Posted by Каждое воскресенье мы ходили с ним в театр, иногда в цирк. Бесплатно! По контрамаркам! Или просто, прошмыгнув под поднятой на мгновение повыше рукой билетера! Пропускали нас, правда, с одним условием: заходить в зал, когда уже гасится свет, и садиться на свободные крайние в ряду места. И по сегодняшний день крайние справа места (если смотреть на сцену) в 6-7 ряду партера для меня – самые любимые.
В антрактах мы с Бобкой бежали за кулисы. Заходили в гримерные, разговаривали с артистами. Как сейчас помню, шёл спектакль “Это было Минске” об убийстве подпольщиками гауляйтера Белоруссии Кубэ. Его играл Народный артист СССР Владимир Владомирский. А мы осмелились подойти к нему во время перерыва. Судя по всему, он находился в образе. Но при виде двоих детей его “свирепое” лицо разгладилось, подобрело и он минут 15 разговаривал с нами как добрый дедушка. А потом, взглянул на часы и сказал: “Ребята, мне пора”. И тут же стал выглядеть, как гауляйтер. Или Роман Филлипов, один из любимейших артистов страны (киноартистов). Он всегда встречал нас с шутками-прибаутками. Нам разрешали бродить за кулисами. До сих пор запах кулис, такой особенный и неописуемый, один из моих самых любимых запахов. Когда в середине 1980-х я после долгого-долгого перерыва снова попал за кулисы театра (Это была тель-авивская “Габима”, куда я пришел со своим студентом в качестве руководителя его дипломной работы.) и поднялся на колосники (т.е. под потолок), то вдруг почувствовал такой знакомый и любимый запах. На глаза навернулись слезы. Тогда главный машинист сцены, который сопровождал нас, сказал моему студенту, что пока он будет работать над своим проектом (а это было месяца полтора), он может приходить в театр каждый день. Ох, как я ему позавидовал! Но, увы, студент ни разу не пришел на спектакль, он не любил театр. Я ему это простил только через несколько лет, когда он, служа во флоте, стал главным инженером подводной лодки.
Но во времена Бобки – это было только началo моей продолжающейся до сих пор всепоглощающей любви к театру. Уже когда мы учились в старших классах, в нашей школе появился новый учитель по военной подготовке – Яков Исаакович Якубовский, ветеран войны. Как он нас учил военному делу, не помню.
Но до войны он учился в театральном вузе. Вуз не удалось окончить. A приверженность к театру осталась. И он решил поставить спектакль с нами-учениками в качестве артистов. Школа наша, как я уже отметил, была маленькая, но на втором этаже был большой актовый зал. Там мы проводили перемены. Там проводились все собрания и школьные вечера. В дальнем конце зала построили помост, на нём сидел президиум во время общих собраний, на нём выступали исполнители на всех концертах, его Яков Исаакович решил использовать в качестве театральной сцены. Построили декорации из всяких подсобных материалов и предметов и усиленно репетировали. Если честно, уже не помню, о чем спектакль, но репетировали мы самозабвенно и неистово. Где-то на середину мая были назначены два премьерных спектакля. И, как назло, буквально накануне премьеры я сильно потянул ногу и почти не мог ходить. Мои “коллеги-артисты” решили приходить за мной и чуть ли не на руках приводить-приносить на спектакли. А там откуда-то появлялись силы передвигаться и играть, как ни в чём не бывало.
Уже значительно потом я узнал об этом необыкновенном свойстве играющих физически преображаться, забывать о недугах, о возрасте, когда они на сцене. Однажды я ехал на троллейбусе и вдруг он остановился чуть ли на середине перекрёстка центрального проспекта и улицы, ведущей к главному драмтеатру Минска им. Я. Купалы. Все пассажиры прильнули к окнам посмотреть, почему вдруг остановился троллейбус. Картина в окнах была почти нереальная. Десятки “единиц” транспорта остановились, чтобы дать перейти проспект очень медленно и с трудом идущему человеку. А вечером я увидел его на сцене театра, лихо отплясывающего белорусский танец “Лявониха” в спектакле “Павлинка”. Это был Владимир Дедюшко, впоследствии Народный артист СССР. Можно привести множество подобных примеров, и не только с Народными.
