ПОД БOГОМ ХОДИM

(Продолжение. Начало в #744)

Сегодня не те мы, что были вчера.

Всему свое время.

Под нами веками зеленеет трава.

Но прошлое вечным бременем

Нам поможет в сложностях мира

Мечту свою отыскать.

Тот лишь бывает очень счастливым,

Кто цель жизни смог понять.

Кто может почувствовать малейшую ложь

В самой великой вере.

То, что посеешь, то и пожнешь.

Думай, когда ты сеешь!

Не помню, уж как мы отыскали Феликса Кривина, кажется, через ужгородское издательство. Мы послали ему пространное письмо о нашем театре и об идее спектакля по его книге. На наше удивление пришел ответ. Не только поддерживающий нашу работу по спектаклю, но и с написанной специально для нас притчей, которую Ф. Кривин предлагал включить в пролог будущего спектакля. С удовольствием привожу этот текст, так как никогда не видел его где-либо опубликованным:

«В одно и то же время в одной и той же стране жили рабовладелец Симонид и раб Эзоп, оба питавшие склонность к литературе. Симонид уже тогда был известным поэтом, которого тираны наперебой приглашали к своим дворам, а Эзоп сочинял свои басни в свободное от работы время, между уборкой хлева и рубкой дров. Возможно, они были знакомы. Возможно даже, безвестный Эзоп приходил к знаменитому Симониду за советом и консультацией.

Симонид. Эх, Эзоп, Эзоп. Ну к чему все эти аллегории? Неужели ты не можешь, как я, открыто славить тирана? И что это за намек: одна ласточка весны не делает? В наших условиях, Эзоп, именно одна ласточка делает весну.

Эзоп. Но, мой господин, что такое эта сама ал-ле-го-рия?

Симонид. Аллегория, Эзоп, это такая двусмысленность, когда можно думать и так, и этак. А это, Эзоп, нехорошо. Хорошо, когда все думают одинаково.

Эзоп. (вздыхает) Значит, не получилось. Видно, оно такое дело…Видно, не каждому дано… Отныне бросаю это занятие, пустое оно, видно…».

Напомню, что это было написано в 1970 г. уже после хрущевской оттепели. Время не сталинское, но и не сегодняшнее. В конце концов, текст окончательно дописали, песни сочинили, танцы и пантомимы придумали. Начались интенсивные репетиции. Они временами были очень похожими на те КВН-ские посиделки, когда хотелось взять трубку телефона и проговорить: “Я, такой-то, этого не слышал и не одобряю”. Что, между прочим, и делал иногда один из членов нашей команды КВН в 1966 году во время посиделок в одной из московских гостиниц.

В центре спектакля – человек и его Бычок, которого он пасет. В центре сценического решения – круг-подиум, по которому по нескончаемой дороге (потому что, круг) идет Человек, пытаясь каждому встречному рассказать сказку про Белого бычка.

А встречные…

То Золушка. “Кто-то же должен продавать волшебные палочки. Бесплатно”.

То Мальчик-с-Пальчик и Царевна-Лягушка, которые безуспешно пытаются решить задачку домашнего задания:

1 волк + 7 козлят = 1 волк.

1 волк + 1 ягненок = ?

То Конек-Горбунок. “Когда хочешь кого-нибудь разбудить, главное – изолировать братьев-разбойников!”

То Спящая Красавица. ” Если ты не Елисей, то какое все происходящее имеет значение?”

То Царь-Горох. “Хорошо смеется тот, кто смеется последним? А кто будет смеяться первым?!”

То Старый Ученый Кот. “Жизнь – это жизнь. Когда мы начинаем трезво смотреть на вещи, мы понимаем, что Ходящий По Морю – это просто-напросто Мореход, а Плывущий По Воздуху – это всего-навсего Воздухоплаватель. А Синяя Птица – это просто Синица, которая у нас в руках надежнее журавля в небе”.

И все, в конце концов, возвращается на круги свои. Возвратился и Человек на свой. “Кто же все-таки, я такой? Иванушка-Дурачок или, может, Кощей Бессмертный?”- в финале вопрошает он.

Мы назвали наш спектакль ”Сказка про Белого Бычка”, дав таким образом изначально понять нашему зрителю, что и после спектакля ничего не изменится, как в той сказке. Про того самого бычка.

