Posted by Из театра Кухта ушёл учиться. В ГИТИС, на режиссёра, в мастерскую Б. Захавы и Н. Петрова. Вместе с ним в группе учились многие, кто потом стали отличными режиссёрами, среди них – Анатолий Эфрос. Можно себе только представить, какую школу Кухта там получил. А мне просто повезло: посчастливилось видеть это изнутри.
В 1951-1952 годах он – режиссер Белорусского театра им. Я. Купалы, лучшего в Белоруссии. В 1957-1961 годах – Республиканской студии телевидения. Кухта – создатель первых телевизионных спектаклей на белорусском телевидении “Брат мой, враг мой” М. Уилсона, “Маленькие трагедии” А. Пушкина, “Лунная соната” К. Паустовского.
И одновременно он был руководителем нашего театра в БПИ. Этот коллектив вполне можно было назвать театром. В тот год, когда я поступил в институт, его окончил Леонид Хейфец. С дипломом инженера-механика он поступил в ГИТИС, на режиссёрское отделение, на курс театральных корифеев Алексея Попова и Марии Кнебель. Впоследствии он – режиссёр Рижского ТЮЗа, тогда одного из лучших в стране, режиссер Малого театра, режиссёр и главный режиссёр Театра Советской Армии, профессор ГИТИСа. Бывшие участники коллектива Людмила Золотарь и Владимир Жигалко уже были студентами театральных вузов, Александр Стеблюк уже работал на профессиональной сцене. В нашем студенческом театре в то время состояли студенты, одновременно большие театральные таланты: Евгений Коновалов, Дмитрий Антонов, Галина Вустина, Анатолий Толкач, которого Кухта задействовал и в своих постановках на Белорусском телевидении.
Вот в такой коллектив я попал, 17-летний. Мне повезло: корифеи отнеслись ко мне, как к равному. Кухта тогда решил ставить “Игроки” по Н. Гоголю и дал мне довольно неплохую роль. Но кроме того! Неожиданно для всех, он назначил меня АССИСТЕНТОМ режиссёра. Да-да, не помощником (принеси-отнеси), а именно ассистентом, т. е. тем, кто даже должен заменять его на репетициях во время его отсутствия. И все это приняли!
Школа для меня была, что называется, “нет слов”. Честно скажу, из всех режиссёров, с которыми мне пришлось работать или видеть их в работе, Кухта, на мой взгляд, был лучший. Его манера работы потрясала. Он говорил всегда негромко, медленно, практически никогда не показывал, но объяснял невероятно понятно. И заставлял актёра думать. Если ругал, то необидно, если хвалил, то так, что всем хотелось услышать такое в свой адрес.
Не знаю, к счастью или наоборот, но мне приходилось проводить репетиции сравнительно часто. Ибо было у нас большое горе, одно на всех: Всеволод Витольдович был неравнодушен к неслабым напиткам и иногда пропускал репетиции. Возможно, чтобы актёры-студенты не видели его не в форме. Лично я никогда не видел его несоответствующим.
В следующий учебный год мы поставили спектакль “Повесть о молодых супругах” из ранних пьес Евгения Шварца. Здесь на репетициях Б. Кухту часто подменяла его жена Леокадия Чижевская.
Тем не менее, этот недостаток-недуг в конечном счёте и погубил Кухту и как режиссёра, и как человека. Так он лишился работы в театре им. Я. Купалы, потом на Белорусском телевидении, где его продержали достаточно долго. В 1967 г. его взяли режиссером в Маломосковский драматический театр. Среди его постановок: “На рассвете” А. Макаёнка, “Побег” Д. Щеглова и др. Первым на российской профессиональной сцене он поставил “Павлинку” Я. Купалы. А дальше – тишина. В. В. Кухта умер в 1986 году. Но в моей памяти он, наверное, навсегда останется большим режиссёром.
В. В. Кухту со следующего учебного года сменил Матвей Львович Федоровский. Он родился в Киеве в 1927 году. Там же окончил Театральный институт. По распределению попал почему-то в Белоруссию, в Театр им. Я. Коласа, в Витебске. Сделал там неплохую карьеру, быстро стал ведущим актёром, хотя витебский театр в то время был крепким, имел даже своих Народных артистов СССР. Играл множество главных ролей, включая Гамлета, получил звание Заслуженного артиста БССР.
