ДЕЖАВЮ

Старик Дов Хумиш во всякую погоду, летом и зимой, ходил в коротких жёваных штанах по колено и с сучковатой клюкой в руке. И что за разница куда, выйдя из дома, старик держал путь пешком с посошком – направо, налево, в столовую или в прачечную, где он трудился на приёмке и выдаче белья. Тут, в кибуце Тель-Яар, до всего было рукой подать – шаг, ещё шаг, ещё чуть-чуть – ты на месте.

И не в том суть, что Дов Хумиш ходил в коротких штанах, а в том, что, как зёрна от плевел, он отделял время от пространства. Делал он это неосознанно, по наитию, потому что о научных подходах к этому вольному факту и головокружительной теории Эйнштейна он имел расплывчатое представление. Порознь – да: пространство по левую руку, а время по правую. Или наоборот: время по левую, пространство по правую, это роли не играло. Дорога в Дом культуры или, через поле, в соседний кибуц – это и есть пространство. Пускаться же в рассуждения о триллионе планет в пространстве небесном или же о миллиардах световых лет до ближайшей к нам галактике – такие расчёты здравомыслящему Дову, как и большинству наших современников, в голову не приходили: о чём тут можно рассуждать, когда «триллион» это уже не число, а понятие, и представить его нормальному человеку никак невозможно. Клубок цифр! Верней всего на этот счёт высказался покойный Шолом-Алейхем: «Миллионер – это тот, у кого есть сто тысяч». Всё понятно, и дело с концом.

Время тоже присутствует в нашей жизни, но хранится оно на отдельной полке в шкафу воображения. Чтобы добраться, скажем, до Дома культуры, нужно три минуты, до коровника – пять. Много это или мало, не нам судить: мы не часы-ходики с гирями. Зато, чтобы очутиться у городских ворот, по соседству с Фамарью, прикинувшейся блудницей и сидевшей на дороге, Дову достаточно было и хлопка в ладоши. И вот что странно и чудесно: до этих древних ворот, близ которых моавитянка Фамарь соблазнила своего свёкра Иегуду, четвёртого сына праотца нашего Яакова, старику Дову Хумишу с его клюкой брести день и ночь, и ещё день, и ещё ночь – а он оказывается на нужном месте в мгновение ока. Вот ворота, вот красивая Фамарь, и Иегуда приближается.

В библейских персонажах одинокий Дов отчётливо различал своих дальних родственников, живущих невдалеке, по соседству – двоюродных племянников, троюродных внуков, шуринов, свояков и своячениц. То была разросшаяся от корней до кроны, воображённая им семья, отделённая от него хрустальным стёклышком времени, сжатым донельзя. Все здесь были связаны родством, проросшим сквозь тысячелетия, каждый в той или иной мере напоминал, а то и повторял дальнего пращура, хотя Дов Хумиш не рискнул бы напрямую уподобить Бен-Гуриона царю Давиду, а Голду Меир – придорожной Фамари. В неохватной гуще библейской родни Дов выделял своих баловней, а к прочим он относился с прохладцей, если не с безразличием, но все они оставались «свои». Самой близкой его сердцу была там единственная дочка хитромудрого Яакова, сестрица двенадцати его сыновей – Дина.

Та кровоточивая история грянула в Шхеме – городе, расположенном от кибуца Тель-Яар в нескольких часах пешего хода. Дорогу в Шхем Дов знал хорошо, он там появлялся неоднократно, словно приходил вместе с древними бродягами к оседлым городским соседям для меновой торговли – и всякий раз в его душе загорались и тлели воспоминания о той жуткой ночи, когда Яаков разбил свои шатры за городской чертой, а местный царёк явился в лагерь приветствовать кочевых гостей и, как заведено, обменяться с ними подарками: вином, мёдом, обувкой и одёжкой. Торговлишка, особенно меновая, не чужда и вольным кочевникам.

Старик Дов не таил от товарищей своей родственной озабоченности библейской стариной, начинавшейся сразу за воротами кибуца. Киббуцники, свободные люди, они вольны увлекаться чем им вздумается – хоть игрой на дудке, хоть теорией Карла Маркса о прибавочной стоимости. Тяга Дова Хумиша к горькой судьбе малолетней Дины никого в кибуце Тель-Яар не смущала: Дина так Дина, почему бы и нет. А вот походы в Шхем вызывали у киббуцников некоторую озабоченность: визиты соседей отнюдь не радовали шхемских арабов, но евреи смело туда наведывались – чинить зубы и ремонтировать машины по выгодным ценам. У старика Дова не было ни машины, ни зубов, не говоря уже о том, что на могилу Иосифа Прекрасного, брата бедной Дины, он с паломниками не ходил. А религиозные – те приходили, молились у гробницы всю ночь напролёт, а наутро, под военной охраной, возвращались из Шхема восвояси, по домам.

