Posted by Создание и последующая деятельность её стали возможными в связи с занятой тогда правительством США официальной позицией – не признавая Советской России дипломатически и не развивая торгово-экономических отношений с ней на официальном уровне, не препятствовать частным американским компаниям, проявляющим интерес к установлению торгово-экономических отношений с советскими торгово-промышленными организациями и ведомствами, деятельности в этом направлении.
Вот в поисках такой частной компании тогдашний руководитель Амторга Саул Брон забрёл в 1928 году в город Детройт, что в Мичигане. Гуляя по городу, он обратил внимание на грандиозное элегантное 30-этажное здание в центре города. Это был Fisher Building, построенный в 1928 году архитектором Альбертом Каном по заказу братьев Фишер, после того как они продали свою кузовную компанию General Motors.
Он, конечно, поинтересовался, кто является автором-архитектором такого здания. Оказалось, архитектурно-строительное бюро Альберта Кана. (К слову, впоследствии в Москве было построено несколько высотных зданий a la Fisher building. Они были спроектированы Каном, но вся документация была подписана тогдашним – 1950-х годов мэром Москвы). Альберт Кан – выдающийся проектировщик своего времени разработал технологию, позволяющую проектировать огромный завод за несколько месяцев и такими же темпами его строить. Разумеется, вернувшись в СССР, Брон немедленно доложил об этом архитектурно-строительном феномене И. Сталину. Тот, как и Брон, весьма заинтересовался работами Бюро А. Кана.
И уже в апреле 1929 года между Бюро и Амторгом был подписан что называется “пробный” договор на строительство Сталинградского тракторного завода. Бюро Кана брало на себя обязанности не только проектировщика, но и генерального подрядчика строительства и поставщика оборудования. Поскольку в СССР не было промышленности, способной изготовить необходимые составные части завода, то весь завод, как теперь говорят, “под ключ” произвели в США. За полгода Сталинский тракторный завод был спроектирован, изготовлен, доставлен морем в СССР и собран в необходимом месте! Советское руководство было в шоке от подобных темпов строительства, поэтому сразу же – в феврале 1930 года – Альберту Кану предложили новый контракт. В его рамках бюро Кана становилось главным консультантом советского правительства по промышленному строительству. Теперь от американцев требовалось построить “большую группу заводов”. Стоимость контракта – $2 млрд (или $250 млрд. в современных ценах). В 1930 году в Москву прибыл филиал бюро Кана: 25 американских инженеров во главе с Морисом Каном, братом Альберта. Если в головном офисе в Детройте, который также был задействован в проектировочных работах, работало порядка 400 человек, то в московском «Госпроектстрое-1», созданном специально под команду Кана, их было около 1500 человек. На тот момент московское отделение Бюро Кана было самым крупным архитектурным бюро мира. Между 1929 и 1932 годами Бюро Альберта Кана спроектировало и организовало строительство порядка 525 объектов. За три года работы через офис Кана в Москве прошло около 4000 советских молодых специалистов. Альберт Кан не мог понять подобной текучки кадров, в письмах к брату он возмущался, что в любой другой стране подобная кадровая политика давно бы обанкротила компанию. Не успеешь обучить молодого архитектора основам профессии, как он тут же пропадает, а на его место опять приходит совсем “зеленый” кадр, который ничего не умеет. Кан не мог понять, что текучка была намеренной. Советский Союз использовал этот офис как курсы повышения квалификации. Стояла задача перенять опыт, обучить как можно больше молодежи. Ведь никто не собирался пользоваться услугами американцев вечно, каждый день работы бюро оплачивался в твердой валюте, а каждый добытый Сталиным доллар стоил жизни советских граждан.
Тем не менее, был момент, когда Советскому правительству стало нечем платить за услуги Бюро Кана. Не дождавшись платежей в течение некоторого времен, Кан заявил, что он вынужден свернуть все работы в СССР и отправить своих специалистов домой. В течение очень короткого времени И. Сталин решил действовать “старым казачьим способом”, которым советская власть уже пользовалась неоднократно в прошлом, и принял беспрецедентное решение: продать некоторое количество принадлежавших ещё царской России художественных ценностей. Так ещё на заседании Политбюро от 16 августа 1928 года было принято решение о создании комиссии для “срочного выделения для экспорта картин и музейных ценностей на сумму 30 миллионов рублей”.
По официальной версии, которая при советской власти излагалась во всех учебниках истории, музейные ценности распродавались, чтобы провести индустриализацию. Главной жертвой оказался Эрмитаж. Всего из залов и запасников этого музея было отобрано для вывоза за границу 2880 картин, 350 из которых считаются произведениями значительной художественной ценности, а 59 являются шедеврами мирового значения. Среди них – работы Яна ван Эйка, Тициана, Рембрандта и Рафаэля. Кроме живописи из Эрмитажа распродавали художественное серебро, бронзу, нумизматические коллекции, византийские эмали.