Все было почти готово. Но оставалась еще одна неприятная процедура. Утвердить текст спектакля в парткоме. С предыдущими спектаклями с этим у нас никаких проблем не было. Но тут… Уж не помню, как мне удалось не оставлять у них текст, а прийти лично на встречу с кем-то, кого они уполномочили, и зачитать все самому. Конечно, я читал совсем не с теми интонациями и оттенками, без режиссерских указаний и ремарок. В общем, утвердили.

Ажиотаж в городе начался значительно раньше. Билеты добывались всеми возможными путями. Подогревало желающих попасть на спектакль и то, что на нем должен был присутствовать сам Феликс Кривин, который с удовольствием откликнулся на наше приглашение. Для нас же ответственность еще более возрастала, потому что на следующий день, на втором спектакле должны были присутствовать члены конкурсной комиссии какого-то республиканского смотра (смотр уже состоялся, но нам сделали исключение, дожидаясь премьеры), а также отборочной комиссии для Международного фестиваля в Варшаве. Успех был полный. Публика все понимала и реагировала, как мы того и желали. В конце мы подняли на сцену Ф. Кривина, что привело публику в еще больший восторг.

Но на завтрашний спектакль Кривин прийти отказался. Заявил, что не желает подниматься на сцену. Пришлось ему пообещать, что этого не будет. Этот спектакль тоже прошел хорошо. Члены жюри были довольны и наговорили нам много приятных слов. Через день нам объявили, что спектакль должен поехать в Варшаву…

Но… Вечно это “Но”. В зале сидел человек, который пришел на оба спектакля. Который чувствовал по реакции зала, что что-то происходит, но так и не понял, что. “Раз я этого не понял, так и другие не поймут. А раз не поймут, значит, такой спектакль не нужен”, – заключал он в своем отчете. Он был представителем парткома. Решение парткома было кратким и однозначным: спектакль закрыть. Сами понимаете, какие-либо наши разъяснения были излишни.

Театр не закрыли. Меня не уволили. Но крепко предупредили. Эпштейна не предупреждали. Он не был сотрудником института. У меня как раз заканчивался аспирантский срок и меня уже распределили преподавателем на родную кафедру. К тому же уже стало известно, что с осени команда КВН нашего института начнет играть во всесоюзном розыгрыше и Театр миниатюр должен пригодиться. Мне даже, кажется, намекнули об этом, когда я стоял перед ними “на ковре”.

Осенью объявили новый набор и приняли новых артистов. Снова учебные занятия, этюды. Надо было готовить новый спектакль. Но ничего стоящего не было. И не писалось. Решили возобновить “Если ты инженер…”. С некоторыми новыми текстами и почти со всеми новыми исполнителями. Многие бывшие уже окончили институт и уехали, кто куда.

В начале 1972 года я получил от Ф. Кривина большой подарок: его новую книгу “Подражание театру”. Книжка была полна коротеньких аллегорических стихотворных новелл, небольших сценок-диалогов и серий чисто кривинских, ну очень коротеньких и столь же выразительных афоризмов. Основная мысль книги: “Жизнь – это театр, все люди – его актеры, только представление этого театра нельзя повторить на «бис»”.

Я и Алик Эпштейн ознакомили с её содержанием наших артистов, и мы решили делать на её основе новый спектакль. Только поступить наоборот. Стихотворные новеллы использовать в качестве песен-связок между сценками, а сами сценки (кроме одной большой, взятой из книги) написать своими силами. Пригласили некоторых из бывших КВН-щиков помочь нам, пробовали писать сами. Все прежде всего пытались приобрести новую книжку Кривина. Но напрасно, книга нигде не продавалась, и в библиотеках не значилась, хотя в выходных данных моего экземпляра был указан тираж: 15 тысяч. Только через много лет при встрече с Ф. Кривиным он сообщил мне страшную причину того, что произошло. Книжка, уже готовая к продаже, пошла… под нож. В том же Ужгороде, в котором Кривин жил и думал, что там он надёжно спрятался от всех, кто мог быть ему опасен.

Здесь я снова позволю себе отвлечься и рассказать историю, быть может, самую интересную в моей жизни, существенно повлиявшую на меня. Я познакомился с Аркадием Райкиным и его женой Руфь Рома.

