выручил барон Эдмон де Ротшильд, который выкупил еле державшиеся на плаву колонии Hovevei Zion (первые переселенцы в Палестину из России в 1880-х годах), предотвратив их финансовый крах и забвение. Вторым спасителем был Теодор Герцль, который трансформировал сионистскую идею из “коматозного” проекта, издерганного в конце 19 века внутренними склоками, в массовое движение и мощную политическую миссию».

В своем дневнике Герцль оставил следующий портрет Эдмона де Ротшильда: «Он выглядит как стареющий юноша, склонный к быстрым и нервическим движениям. У него светлокаштановая бородка, уже начинающая седеть, длинный нос и неприятно большой рот». Знакомы ли вы с моей программой в Judenstaat (книга «Еврейское государство» была опубликована в феврале 1896 года), спросил Герцль. Я слышал о вас, ответил барон. Он сразу стал выдвигать возражения, но уже через пять минут гость прервал хозяина. «Колония, – сказал он, – это маленькое государство, а государство – это большая колония. Вы хотите маленькое государство, а я предлагаю создать большую колонию».

Но Эдмона красноречие Герцля не впечатлило. Его проект, на взгляд барона, совершенно не учитывал реальность в Палестине, которую сам Ротшильд уже знал хорошо. Идея убедить турецкого султана отдать евреям территорию, на которой кои-то веки назад находилось их государство, казалась ему нелепой. Предложение Герцля взамен выплатить внешний долг Османской империи и наладить ее финансовые дела еще более подтверждало, на взгляд Ротшильда, это непонимание. Барон, по словам английского историка Саймона Шамы, «видел Палестину как конкретную местность, с примитивной внутренней экономикой, с губительным климатом, с правительством, пораженным коррупцией и анархией, и туземным населением, от которого нельзя будет просто так отделаться с помощью одного лишь мессианского оптимизма».

***

Перенесемся в 1882 год, когда Эдмонд де Ротшильд, можно сказать, заболел Палестиной. Это было время, когда в Российской империи бушевали кровавые еврейские погромы, начавшиеся после убийства народниками царя Александра Второго. Беженцы из черты оседлости хлынули в Европу, Америку, вообще куда глаза глядят. Мир эмансипированного еврейства был потрясен. Одни просто устыдились, воочию увидев толпы своих нищих соплеменников; другие предпочли жить, как жили до этого; третьи перешли к действиям, и среди них был Эдмонд де Ротшильд. Позднее в своих воспоминаниях он написал: «Я чувствовал, что моим долгом было испробовать все возможные пути, чтобы эти несчастные не поддались отчаянию. Я подумал тогда, что единственным делом, которое могло бы поднять их дух и успокоить сердца, было бы дать им шанс обрести мечту о яркой звезде в небе над Палестиной и надежду о возвращении на Святую Землю».

Джеймс Маколи, автор книги с подзаголовком «Найти Сион», рассказывает: Осень 1882 года была временем решающих перемен в жизни Эдмона. Ему было 37 лет, двое детей и партнерский статус в банке Ротшильдов. Его старший брат Альфонс возглавлял французское отделение банка, руководил всеми его операциями и был его лицом в обществе. Сам Эдмон, хотя и обладал правом голоса в семейном совете, оставался более или менее в тени. Можно предположить, что тогда он еще не имел четкого понимания, чему посвятить свою жизнь. Он, правда, успел собрать грандиозную коллекцию картин, был щедрым филантропом, интересовался наукой и медициной и так далее. Но во всем этом отсутствовала, по мнению Маколи, одна важнейшая черта – страсть. Она появилась только осенью 1882 года. И этой страстью стала Палестина.

18 сентября 1882 года в офисе Ротшильда появился раввин из Белостока по имени Шмуэль Могилевер. В анналах истории сионизма эта встреча часто подается как судьбоносная. В одном таком почти апокрифическом описании Могилевер уподобляет себя косноязычному Моисею, который тем не менее способен передать слова Бога еврейскому народу. «Если вы услышите мои слова, – якобы сказал он барону, – и ответите на зов народа нашего о возрождении древней его земли, то это потому, что многострадальная судьба иудейская затронула само сердце ваше». Сам Эдмон охарактеризовал свою беседу с раввином из Белостока куда лапидарнее и суше: «Он попросил меня поддержать переселение в Палестину более подходящих людей, привычных к работе на земле». Эдмон де Ротшильд согласие дал, и в конце того же года на его деньги из Одессы в Яффу отправилась большая партия сионистских пионеров.