Потом был приглашён в Минск в театр им. Я. Купалы. Там его артистическая карьера оказалась, на мой взгляд, менее удачной. Может быть, потому что это был коллектив высокопрофессиональных артистов. В те времена в нём служило по 5 и более Народных СССР, конкуренция была очень сильна.
В нашем театре он оказался вполне ко двору. Очень интеллигентный, эрудированный и много знающий, он несколько отличался в манере проведения репетиций от Кухты, но нас очень устраивал. Он внимательно выслушивал актеров, давал им возможность для импровизаций.
Для постановки он выбрал пьесу тогда очень популярного в мире чешского автора Братислава Блажека “Щедрый вечер”. В некоторых театрах она шла под названием “Рожественский вечер”.
Щедрый вечер, или по церковному календарю – день святой Меланьи – вообще-то, это древний славянский праздник. Он обычно празднуется в Старый Новый год, который мы отмечаем с 13 на 14 января. В этот день издревле принято встречаться в кругу семьи и близких, наряжаться, украшать дом, готовить много вкусной еды. Действие пьесы происходит вскоре после окончания войны на территории Чехии, когда страна была уже “советская”. Её граждане – кто привык, кто ещё привыкает, кто не может привыкнуть к новому укладу жизни.
Герой, которого я играл, – адвокат старой закалки и морали. Oн всеми фибрами своей души ненавидел власть и строй, при которых ему пришлось жить на старости лет, но должен был демонстрировать лояльность и даже любовь к ним. Вот кусочек его суждений о собственном поведении во время праздничных демонстраций: “Боже, как я радовался, как я ликовал. Никто так не радовался, никто так не ликовал, потому что им же не надо было так ликовать, как мне”. На первой же репетиции я произнёс этот текст с таким сарказмом, что лицо нашего режиссёра резко изменилось, оно было совершенно испуганное. Я тут же остановился и повернулся к нему. “Ты говоришь об этом с такой злостью, с такой ненавистью, что после этого спектакль тут же остановят, а тебя и меня заберут куда следует”. И на дальнейших репетициях ему иногда приходилось сдерживать меня и предупреждать, во что это может вылиться для меня и всех нас.
Тут я должен сделать паузу в мом рассказе о театре и кое-что пояснить. Дело в том, что к этому времени я в душе уже был законченный антисоветчик, не любивший и презиравший власть Советскую. А началось все за много лет до того.
У моего отца был младший брат Гиллер. Когда трое старших посвятили себя электричеству, самый младший и самый способный заявил, что инженером он стать готов, но хочет поступить в самый престижный институт в стране. А им тогда был Ленинградский кораблестроительный. Поступить туда можно было только детям рабочих или закончившим рабфак – специальный рабочий факультет при вузах, готовивший недостаточно грамотную молодежь к поступлению в высшие учебные заведения. Гиллера, сына парикмахера-ремесленника с помощью другого брата – моего отца, который тогда учился в Минском политехническом институте, устроили в этот институт на рабфак. Приняли его условно, под честное слово более старшего брата, поскольку младший был не очень силен в языках, ни в русском, ни в белорусском. Братья слово сдержали, через несколько месяцев Гиллер был первым учеником рабфака, а еще через несколько месяцев поступил в институт – Ленинградский кораблестроительный. Став студентом престижного вуза, а затем и комсомольцем, Гиллер в 1938 году совершает еще один, мягко говоря, экстравагантный, но опасный по тем временам поступок: женится на иностранке, приехавшей из США, правда, недавно ставшей гражданкой СССР. К его чести и гордости нашей семьи Гиллер до конца жизни поступал так, как считал нужным, даже, если это было не общепринято, а иногда и небезопасно. Это именно он впервые растолковал мне, тогда ещё 12-летнему, что такое на самом деле Советская власть. И объяснял мне это довольно часто. Последний “клин” он вбил в меня после визита Н. Хрущёва в США. Тогда Хрущёв поставил три задачи, которые надо решить управляемому им советскому народу:
1) Каждой семье – отдельная квартира. 2) Каждому трудящемуся – пенсия в конце трудовой жизни. 3) Повсеместное распространение кукурузы как главной кормовой культуры.