Но вернёмся в лето 1961 года, в Минск.
В начале 1950-х годов было принято решение о коренной реконструкции города, в том числе к 1952 году был спроектирован проспект Сталина, который проходил по более широкой и спрямлённой трассе. Часть проспекта была построена в классическом “сталинском” стиле, который лично мне категорически не нравился. Хотя многие специалисты считали, что “он несёт импульс триумфального соцреалистического социально-утопического стиля, который расцвёл после победы в Великой Отечественной войне, – такой идеальный город-парадиз, буквально восставший из пепла”. Строительство здесь успели закончить до 1955 года, когда в СССР началась кампания по борьбе с архитектурными излишествами. Может быть, именно с этим участком Проспекта и связано мое довольно равнодушное отношение к городу, в котором я прожил более 30 своих самых цветущих лет. В таком же стиле были отстроены и несколько пересекающих Проспект улиц. Одной из самых интересных оказалась ул. Комсомольская.
Это улица в историческом центре Минска. Проходит от улицы Немига до улицы Кирова, где упиралась в главный минский стадион “Динамо”. Была известна с XVI века. Старейшее название улицы – Фелицианская, было дано по часовне иезуитского костёла, где хранились мощи святого Фелициана, покровителя города. В начале XIX века улица, до этого бывшая кривой и узкой, была выровнена по регулярному плану. В 1866 году переименована в Богадельную по расположенной на ней городской богадельне. Современное название получила в 1922 году в честь комсомола. В районе улицы Немига она почти не была разрушена и сохранила свой исторический и своеобразный облик. А второй её конец после Проспекта был разрушен и отстроен заново вот в те “сталинские” времена. Участок от Проспекта до стадиона сегодня имеет бульвар посередине улицы. По обе стороны построены дома (считалось, что для сотрудников КГБ), с просторными квартирами и высокими потолками. В одном из зданий находился Клуб им. Дзержинского с уютным концертным залом. Именно в нём обычно проводились концерты приезжих еврейских артистов. Посередине бульвара установлен памятник Дзержинскому (скульптор – тогдашний главный ваятель Белоруссии Заир Азгур). Вот именно по этой части улицы Комсомольской, по правой стороне улицы я и шёл от Стадиона в середине приятного летнего дня 1961 года.
Впереди меня, метрах в 8-10 шла какая-то женщина. И вдруг…
Почти посередине, между нами, с крыши дома, огороженной балюстрадой, упал кирпич. По-моему, женщина, идущая впереди меня, даже этого на заметила. Я же удивлённо остановился, посмотрел наверх в сторону крыши. Ничего, буквально ничего, и никого я там не увидел. А потом, продолжая идти, в первый раз в жизни подумал: “Наверное кто-то там наверху направил этот кирпич именно между нами. Значит, жизнь не только в наших руках!..”
3
1966 год, кажется, осень, НИИТАвтопром, Минский филиал
В июне 1963 года я окончил Белорусский политехнический институт (БПИ), г. Минск по специальности “Электрификация промышленных предприятий и установок”, получив квалификацию инженера-электромеханика. Вообще-то эта специальность включает две специализации: электропривод и автоматизация промышленных установок; электроснабжение промышленных предприятий. Электроснабжение я никогда не любил и посвятил свою профессиональную инженерную деятельность, а это более 40 лет, первой части своей специальности. И хочу отметить, что всё это время было для меня большим удовольствием в работе, я сделал, на мой взгляд, много интересного в этой области инженерии.
Правда, у меня много лет были разногласия с отцом, который хотел, чтобы я пошёл именно по его стопам, т.е. как инженер-электрик: электроснабжение и электрификация. Хочу отметить, что были времена, когда в нашей семье Плакс было 16 специалистов в области разных приложений электричества. Сегодня – только один.