Когда Эдмон был уже стар, в Европе и особенно в Америке набрал силу реформистский иудаизм. Барон относился к нему с отвращением. Как он однажды сказал, «я знаю только один вид иудаизма – это вера моих родителей. Кто бы ни пытался реформировать еврейскую религию, я этого не поддержу. Сначала это могут быть малые реформы, за ними последуют другие, более существенные, и в результате вместо одного иудаизма у нас появится много разных. Но для меня старая, традиционная вера моих родителей вполне достаточна».

Важнейшую роль в религиозном воспитании Эдмона сыграла его мать Бетти фон Ротшильд. Здесь надо сказать, что в то время браки в разбросанной по всей Европе семье Ротшильдов (у Эдмона было четыре брата) происходили исключительно внутри нее. Смысл этого заключался в том, чтобы нажитый всеми капитал не уходил из семьи. Соответственно Бетти принадлежала к венской ветви Ротшильдов, а глава их французской компании и ее муж Джеймс формально приходился ей дядей. По воспоминаниям ее племянницы, «Бетти всей душой была еврейкой, она очень хорошо знала древнееврейский язык, могла писать по-немецки еврейскими буквами, и соблюдение религиозных традиций своего народа было для нее счастьем и радостью».

Джеймс Маколи замечает, что для всех Ротшильдов было характерно заботиться о судьбе своих менее удачливых соплеменников, где бы они ни жили. При этом для Бетти общинная солидарность была важнее, чем собственно материальная помощь. В десять лет Эдмон впервые попал в Палестину, куда по поручению родителей его взял с собой в ознакомительную поездку его учитель и доверенное лицо Джеймса и Бетти – Альберт Кон (на деньги Ротшильдов он создал там госпиталь и центр для лечения беременных женщин – оба носили имя Бетти; тогда же им был учрежден фонд для беспроцентных займов и еще один – для финансирования технического образования еврейской молодежи). Другой знаменитый филантроп, сэр Мозес Монтефиоре сказал позднее, что среди всех Ротшильдов именно Бетти инициировала первые инвестиции семьи в Палестину. Опять же ее решением было отправить туда детей, чтобы они на месте почувствовали близость к Земле Израилевой. По возвращении во Францию Альберт Кон, говоря с Бетти, не скрывал своего восхищения ею: «Ваш дом без всякого сомнения достоен титула первого дома Израиля … а вы заслуживаете титула первой леди еврейского народа».

«Я начал мою работу в Палестине много десятилетий назад, потому что я религиозный еврей, – так сказал Эдмон де Ротшильд в разговоре с американским сионистом Абрахамом Голдбергом уже в двадцатом веке. – Если бы не религия, что бы значил для меня Эрец Исраэль?». Впервые этот вопрос ему задала мать.

Со временем Эдмон все больше втягивался в свои проекты в Палестине. В 1880-1890-х годах он еще не рассматривал серьезно идею создания там еврейского государственного образования. В июне 1883 года он писал: «Мне желательно развить там элементы серьезной колонизации таким образом, чтобы подготовить почву для относительно недалекого будущего, когда данный вопрос будет уже в гораздо более зрелом состоянии, чем сейчас». Для начала он хотел купить там как можно больше земли для еврейских колонистов. Первые пионеры вдохновлялись романтическим видением самого пребывания на исконно еврейской земле. Однако Эдмон был убежден, что такой подход не обеспечит долговременного присутствия евреев в Палестине. Он считал, пишет Джеймс Маколи, что там необходима полная агрономическая перестройка на манер промышленных плантаций на юге Франции и в ее алжирских владениях. Это была технократическая перезарядка и нередко принудительный социальный инжиниринг – все во имя главной идеи.