Тогдашний министр финансов США Эндрю Меллон тайно купил 25 шедевров Эрмитажа. Об этом стало известно только в 1934 году, когда Меллона обвинили в уклонении от налогов (Это очень страшное в США обвинение). Тогда ему пришлось расстаться с большей частью своей бесценной коллекции и передать её в Национальную художественную галерею в Вашингтоне. Только картин Рембрандта в Галерее сегодня больше сотни, а в Эрмитаже их несколько, а в Пушкинском музее в Москве всего две.
Под эгидой Наркомпроса в Ленинграде было создано специальное агентство “Антиквариат”. Чтобы продолжить варварскую акцию, которая продлилась пять лет, и фактически стала разбазариванием ценностей огромного культурного значения.
К постоянным покупателям эрмитажных картин относился Галуст Гюльбенкян. Тонкий ценитель искусства, основатель фирмы “Ирак Петролеум” еще в 1928 году во время переговоров по нефти составил список из 20 эрмитажных картин, предложив за них 10 млн. руб. В 1929-30 годах нефтепромышленник выкупил ещё большое количество полотен Эрмитажа. Большинство из этого собрания царских ценностей хранится сегодня в Музее Галуста Гюльбенкяна в Лиссабоне.
Но вернёмся в Челябинск, который перед самой войной стал крупнейшим промышленно-индустриальным центром СССР. С началом войны город быстро перестроился на работу для фронта. В частности, Челябинский тракторный завод превратился в “танкоград” – крупнейшее в стране предприятие по производству танков. Город нуждался в трудовых руках и с удовольствием принимал эвакуированных.
А люди, вынужденные покинуть свои родные места, оккупированные немецкими фашистами, с удовольствием туда ехали. Так туда попал и я с мамой.
До войны мой отец работал главным инженером электростанции в белорусском Могилёве. Там же родители и жили. Но родился я в Минске, примерно за 3 месяца до начала войны. Через несколько дней после моего рождения мы с мамой уехали в Могилёв, где и застала нас война. Мой отец, понимая, что немцы оккупируют Могилёв буквально в течение нескольких дней, решил вывести электростанцию из строя. Но не навсегда, например, каким-либо взрывом, а так, чтобы потом её можно было возвратить в рабочее состояние. Как опытный инженер он решил снять “генератор собственных нужд” – небольшую электромашину, без которой электростанция не может работать, отвез её в окрестный лес и закопал в укромном месте. После чего вернулся в город и ухитрился раздобыть поезд, куда усадил семьи всех работников станции, включая свою, и отправил их подальше от приближающегося супостата. А сам пошёл в армию.
Его почему-то определили в кавалерийскую часть. Он всеми силами старался “освоить лошадь”. Но через месяц-два у него обнаружилась открытая форма туберкулёза. Командование решило его списать из армии и отправить главным энергетиком военного завода в Нижний Тагил (“Там ты принесёшь значительно больше пользы, чем у нас в кавалерии”), где он проработал порядка двух лет, каждый день проклиная всё на свете и жалея, что его отправили из армии. По несколько раз в день при любой неисправности электрооборудования, а оно часто портилось из-за постоянной работы на износ, его, тем более беспартийного, грозились расстрелять. “Лучше было б погибнуть, как герой в бою, чем вот так, как “саботажник и изменник Родины”, – думал он каждый раз при очередной угрозе.
А мы с мамой очень медленно добирались до Челябинска, где уже жила семья её родного брата. Несмотря на героический упорный труд “всё для войны” и неоценимый вклад трудящихся Челябинска в дело победы над врагом, город обеспечивался плохо, очень плохо. Город испытывал серьезные продовольственные трудности из-за резкого роста населения (эвакуация) и снабжения фронта. Голод был скрытым, выражался в карточной системе, нехватке продуктов и массовой дистрофии. Тогда говорили, что распространилось воровство маленьких детей, из которых, простите за натурализм, делали котлеты. Даже в 1944 г., когда уже была видна победа.