“Tы понимаешь, о чём он говорит? Об отдельной квартире для отдельной семьи, – горячился мой дядя (живя при этом в очень коммунальной). – Даже в древние времена каждая семья жила отдельно. Даже букашки-таракашки живут отдельными семьями. А нашей стране это только предлагается сделать”.
Несколько лет назад во время пребывания в Эквадоре, мы поехали на линию экватора. Помимо огромного удовольствия постоять на ней, мы зашли в тамошний этнографический музей. “Вот это древний чум, ему более 3000 лет. В таких жили тогда здешние люди, – рассказывала нам экскурсовод. – Разумеется, в одном чуме по одной семье!”
“Даже во многих слаборазвитых странах работники, достигнув определенного возраста, получают пенсию. А нам это только собираются сделать”, – продолжал мой дядя.
Третий хрущёвский пункт, про кукурузу красочно объяснил мне Народный поэт Беларуси Якуб Колас, отозвавшийся на призыв вождя такими виршами:
Кампазiтар, меней фузу,
Тромкай, брат, пра кукурузу!..
Кукуруза – hэта мяса,
Кукуруза – hэта сала,
Кукуруза – скарб калhаса!
Дык hадуйся ж кукурузка,
Ты для ўсiх жывёл закуска!
Последняя строчка в переводе на русский: ”Ты для всех животных закуска”. Вот с тех пор я кукурузу не ем. Ни в качестве закуски, ни в качестве основного блюда.
Ну а дяде Гиллеру своему я благодарен и поныне. За то, что очень сильно повлиял на мою жизнь. За что мы и назвали своего сына его именем.
Тем не менее, какую-то сатисфакцию за подавленную мною и моим режиссёром попытку обидеть советский строй я “выдал на-гора”. Мы поставили отрывок из пьесы Николая Погодина «Кремлёвские куранты». Там я сыграл часовщика, тоже сравнительно пожилого человека. Один из главных персонажей пьесы – инженер Забелин открыто осуждает новые порядки, указывает на всеобщую разруху, предрекает скорый конец страны (похоже на моего адвоката из пьесы “Щедрый вечер”). Особенно сильные эмоции вызывают у него остановившиеся главные часы страны – Кремлёвские куранты. А вот своего героя – часовщика я сделал саму лояльность к Советской власти и его руководителям – Ленину и Дзержинскому. Ленина играл Женя Коновалов, а Дзержинского – Алик Эпштейн, мой большой друг, о котором – попозже. Мы играли этот отрывок несколько раз, на разных мероприятиях, в основном имевших какой-либо политическо-идеологический оттенок. А я зато часто встречался с главными вождями страны, виртуально, как сейчас говорят. Справедливости ради то, что осталось от одного, я потом видел воочию в Мавзолее, причём рядом с останками Сталина. А второго я неожиданно для себя увидел во дворе нового здания Третьяковской галереи. Его свергнутая с пьедестала статуя там валялась отнюдь не в лучшем виде.
Как-то так получилось, что театр наш постепенно сошёл на нет: старые артисты ушли, окончив институт, а новые почему-то не пришли. В результате театр закрыли. Матвей Львович Федоровский вскоре начал преподавать в созданном Минском институте культуры (теперь Белорусский государственный университет культуры и искусств), на отделении “Режиссура театра”. Играл в нескольких фильмах и сериалах: “Иду искать”, “Иван Макарович”, “Руины стреляют”, “Спеши строить дом”,” Вся королевская рать” и др. Он ушёл из жизни в 1992 г.
А я к тому времени имел уже другое увлечение.