Во-первых, Ротшильд пригласил из Франции известного эксперта, выпускника лучшей во Франции агротехнической высшей школы, Ecole Nationale Superieure d’Horticulture de Versailles, Жюстена Дюгура, с опытом работы в Египте и Алжире. Во-вторых, он потребовал переселения в Ришон-ле-Цион, небольшую колонию, основанную в 1882 году членами движения Hovevei Zion, группы пионеров из другого сионистского движения – Bilu, физически более крепких и знакомых с тяжелой работой. Для выполнения этого требования понадобилось голосование, и «старожилы» колонии выразили свое согласие. Пришли первые успехи. Под руководством Дюгура, выписавшего из Франции специальный бур, способный достигать глубину в 80 метров, и после двух месяцев борьбы с каменистым грунтом в Ришон-ле-Цион был сооружен первый колодец – и так они решили вопрос с водой. Барон возликовал и отправил в колонию очередной заем в 50 тысяч франков, вдвое превышавший сумму, которая была выделена раньше. На эти деньги построили большой общинный дом на холме, а окружающие его пустыри засадили лимонами, виноградом и апельсинами. Вдоль единственной улицы появились шелковицы. Казалось, дела пошли на лад.

Тут-то и грянул кризис. Основатели Ришон-ле-Цион не смогли внести очередной платеж за моргидж, взятый при покупке земли, и к тому же их постиг неурожай. Тогда Эдмон выплатил все долги – и стал полновластным собственником колонии.

Джеймс Маколи рассказывает: «Обретя полный контроль над Ришон-ле-Цион, Зикрон Яаков и Рош Пина – продолжая покупать новые земельные участки и строить новые колонии в регионе, – Эдмон исходил из типичного французского патернализма, противопоставлявшего его колонистам, которых он поддерживал. Он учредил структуру управления по принципу сверху-донизу, копировавшей ту, с помощью которой французские власти вели дела в своих колониях в Северной Африке и Южной Азии: его эмиссары были элитой – они держались отдельно и отдавали приказы колонистам, которые считались наемной силой. От колонистов требовалось выполнять их приказы и верить в то, что в их жизни наступит улучшение». По словам историка Саймона Шамы, эти колонисты «должны были стать глиной, из которой лепились трудолюбивые и хозяйственные кадры еврейских земледельцев, в то время как человеческая скверна изолировалась и отбрасывалась». Позднее, в 1899 году, сам Эдмон де Ротшильд, выступая перед колонистами Ришон-ле-Цион, сказал: «Я не пришел к вам на помощь из-за вашей бедности и страданий, ибо тогда в мире хватало подобных мест… Я сделал это, потому что смотрел на вас как на творцов возрождения Израиля и столь дорогого для всех нас идеала, священной цели возвращения детей Израиля на землю своих предков».

Земля предков… Одним из способов доказать присутствие евреев в древней Палестине было развернуть на ее территории археологические раскопки. Эдмон уделял этому огромное внимание. Вот цитата из его письма от 1933 года сэру Артуру Гренфеллу Вокопу, английскому верховному комиссару Палестины: «Мне желательно содействовать знанию истории израэлитов путем археологических раскопок… Я бы хотел начать археологические исследования из Иерихона, следуя движению Иешуа (Иисуса Навина) во время его походов и вплоть до разгрома им коалиции царей и завоевания земли. Превыше всего мне хотелось бы сохранить находки, относящиеся к еврейской истории, которые я обещаю оставить в Палестине в избранном для этого месте. Там могли бы собираться ученые и изучать эти находки, что куда легче, чем если бы они были увезены отсюда и разбросаны по всему миру».

Когда Эдмон и его жена Адельгейд приезжали в Палестину, они тратили на посещение мест потенциальных раскопок не меньше времени, чем на визиты в растущее количество еврейских колоний. «Барон ожидается здесь к 10 февраля [1914 года], – сообщал в Париж его сотрудник из Иерусалима. – он будет счастлив, потому что мы нашли могилы из некрополя Давида». И еще через две недели: «Барон велел мне купить весь Офель (вершина горы), чтобы продолжить там раскопки Силоама; он очень стремится откопать крепость Давида… В нашей собственности окажутся большой участок древней стены, лестница Неемии и внутренний водовод Езекии». Эдмон захотел даже купить и восстановить Стену Плача, самый священный символ еврейства в Иерусалиме. Сначала казалось, что ему это удастся. Турецкий mutessarif (губернатор) дал согласие продать ее за 700 тысяч франков. Однако против этой сделки выступил не кто иной как главный раввин сефардской общины, утверждавший, что в ответ мусульмане могут устроить резню евреев. Уже после окончания первой мировой войны и введения Мандата Ротшильд обратился с тем же предложением к английским властям, но они отказали ему наотрез.