Под эту “акцию” видимо попал и я, тогда ужe трёхлетний. Мама выпустила меня погулять на улицу. Судя по всему, погода была прохладная, и мама надела на меня цигейковую шубку. Ко мне подошла женщина (отчетливо помню, это моё первое воспоминание в жизни, которое я помню до сих пор), заговорила со мной и предложила пойти с ней. И я пошёл! Я уже тогда был, наверное, не из робкого десятка и не знал, что нельзя идти с чужими людьми. Как долго мы шли я не помню, но в какой-то момент женщина решила бросить меня. Может, потому что показался ей худым и не очень подходящим для её целей, может, по другим причинам, но она привела меня на какую-то поляну с только начавшей зеленеть травой, сняла с меня шубку, посадила на траву и ушла. Поляна спускалась вниз и заканчивалась белым заборчиком. Через некоторое время за заборчиком показались несколько детей и стали бросать в меня камни. Но я сидел далеко от них и камни до меня не долетали. Ещё через некоторое время там показалась женщина (потом выяснилось, что это была воспитательница детского садика, который был за забором) и отогнала детей. Я до сих пор отчётливо помню и траву, и заборчик, и детей, которые бросали в меня камни. Потом эта женщина пришла и забрала меня в садик. Я помню, как она кормила меня чем-то вроде сметаны. Потом пришла моя тётя, жена маминого брата, и забрала меня. Кто кого разыскал – сотрудники детского сада тётю или тётя меня – я не знаю. Но жив остался. И тогда никому не пришло в голову рассуждать по каким причинам…
P.S. Могилев был освобожден от немецко-фашистских захватчиков 28 июня 1944 года, через три года после того, как немцы его захватили. Почти сразу туда же вызвали моего отца. Он приехал, отыскал в лесу спрятанный им генератор собственных нужд, привёз его на станцию, установил на прежнее место. И электростанция снова заработала.
2
1961 год, лето, Минск.
В Минск я приехал в 1947 году. Когда родителям, жившим тогда в Свердловске, захотелось жить в родных краях, поближе к “малой родине”. Мне было 6 лет. Отцу дали работу в городских электросетях и предоставили комнату в бараке на территории 1-й городской электростанции, которая тогда располагалась на месте нынешнего цирка. К тому времени у меня была сестра, и вот мы вчетвером жили в маленькой комнате, в которой было всё: от кроватей до мусорного ведра. Горячую воду и еду грели на электроплитках. Благо, электричество нам ничего не стоило. Мыться капитально ходили в станционные душевые. Там было сколько угодно горячей воды и всё за бесплатно.
В школу я пошёл #42, тогда, кажется, лучшую в Минске. Она была через дорогу по диагонали, переходили через главную улицу города. Тогда она называлась Советская. Потом эту улицу много раз переименовывали. Сегодня – это Проспект Независимости. Тогда по ней гордо ходили городской трамвай #1 и грузовые трамваи, которые подвозили торф – топливо для “нашей” тепловой электростанции.
Первой в моей жизни школьной отметкой была четвёрка. По поведению. За что, не помню. Но помню, что тогда родителей вызвали в школу. С тех пор мои родители приходили в школу ещё 10 раз. В конце каждого учебного года получать похвальные грамоты и серебряную медаль.
Во время Великой Отечественной войны город был практически полностью разрушен (например, на улице Советской уцелели только десять домов). Из известных своей архитектурой довоенных зданий сохранились только Дом Правительства, здание ЦК компартии Белоруссии и Центральное здание Академии наук с колоннадой.
Mы, особенно пацаны всех возрастов, любили бродить по развалинам, смотреть на жалкие остатки прошлой мирной жизни, иногда что-то подбирать, показавшееся нам интересным, иногда даже покопать. Однажды во время перемены во дворе школы вдруг раздался несильный взрыв. Это кто-то из мальчишек увидел полузакопанную в земле длинную трубочку и решил её достать. Трубочка оказалась старой школьной ручкой с заложенным в ней небольшим количеством взрывчатки. Один из копателей остался без пальца.
С тех пор повсеместно последовали строгие указания не гулять по развалинам и уж, конечно, ничего не копать. Но эти строгости, наоборот, каким-то образом подстрекали нас к новым “изысканиям”. O, сколько раз я, мальчишка, видя остатки-осколки прежней жизни, переживал за тех людей, которые когда-то здесь мирно жили и уж, конечно, никому не желали её испортить, а то и прервать!
Потихоньку развалины начали исчезать, появились новые здания, главным образом, жилые. Отцу дали комнату в новом 8-квартирном доме на ул. Сторожевской. Вторую комнату этой квартиры отдали гл. инженеру Минских электросетей. Главный инженер жил один, так что нам ещё очень повезло с соседом по коммуналке.
Я пошёл в новую школу. Школа #27 была новая во всех смыслах: её построили и открыли за два года до того. Здание было маленькое двухэтажное, поэтому младшие классы учились в три смены, а старшие в две. Сторожёвка – был довольно известный в Минске район. Недалеко по одну сторону от школы были пивзавод и хлебозавод, а по другую – оперный театр. Мы жили в начале Сторожёвской. После начала нашего квартала почему-то начиналась другая улица – Захарова. На углу находился известный в стране радиозавод. Говорили, что его основу заложили перед войной, когда Латвия отошла к СССР и с Рижского радиозавода (ВЭФ, “Спидола”) вывезли в Минск часть оборудования. Если пройти по Захарова минут 10, то её конец упирался в Круглую площадь, потом её стали называть площадь Победы. Это уже самый центр города.