Случилось это в мае 1972 года. Ленинградский (тогда Ленинградский) Театр Миниатюр под руководством А. Райкина приехал на длительные гастроли в Минск. В первые же дни их пребывания в нашем городе я разыскал А. Райкина в гостинице и пригласил его к нам в гости. Он незамедлительно согласился. Наша встреча была назначена на утро следующего дня, в актовом зале БПИ. Сообщили об этом узкому кругу нашего театра, но весть об этом облетела всех и уже задолго до назначенного часа все 600 мест в актовом зале были заполнены студентами и преподавателями института. Однако и Райкин пришел не один. Пришли все артисты его Театра. Пришлось срочно “организовывать” для них места в первых рядах. Мы показывали им отрывки из наших спектаклей и несколько миниатюр из концертных программ. Никогда у нас еще не было такой отзывчиво-благодарной публики. Наши невероятные зрители реагировали бурно и непосредственно почти на каждую реплику. А громче и заразительнее всех смеялись Райкин и Рома. Именно во время этого представления родилась фотография смеющихся Райкина и его жены Руфь Рома, которая теперь включается во все книги о нем, в том числе и его автобиографическую. Райкин в жизни редко смеялся.

После показа, который длился больше часа, все, затаив дыхание, ждали, что скажет Райкин. А он сказал всего несколько слов: “Нам всем было очень хорошо. Нам многое хотелось бы вам сказать. Но разговор должен быть профессиональным и… интимным. Поэтому приходите-ка к нам на спектакль, а после спектакля поговорим. И о вас, и о нас”. Понятно, что все мы были на спектакле. А после все прошли за кулисы. Набилось нас в райкинскую гримерную много (только в нашем театре было 29 человек). А стульев, естественно, было мало, и все неестественно стояли. Проблему мгновенно решил Райкин. Он тут же уютно уселся на пол, остальные последовали его примеру.

Разговор в гримерной длился несколько часов, хотя Райкин был очень усталый. Но таков уж был этот человек: пока гости не встали, он и виду не подал, что ему тяжело и невмоготу. Справедливости ради надо уточнить, что разговор наш получился откровенным относительно. Людей в гримерной было много, знакомых и незнакомых. Артисты нашего театра составляли костяк команды КВН БПИ – чемпиона сезона 1970-71 гг., так что и Райкин, и мы были опытными “говорунами” и со знанием эзопова языка, но и не задевать ”ненужные” темы тоже умели. (Каюсь, моё влияние и мои воззрения несколько передались и им). А потому, все по-настоящему откровенные (по моему ощущению) беседы у меня с Райкиным и Рома произошли потом, в гостинице. Там было много всего. Мне даже удалось ему помочь. Он тогда искал кого-нибудь, кто знает венгерский язык, а у меня как раз в Минске была родственница, мадьярка по происхождению. Я их свёл, и она таки помогла.

Рассказывал он мне и о своих взаимоотношениях с цензорами. У Райкина всегда был свой внутренний цензор, который останавливал его именно на той грани, которая ему могла быть дозволена. Он всегда чувствовал “черного человека в костюме сером” рядом с собой. “Сочиняем ли мы очередную миниатюру, репетируем ли песенку, выступаем ли на сцене – перед нами маячит его зловещая тень”, – говорил Райкин в одном из интервью. Естественно, он не имел в виду какого-то конкретного человека, это собирательный образ тех, кто постоянно и непрестанно травил его. Справедливости ради должен отметить, что тепло вспоминал Райкин про тогдашнего ленинградского цензора, помогшего Райкину спасти не одну фразу и шутку. Впоследствии, уйдя на пенсию, он был какое-то время заведующим литературной частью в театре Райкина.

А первый инфаркт ударил Райкина довольно скоро после гастролей в Минске. Тогдашний заведующий отделом культуры ЦК КПСС, в свою бытность – один из душителей культуры, будучи секретарем ЦК партии Белоруссии, Б. Шауро, принимая у себя в кабинете на Старой площади А. Райкина, сказал, глядя ему прямо в глаза: “Что там “Голос Америки” или Би-Би-Си! Стоит в центре Москвы человек и несет антисоветчину!” И это сказал не кто-нибудь, а человек, направлявший развитие культуры в стране! Лично я никогда “не держал его” за умного человека, слышав от своих знакомых о его деяниях по отношению к белорусской культуре и ее деятелям. Я слушал иногда далеко не умные речи из его уст и был очень удивлен, когда именно его направили на повышение: “бросили” именно на культуру целой страны. Ну, а ”Заставь дурака богу молиться…”. В этот утренний момент А. Райкин отчетливо понял, что далее продолжать работу трудно, если вообще возможно. Организм среагировал мгновенно: прямо из шауровского кабинета Райкина увезли в больницу с тяжелым инфарктом.

(Продолжение следует)