Распределили меня на работу в Минский филиал Научно-исследовательского и технологического института автомобильной промышленности (НИИТАвтопром). Головной институт находился в Москве. Распределение прошло не совсем гладко, хотя я шёл на него одним из первых. Присутствующий на распределении начальник отдела кадров НИИТАвтопром категорически отказывался меня взять, не приводя на то веских причин. Пока присутствующая там же зам. начальника отдела кадров БПИ не поставила ему ультиматум: или меня, или никого.
Наш минский филиал занимался исследованиями и проектированием литейных машин для производства в автомобильной промышленности. Меня определили в конструкторский отдел, в котором работали специалисты по электрической и гидравлической автоматизации машин. Нашим электрическим сектором руководила Елена Павловна Кудрявцева. Выпускница МЭИ, отличный специалист своего дела, она ещё отличалась прекрасным отношением к своим сотрудникам, особенно молодым специалистам. Вместе со мной в тот год прибыло ещё таких 4: одногруппник по институту Валера Беляев, двое ребят, присланных из Баку и один – из Кишинёва.
С одним из присланных из Баку у меня однажды произошёл довольно забавный случай. Нас послали вместе в командировку в г. Горький. Мы приехали на день раньше и пошли осматривать город. На “стрелке”, в месте, где Ока впадает в Волгу, повстречали двух девушек. Азербайджанская кровь моего товарища тут же забурлила, и он стал с ними усиленно заигрывать. Так как я тоже был темноволосый, одна из них спросила:
– Вы что, братья?
– Близнецы, – ответил он.
– Однояйцевые?
– Зачем обижаешь? – расстроенно отреагировал тот.
Институт наш располагался по началу на территории Минского автозавода, это на южной окраине города. Туда было тяжело добираться, но “как молоды мы были!”. Работа моя там была весьма интересная, рядом с нами работали несколько достаточно квалифицированных и изобретательных специалистов, так что мы многому от них научились. Часто могли и просто поговорить на любые темы.
В ноябре 1963 г., буквально через пару месяцев после начала нашей работы, мир и нас конечно, всколыхнуло убийство президента США Джона Кеннеди. И тут вдруг оказалось, что я знаю об этом несколько больше, чем мои коллеги. Дело в том, что по подозрению в убийстве был задержан Ли Харви Освальд – американец, который за несколько лет до этого работал на Минском радиозаводе, о котором я упоминал выше, а жил он дверь в дверь с моей двоюродной сестрой. И она рассказывала ещё при его жизни в Минске кое-что о своём необычном соседе.
Я, естественно, оказался в центре внимания своих коллег. А ещё через несколько месяцев я где-то прочёл обращение какой-то американской редакции, что, если кто-то знает какие-либо подробности о подозреваемом в убийстве Президента, сообщить им эти подробности. Что я и сделал. А ещё через некоторое время я увидел книгу об этом убийстве, в которой среди множества прочих мне выражалась благодарность за содействие в её написании.
(Несколько лет назад я со своим сначала учеником, а потом коллегой по театру и КВН Семёном Ламом написал киносценарий “Марина” о жизни и судьбе жены Освальда Марины, коренной минчанки. Мы предложили этот сценарий нескольким кинодеятелям из Беларуси и США. Увы, все от него шарахались, как от какой-то ужасной крамолы).
Через некоторое время наш институт переехал в специально построенное здание. Оно располагалось за автозаводом, т.е. еще дальше не только от города, но и от “цивилизации” в пределах заводского посёлка. Здание было довольно современное, обставлено самой что ни на есть для СССР модерновой мебелью, в общем такое, что туда приходило много гостей только посмотреть на его убранство и интерьер.
Как-то ко мне подходит секретарь нашей комсомольской организации Володя Цфасман и полушёпотом говорит:
– Очень скоро мой срок секретаря кончается. Я не уверен, что вместо меня начальство предложит нам кого-либо удобного нам. Поэтому, я хочу предложить им тебя.
– Володя, посмотри на меня внимательно. Я что, похож на секретаря комсомольской организации? Я и в пионерах больше, чем член совета отряда не бывал. А в комсомоле в этом плане всегда был рядовым.