Я учился на 2 курсе, когда мне пришла мысль организовать для студентов нашего энергетического факультетa весёлый новогодний вечер накануне 1960 года. Тогда мы – группа студентов энергетического (самого престижного) факультета БПИ – решили сделать что-то вроде капустника – эстрадного шоу. Вдохновил меня на это тот факт, что в институт на мою же специальность поступил Алик Эпштейн, с которым мы дружили чуть ли не с 3-го класса и вместе участвовали в том памятном школьном спектакле. “Пошукали” немножко и нашли ещё желающих поучаствовать. Дина Старовойтова, Белла Кульбак, Аня Гудкина, Паша Берлин, Эдик Берман, Владик Карпман, Алик Эпштейн и еще несколько человек, включая музыкантов. Собирались по паре раз в неделю, подбирали песни, шутки, кое-что сочиняли сами. Вечер удался, расставаться не хотелось, и мы решили продолжить. Весной 1960-го тоже сделали весёлое представление. На следующий учебный год мы продолжили. Выступали не только в Минске, но и в Калининграде, Вильнюсе, Одессе. Постепенно мы вышли из стен института, разошлись, разъехались. Но оставшиеся старые и новые, продолжили свою работу. О нас заговорили уже в институтском масштабе и назвали Театром миниатюр БПИ, хотя все его участники были студентами одного факультета.
В 1963 году я окончил политехнический институт. Незадолго до окончания ко мне обратилась дама, мать одной студентки, с которой я вместе учился, занимавшая важный пост в Минском театрально-художественном институте, и предложила мне поступить туда на отделение театральных режиссёров.
Если говорить честно, то артист из меня был довольно средний, а вот в режиссуре, мне казалось, у меня что-то получается. Т.е. предложение выглядело заманчивым. Но, подумав, я отказался. Тогда мне предложили льготы при зачислении в виде зачёта всех тех предметов, которые я уже изучал при учёбе на инженера, как-то: все общественно-политические науки, физподготовку, что-то ещё, существенно сократив количество изучаемых дисциплин. Я ещё хорошо подумал и окончательно отказался. На просьбу объяснить причины, ответил: “Инженером можно быть разным – отличным, средним или плохим. А режиссёром нужно быть только отличным. Я себя таковым не чувствую”. Я до сих пор не жалею о своём тогдашнем решении, хотя и считаю, что на режиссёрском поприще мне в жизни кое-что удалось. К слову, мой товарищ и бывший актёр “Театра студийный молодёжный” Миша Лурье сегодня – видный театральный режиссёр и педагог Израиля.
В 1967 г. я поступил в очную аспирантуру БПИ и тогдашний “Босс” институтской самодеятельности предложил мне вновь организовать Театр миниатюр. Тут пришлось начинать всё зaново: кое-кто из факультетских участников окончил и покинул институт, кое-кто не захотел больше принимать участие. Мы решили с Аликом Эпштейном руководить вдвоём. Для меня это было радостное решение. Алик был очень способным и как артист, и как режиссёр, и как автор. Прекрасен и удобен в общении и работе как человек. Мы вместе с ним проработали более 10 лет. И не только в Театре. Ещё и в КВН, и как авторы юморесок для белорусских эстрадных артистов. К величайшему сожалению, он ушёл из жизни несколько лет назад. Я до сих пор ощущаю его отсутствие…
Нам выделили постоянную комнату для репетиций. Объявили набор по институту. Набрали человек 20. Конечно, практически все они мало что умели, но мы как-то увидели в них потенциал на будущее и в большинстве не ошиблись. Кое-кто стал очень неплохим артистом. Нам пообещали платить зарплату. Этим обещанием мы “кормились” несколько месяцев: не было ставки. Наконец, проблему все-таки решили. Артиста нашего театра и студента института Семёна Лама, будущего победителя Всесоюзного конкурса эстрадных авторов «условно» приняли на должность гардеробщика. В течение нескольких лет он регулярно получал за это зарплату и передавал ее нам, кажется, даже летом. Такое решение проблемы, конечно, настраивало нас на ироничный лад и давало повод к многочисленным шуткам (разумеется, между нами). С Ламом я дружу до сих пор, благо, он тоже живёт в США.
Целый год ушёл на учёбу и репетиции отдельных сценок. Aлик оказался отличным наставником. Весьма артистичный, он умел и объяснить, и показать. Мы много выступали с отдельными миниатюрами и у себя в институте, и на других площадках, в сборных концертах и отдельно. Благо, у нас уже накопился весьма приличный репертуар.