Сегодня вся Сторожёвка считается центром Минска, недалеко Дворец Спорта, Троицкое предместье и гостиница “Беларусь” – одни из главных примечательностей города. Сегодняшняя Сторожёвка славится относительной дороговизной недвижимости и прекрасным видом на реку Свислочь.
Наша школа была мужская, а недалеко – школа #28 – женская. Чуть дальше – школа #44 – единственная в Минске белорусская. А ещё подальше – бесчисленные улочки частных домов, почти нетронутых войной. В них жили и те, кто победнее, и те, кто побогаче.
Огромным достоинством нашей школы был её директор Павел Александрович Чулицкий, учитель географии, Заслуженный учитель школ БССР. Что было в то время большой редкостью. Поговаривали, что он был сыном священника, что звание получил ещё до войны по какой-то ошибке партначальства. Но в нашем понимании он был достойнейшим учителем и человеком. Много знающий, интеллигентный, он с уважением относился к каждому ученику, многое им прощал. Или делал вид, что не замечал.
Школа наша была очень хулиганская. Было много “детей войны”, тех, кто родился ещё перед войной, не учился во время войны, потом по много лет “сидел” в одном и том же классе, а кровь у них бурлила совсем не по-детски. Но я не помню, чтобы он кого-либо исключил из школы, а тем более, отправил в колонию. С другой стороны, после всемирного фестиваля молодёжи в Москве 1957 года, мы, насмотревшись тогда прямых передач, наглядевшись западной молодёжи, взяли и сплясали на новогоднем вечере рок-н-ролл. Это было уже глубоким идеологическим нарушением того времени. Но Павел Александрович сделал вид, что он ничего не видел и, разумеется, никого и никак не наказал.
(Через много-много лет, уже живя совсем в другой стране, я прочитал воспоминания какой-то женщины из Минска об утре 22 июня 1941 г. Когда стало известно, что началась война, почти все дети побежали в свои школы. Директором той, куда прибежала она тогда ещё девочка, был П.А. Чулицкий. Он уже был там, как всегда, элегантно одетый, и отдавал распоряжения. В частности, что должны делать еврейские дети и их семьи).
И ещё эпизод из моей школьной жизни, связанный с “нашими” хулиганами. Я хорошо помню, как низко опустив голову в натянутой чуть ли ни нос шапке, я ме-е-едленно брёл в школу 13 января 1953 года, когда в газете “Правда” были опубликованы фамилии “врачей-убийц”. Все-таки добрёл. Но хорошо помню, что ни в тот, ни в последующие дни никто меня в школе не дразнил, не обзывал, ни, тем более, не бил. Ни меня, ни других еврейских мальчиков.
А 5 марта того же года Вождь умер. Все плакали, некоторые говорили, что жизнь кончилась. Я не плакал, хотя и понимал, что в такой обстановке лучше плакать, особенно на людях. Тут у меня случилась неприятность. За день до великих похорон в школе должен был состояться траурный митинг и мне – еврею, правда, отличнику и тогда хорошему декламатору на уровне школы поручили прочитать стихотворение. Оно было в виде ленточек, наклеенных на телеграфный бланк, возможно, полученное по телеграфу из Москвы. И я его потерял! В туалете! Уже готовился к любым суровым наказаниям, вплоть до исключения из школы и из пионеров. Но митинг отменили. Их тогда отменили по всей стране. Очевидно, после того, как во время Великих похорон передавили много народу. Конечно, я тогда и не думал анализировать, кто или что было моим спасением. А мне просто повезло, кто распорядился – не знаю.
В 1954 г. В СССР снова ввели совместное обучение. В школу #28 решили отправить “на разбавление” именно мой класс. Но меня и ещё одного-двух мальчиков как отличников оставили в прежней.
Ещё за пару лет до этого отцу дали отдельную квартиру во вновь построенном доме на той же Сторожёвской, но в соседнем дворе. Тоже в 8-квартирном. А в соседнем доме жило несколько семей из бывшего, к тому времени уничтоженного Минского еврейского театра.
А чуть позже судьба свела меня во дворе с мальчиком Бобкой, моим ровесником. Имя его вообще-то было Борис, но все звали его Бобкой. И родители, и большинство жителей его дома. Жители эти были звезды уже несуществующего театра: Абрам Треппель – отец Бобки, Михаил Сокол, Марк Моин и Юдифь Арончик. Все – заслуженные артисты БССР, орденоносцы.
У меня же началась счастливая пора! Я крепко дружил с Бобкой Треппелем. Многие актеры и администраторы бывшего еврейского театра стали работать в других театрах. Это означало, что у Бобки во всех театрах были знакомые – приятели его отца! И даже в цирке!
kackad.press 