Тем не менее, он меня уговорил. И вот я стал секретарём комсомольской организации НИИТАвтопрома. А затем автоматически меня избрали членом бюро райкома комсомола. А затем я начал посещать какие-то пленумы, заседания и разные комсомольские сборища. И даже по-человечески сблизился с инструктором райкома Володей Веремеевым. И однажды во время совместной прогулки он мне говорит: “Альберт, а почему бы тебе не вступить в партию?”. Я невероятно удивился такому предложению и, сказав приблизительно то, что несколько месяцев тому сказал Володе Цфасману, вежливо отказался. “Очень зря, – сказал Володя. – Запомни, – это твоя последняя возможность стать членом партии”. Я совершенно искренне поблагодарил Володю за откровенность и решительно отказался. О чём никогда не пожалел. И вообще на протяжении всей своей жизни никогда не вступал ни в какую партию. А меня приглашали ещё много раз в разные и в разных странах. Кстати, мой отец, единственный из четырёх братьев, никогда не был членом партии, хотя на протяжении многих лет занимал должности, положенные только членам.
Но у себя в институте я продолжал работу комсомольского руководителя и, когда в1965 году Партия и Правительство решили впервые отпраздновать День Победы, с удовольствием возглавил его организацию в нашем НИИ. У нас было более 20 ветеранов войны во главе с главным конструктором института. Я и мои помощники старались изо всех сил. Был красиво украшенный зал, много красивых выступлений, еда и к ним.
Вскоре после Дня Победы меня вызвал к себе наш директор Иван Николаевич Афанасюк и совершенно неожиданно для меня предложил стать начальником нового подразделения – “Бюро информации и множительной техники.” Он был относительно новым директором и, возможно, подбирал себе новых верных соратников. (Старого директора, основателя Минского филиала, любителя противоположного пола, коренного москвича с большим скандалом уволили за нарушение известного правила: (привожу в доступной для печати транскрипции) не живи, где делаешь, не делай, где живёшь).
Дело в том, что Институт наш считался научно-исследовательским, в нём, помимо конструкторов работали и исследователи, разрабатывавшие новые или модернизировавшие старые технологии. Среди них – кандидаты наук. Мы получали несколько иностранных технических изданий, поэтому среди сотрудников были и референты, и переводчики. Незадолго до этого разговора мы получили множительную машину, тогда одну из первых в стране. Это был агрегат в несколько метров длиной с довольно сложным процессом копирования, требующий иногда сложной технической наладки или регулировки. В общем, получался штат в 15-20 человек. Обговорив с директором несколько важных для меня вопросов, я, неожиданно для себя, согласился.
Собрали всех референтов и переводчиков в одну комнату, на самом главном месте сидел я, рядом моя секретарша (да, это была первая и последняя, судя по всему, секретарша в моей жизни).
Особой проблемой было обеспечение множительной машины специальным порошком. Его выпускал в Союзе один единственный завод в Вильнюсе. Однажды ко мне пришёл начальник отдела снабжения и сказал, что надо поехать в Вильнюс и добыть порошок, запасы которого у нас подходили к концу. Я стал яростно отнекиваться, говорить, что никогда такого не делал и не знаю, как нужно делать. Начальник снабжения вроде меня внимательно выслушал и вдруг ушёл. Я обрадовался. Но нет, он вернулся вскоре с небольшой бутылью в руках. В ней был спирт. Он поставил на мой стол бутыль и сказал: “Запомни на всю жизнь: кто стучится, тому открывают!” И я поехал и добыл порошок. Правда, не помню, вручил ли я кому-нибудь эту бутыль. Но заповедь главного снабженца запомнил на всю жизнь. Она действительно мне не раз помогала.
Так я проработал, наверное, с год. Однажды, когда директор уехал в основной институт, в Москву, меня неожиданно вызвали на заседание партбюро института. Разбирали вопрос о моём несоответствии, занимаемому мной месту. Главными пунктами обвинения были два:
1) Все сотрудники бюро называли меня только по имени, но без отчества. К слову, большинство из них было старше меня, некоторые значительно, остальные – почти мои ровесники.