Еще одной целью барона при основании его колоний было возродить язык древних евреев. Как пишет Джеймс Маколи, он полагал, что колонисты в Палестине претворяют в жизнь новое еврейское будущее и, как таковых, их следовало заставить выучить язык этого будущего – современный иврит – и научить говорить на этом языке. «По мере того как колонии Ротшильда развивались, его администраторы учредили там школы и дополнительно к религии ввели предметы, такие как математика, наука, география и история, причем с учебниками, которые на деньги барона закупались во Франции». И более того – как сам Ротшильд, так и его жена Адельгейд приложили немалые усилия для создания собственно ивритской культуры в Палестине. Заметим, что первый учебник иврита был написан и опубликован двумя учителями, входившими в колониальную администрацию. Именно Ротшильд взял затем под свое крыло Элиэзера Бен- Йехуду, бывшего жителя Ришон-ле-Цион, и стал спонсировать его работу над «Полным словарем древнего и современного иврита» (публиковавшимся, между прочим, с 1910 по 1959 год, когда вышел его 18-й том, через 36 лет после смерти составителя). Кроме того, Ротшильд оплачивал аренду помещения для ивритской библиотеки Бен-Йехуды в Иерусалиме и жалованье библиотекаря, а еще и выпуск газеты на иврите HaZvi (Газель), которую также издавал Бен-Йехуда.

Двадцать одна – ровно столько еврейских колоний, основанных Эдмоном де Ротшильдом, насчитывалось в Палестине в 1899 году. Их совокупная площадь равнялась примерно 276 тысячам акров (1117 тысяч кв.км.). Там жили и работали более 5 тысяч человек. Это было около 70% всей земли, принадлежавшей евреям в Палестине. За 7 лет в создание и развитие этих колоний было инвестировано миллион шестьсот тысяч фунтов (в пересчете на сегодня почти 267 миллионов). Все же колонии не смогли стать независимыми экономически. Поэтому в 1899 году Ротшильд передоверил управление ими Jewish Colonization Association (организации, созданной другим крупнейшим филантропом, бароном Морисом де Гиршем), и выделил ей 15 миллионов франков на дальнейшее строительство и развитие поселений. Джеймс Маколи резюмирует, что колонии «вне всякого сомнения показали, что Эдмон – и сионистское движение – были решительно настроены, дабы продемонстрировать, как евреи, при правильном субсидировании, способны жить и процветать на Земле Израилевой».

***

В 1919 году Эдмон де Ротшильд впервые встретился в Париже с Исааком Найдичем, сионистским лидером и основателем Keren Hayesod, организации, занимавшейся сбором средств для еврейского национального очага в подмандатной Палестине. После смерти Найдича в 1942 году Сионистская организация Америки опубликовала его воспоминания о бароне и дружбе с ним. Значительное место в них уделено Теодору Герцлю (умер в 1904 году).

Вот что рассказал Ротшильд: «Когда он объяснил мне свою идею о созыве [Сионистского] конгресса и начале массовой агитации среди евреев и неевреев за создание еврейского государства, я испугался. Я подумал, что эта дорога опасная. Я также подумал, что она будет нелегкой из-за вероятных изменений в отношении турецкого правительства к нашим усилиям. И кроме того я подумал, что это нанесет вред благосостоянию евреев повсюду в мире… История показала, что прав был Герцль, а не я. Нешумная работа не дала бы нам далеко продвинуться в Палестине».

Как видим, взгляды Эдмона на будущее Палестины со временем изменились. Как отмечает Джеймс Маколи, «они становились все более амбициозными, особенно после начала Первой Мировой войны… Возникла редкая возможность избавиться от контроля Османской империи над Палестиной». Хаим Вейцман, уже тогда видный деятель сионистского движения, после встречи с Ротшильдом в Париже в декабре 1914 года писал своей жене: «Барон был великолепен. Он готов идти до конца. Мы проговорили пять часов… Он хочет государства, и не меньше».

Опять же цитата из Эдмона де Ротшильда, согласно воспоминаниям Исаака Найдича: «Если Герцль придумал и разработал политический сионизм, то я помог ему на практике своей работой в Палестине, так как он мог сослаться на факт, что евреи уже продемонстрировали способность стать землепашцами и строителями на родной земле». Сионистская идея стала политически возможной только благодаря им обоим. Если бы это делал только один, то скорее всего сионизм так и остался бы утопией, где-то на пересечении красивой иллюзии и далекой мечты.