Дов предпочитал общаться с библейской роднёй без свидетелей – одиночество располагало к духовной близости. Невдалеке от окраинных городских строений он, радуясь, различал воочию островерхие шатры Яакова, его чад и домочадцев, слуг и служанок, баранов и козлов. А из городских ворот, украшенных вытесанными из кипарисовых брёвен фигурами идолов, появился тем временем царь Шхема со своим царёнком-юношей в окружении свиты: услужливых прихлебателей, фокусников, чародеев и колдунов, гибких танцовщиц, сладкоголосых певиц и предсказателей хорошей погоды в синих колпаках. Припевая и приплясывая, гости приблизились к шатрам князя кочевья, откуда высыпали им навстречу люди Яакова. Была среди них и малолетняя Дина, пялившая глаза на диковинные наряды гостей.

Имена шхемского царька и царёнка, для доходчивости и простоты, звучали одинаково: Шихем. Следуя за отцом, юный Шихем заприметил Дину, выглядывавшую из толпы встречающих, и сердце его дрогнуло и споткнулось на ходу, такое может случиться во всякие времена, включая и нынешние.

Дружелюбная гулянка только-только завязывалась: лилось вино, пылал огонь под котлами с мясной похлёбкой. Яаков, намеревавшийся купить участок земли у язычников, был доволен радушной встречей. Всё шло как по маслу. Ночное небо расцвечивалось по краю розовой зарёй.

Утром в шатрах Яакова обнаружилось исчезновение Дины.

Спаси Бог попасться на глаза царю или царятам! До добра это не доведёт…

По желанию царёнка, охранники подстерегли Дину посреди ночи, оглушили её ударом по голове, похитили, завернули в одеяло и доставили в Шхем, в глинобитный дворец юного Шихема. Раскалённый страстью молодой человек в понятном нетерпенье бегал по комнате вокруг широкого ложа, застланного шкурами диких зверей, обитателей здешних мест: львов, волков и лисиц. Племенные тотемы проявили благосклонность к царёнку: Дина оказалась девственницей. Наступило ароматное утро. Дело оставалось за немногим: уладить расхождения с евреями, утихомирить братьев осчастливленной кочевницы Дины.

Но братья и не думали утихомириваться. Не помог и дарственный выкуп: два бурдюка вина, курдючный баран и четыре заячьи шкурки. Братья, возглавляемые буйными погодками Шимоном и Леви, подняли на ноги весь наш лагерь, шумели и грозили не оставить похищенье сестры без последствий. Царёнок Шихем, вполне довольный жизнью, внимания на угрозы кочевников не обращал – чего нельзя сказать о его отце, царьке. Шихем-старший опасался мести оскорблённых гостей, и не без причины: он знал, что с евреями лучше не связываться и что степному князю Яакову сопутствует удача во всех его начинаниях, не говоря уже о том, что перед невидимым еврейским Богом владыка Шхема испытывал глухой ужас идолопоклонника.

– Возьми её в жёны, – порекомендовал Шихем своему сыну, – эту твою дикарку. Жалко тебе, что ли! Одной женой больше, одной меньше – что за разница! И закроем тему…

Умудрённый жизненным опытом Шихем-папа был совсем не прочь породниться с Яаковом, он видел в этом союзе политическую выгоду и богатую торговую перспективу. Раз уж так сплелось – пусть так и будет: от судьбы всё равно далеко не убежишь. Надо со всем почтением заслать к евреям сватов и готовиться к свадьбе.

Евреи, хотя держались они со сватами строго, готовы были простить ужасных похитителей, сыграть свадьбу и породниться – но при одном непременном условии: всё мужеское поголовье Шхема, от мала до велика, должно без прекословья пройти наш обязательный еврейский обряд – обрезание крайней плоти. А уже после этого свадьба, братанье, шестидневное гулянье, пир на весь мир. После – а не до! Ну, решайтесь!

Тут было над чем призадуматься.

Шихем-старший, дока в делах житейских, поддержал еврейское предложение: в конце концов, обрезанье по наследству не передаётся и на приплод шхемцев никак не влияет. Немного политической воли и терпенья – зато мир со степными соседями обеспечен, и крови от болезненного побратимства с опасными бродягами прольётся куда меньше, чем от войны с ними.

Молодёжь была настроена не столь примиренчески: операция на детородном органе смущала и вгоняла в краску. Но идти на войну с угрюмыми кочевниками молодым шхемцам хотелось ещё меньше, чем довериться кремнёвому ножу единобожцев.