2) Иногда их женская часть обращалась ко мне с просьбой отпустить их на часок сбегать в ближайший торговый пункт, типа “Там кофточки выбросили”. И я, каюсь, иногда отпускал. Считал, что иначе они никогда этого иметь не будут (тогда во всём был дефицит особенно в промтоварах). А с новой кофточкой у них будет лучше настроение и охота хорошо работать.
(Уже через много-много лет, живя и работая на Западе, я узнал, что там подобная практика частенько применяется для улучшения настроения и желания “трудящихся” хорошо работать).
Я пытался уважаемым “партайгеноссе” всё это объяснить. Они меня внимательно выслушали и приняли решение: рекомендовать руководству института Плакса Альберта Израилевича освободить от занимаемого места как его не соответствующего. Возвратившийся из Москвы директор был невероятно удивлён, но рекомендации партбюро не мог не принять. Чувствуя за собой некоторую вину, он предложил мне выбрать для работы любое место. Я выбрал место исследователя в одной из лабораторий. Директор меня туда перевёл, положив максимальную для этого места зарплату.
Конечно, я поначалу очень переживал, не столько за то, что меня уволили, сколько за несправедливость партийного решения. Но примерно в это время меня пригласили в родной БПИ читать курс лекций по средствам автоматизации для студентов вечернего отделения. Тогда в Минске на руководящих и просто ответственных должностях работало много людей солидного возраста, но без высшего образования, и им, чтобы удержаться на фоне наступающих молодых дипломированных специалистов, нужны были “корочки”. Одним из способов их получить была учёба на вечернем отделении. Все студенты моей группы, кроме одной девушки, были значительно старше меня. Кое-кто даже был приятелем моего отца. Помню, как перед зачётом, один из таких позвонил мне домой и попросил, даже потребовал, чтобы я поставил ему таковой без его встречи со мной. Когда я сказал, что, тем не менее, желаю побеседовать с ним, он сердито мне заявил: “Я не буду жаловаться твоему папе, просто приду на встречу с тобой с ремнём и отлуплю тебя”. Это приглашение и эту работу я считал для себя почётными. И с большим удовольствием провел в студенческих аудиториях и лабораториях 30 лет своей жизни, причём, в трёх разных странах.
Но вернёмся в осень 1966 г., минский НИИТАвтопром.
С того “исторического” и не хорошо памятного для меня решения партийного бюро о моём увольнении с занимаемой должности прошёл год. Как и в том случае несправедливого увольнения сына Дины Рубиной, о котором я упомянул в начале этой книги, мне неоднократно советовали серьёзно обжаловать, что-то доказать или просто куда-либо пожаловаться. Но я никак не среагировал и не предпринял ничего. Спокойно продолжал работать на новом предложенном мне месте и преподавать в БПИ. А через год поступил туда же в аспирантуру и навсегда покинул это заведение.
И что же к тому времени оказалось? Из 9 членов партбюро, которые тогда приняли то решение, на своих рабочих и партийных местах осталось только двое. Четверо ушли на пенсию или перешли на работу в другие места, а трое… просто ушли из жизни. Я же просто несколько поменял свою жизнь, не задумавшись тогда, кто же и каким образом поменял жизнь моих обидчиков.
4
1973 год, май, Минск
Как я уже писал выше, моя любовь к театру зародилась ещё в детском возрасте. В юношеском я уже вышел на сцену. В качестве артиста.
Естественно, поступив в институт в 1958 году, я сразу же отыскал студенческий театр и записался туда. Театр назывался “Театр студийный молодёжный”. Руководил им тогда Всеволод Витольдович Кухта. О нем я должен сказать несколько слов.
Он родился в 1922 году в г. Калуга. В 1944 году, не имея формального актёрского образования, оказался в Камерном театре под руководством Алекандра Таирова. В те времена этот, пожалуй, был не только одним из лучших театров Союза, но и мира. Проработал там один сезон, тот самый, в котором театру исполнилось 30 лет. В то время в театре работали такие корифеи сцены, как Алиса Коонен, Владимир Кенигсон, Сергей Бобров, Сергей Ценин и др.
(Продолжение следует)
kackad.press 