Долго ли, коротко, Шимон и Леви с подручными, заострив резаки, пошли по домам жителей. Начав, для подачи примера, с царька и царёнка, обрезАли всех подряд: поваров и поварят, чародеев и фокусников, колдунов и ведунов, и предсказателей хорошей погоды, и обывателей-горожан без разбора. «Спасибо! Нет, это вам спасибо!» Золотой и серебряный мир, служащий перерывом между войнами, был не за горами.

Шимону и Леви, погодкам, близкое будущее виделось в другом освещении. Дерзкое похищение Дины послужило полновесным «casus belli», и обрезанье противника, следовательно, явилось отменной военной хитростью.

Военную хитрость, как и всякую другую, следует обязательно доводить до конца, а иначе получится не хитрость, а шутка. Конец военной хитрости – смерть врага, это же ясно. Это было предельно ясно погодкам, а Яакову, их отцу, развязка операции представлялась затушёванной и размытой. Патриарх испытывал смутное беспокойство души, он хотел побыстрей покончить с матримониальными хлопотами, разобрать шатры и откочевать подальше от Шхема с его обрезанными жителями.

На третий день после всеобщего обрезанья, на раннем рассвете, Шимон и Леви во главе отряда, вооружённых короткими прямыми мечами молодцов, вошли в город и, переходя из дома в дом, отправились к изнемогшим, лежавшим в жару и болезни горожанам.

К полудню полдела было сделано. Оставалось поставить точку: забрать не успевшую выйти замуж, но уже овдовевшую Дину, разграбить оцепеневший в великом страхе городок и собрать по дворам военные трофеи – скарб, скот. На войне как на войне, тут ничего не прибавишь и не убавишь.

Яаков был разгневан – всё случилось без его ведома. Он не хотел такого перегруженного финала, всё можно было обустроить куда уравновешенней, к взаимному удовлетворению сторон. Но молодёжь склонна к радикальным действиям, и эту опасную склонность нельзя терять из виду и спускать с рук.

Шимон и Леви заслужили наказанье, не чересчур болезненное для их самолюбия, но, вместе с тем, и не слишком мягкое. И Яаков придумал и решил: вслед за невоздержанным первенцем Реувеном, покусившимся на отцовскую наложницу, патриарх лишил права первородства буйных погодков. Идейное наследие и верховенство над племенем потомков Авраама он передал Иегуде – своему четвёртому сыну, который хоть и грешил, как все мы – да каялся.

На рассвете Яаков, не мешкая, разобрал свой лагерь и, отягощённый награбленной рухлядью и захваченным скотом, откочевал от ворот Шхема, а пеший старик Дов Хумиш вернулся в свой кибуц Тель-Яар. В ушах старика крики ярости и боли чередовались с тяжкой тишиной опустошённого поселения. В пережитой заново были Дов обнаружил себя хоть и второстепенным, но полноправным участником событий: он сам не резал, но помогал. Восстанавливая дежавю шаг за шагом, Дов возвращался к запалившему резню похищению Дины, к которой он питал кровные отцовские чувства. Проходя по киббуцной улице мимо одноэтажных белых домиков, сидящих в кустах и цветах, он не исключал появления перед ним спасённой Дины, более того, он ждал встречи с ней. Но она не приходила.

Дов ни минуты не сомневался в том, что надругательство над Диной требует отплаты, и немедленной. Требование братьев о повальном обрезании плодоносных жителей Шхема он тоже готов был принять и одобрить: поделом им! Пусть запомнят хорошенько, что похищенье еврейских девушек им даром не пройдёт. Но то, что некому будет ничего запоминать, все будут зарезаны как бараны – вот этого Дов не принимал ни под каким видом. Все – от младенцев до стариков! Дов Хумиш не оставлял надежды разглядеть справедливость в жизни – хотя бы прошлой, до которой, впрочем, рукой подать. Коллективное наказание не всегда безнравственно в нашем диком мире, но вЫрезать под шумок всех подряд обывателей городка – это уже слишком. Это уже палки перегиб. Месть, прикидывал Дов, тоже должна иметь свои границы, хотя бы ради сохранения миропорядка. Иначе – потоп, и никакой Ной не спасёт.

Так думал и рассуждал старый Дов, подходя по киббуцной улице к своему дому, откуда он, по справедливости, переправится, когда придёт его срок, на Тот берег – в прошлое или будущее время.

Срок пришёл. Я хотел поехать на похороны и позвонил в кибуц.

– Похорон не будет, – известила телефонная трубка.

– Как так? – я подумал, что ослышался.

– Дов Хумиш завещал передать своё тело в мединститут, – сказала трубка, – для обучения студентов.