В общем, после успехов с нашими “миниатюрными” миниатюрами мы решились на большое – создание полного, цельного спектакля. Как у Райкина или, как в студии МГУ “Наш дом”. Главными участниками того Театра-студии тогда были Марк Розовский, ныне руководитель Театра “У Никитских ворот” – человек, чье творчество сегодня известно во всем мире; Альберт (Алик) Аксельрод – главный основатель и первый ведущий КВН, к сожалению, уже покойный, и Илья Рутберг – великолепный киноактер и мим, профессор пантомимы. Его дочь Юлия ныне одна из звезд московского театра.
Они открылись в конце 1958 года. Для них писали, играли в их спектаклях Виктор Славкин, Григорий Горин, Аркадий Арканов, Максим Дунаевский, Аркадий Хайт. Там начинали Геннадий Хазанов, Александр Филиппенко, Семен Фарада, Михаил Филиппов, Людмила Петрушевская… На открытии присутствовал сам Аркадий Райкин.
Еще будучи студентом, мне удалось увидеть в Доме культуры на Моховой в старом здании МГУ их первый спектакль “Мы строим наш дом”. То, что я тогда у них увидел, на всю жизнь запало мне в душу, и я задался целью создать что-либо подобное.
Мы начали готовить большой спектакль. Сначала разработали сценарий, потом сочиняли отдельные сценки. Назвали его “Идеальный человек”. Мы решили создать на сцене, на глазах у зрителей… идеального человека, с одними достоинствами, абсолютно без недостатков. На протяжении двух часов мы, используя известные жизненные ситуации, пытались создать такого человека. В результате получился… манекен. Глядя из сегодня, видно, что идея – простенькая и легко понятная, но тогда, в годы вдалбливания в наши головы “Морального кодекса строителя коммунизма” нам спектакль казался вполне в духе времени, передовым и политически выдержанным. (В то время я, помня о своих политических настроениях, очень следил за этим). Все тексты и песни к нему мы написали сами. Кстати, в то время одним из самых сложных было достать сам манекен.
Премьера состоялась 18 мая 1968 года. Напечатали и развесили афиши, распространили пригласительные билеты. Там была краткая аннотация к спектаклю: грустная история со смехом, стихами, танцами и песнями в 2-х отделениях. Зал на 600 мест был полон. Успех, как нам показалось, тоже.
С этим спектаклем в феврале 1969 года мы поехали в Казань на Всесоюзный фестиваль технических вузов “Волга-69”. Ехали через Москву, где у нас между поездами был целый день. Мы выгрузились из утреннего поезда со всеми своими вещами и ещё с музыкальными инструментами, которые вёз с собой джаз-квартет нашего театра, и решили пойти на Красную площадь посетить мавзолей Ленина-Сталина (они тогда лежали там вдвоём). Пришли, а там большая очередь. Решили постоять. Был небольшой мороз. Через некоторое время мы стали подмерзать. Тогда наши музыканты взяли в руки инструменты и стали громко играть, а мы подтанцовывать. Через короткое время пришло несколько милиционеров. Честно говоря, мы-провинциалы, немного струхнули. Но объяснили, кто мы такие и почему создаём шум. На наше большое удивление они предложили нам пойти за ними со всеми нашими котомками и “чайниками” – большой ударной установкой. И подвели ко входу в мавзолей. Там кто-то из них предложил положить вместе все наши “бебехи” и идти вовнутрь. Так состоялась наша встреча с двумя вождями сразу.
Фестиваль в Казани был довольно представительным. В нём участвовали студенты технических вузов из Ленинграда, Киева, Харькова, Омска, Красноярска, Одессы, Еревана, Каунаса, Казани и Минска. Мы показали там наш спектакль, он был очень хорошо принят, театр стал лауреатом, а несколько артистов – дипломантами фестиваля. Наш джаз-квартет дал отдельный концерт, тоже не без успеха. Ребята подружились с другими участниками и хорошо проводили время. А я вечерами попозже, когда наши ребята уходили по своим комнатам, заходил в кафе, где в это время собирались руководители коллективов и “знатные” гости. В первый же вечер за моим столиком оказался один из таких гостей – Наум Олев. Он был поэт-песенник, тогда хорошо известный в стране, автор текстов на музыку Юрия Саульского, Оскара Фельцмана, Александра Флярковского, Раймонда Паулса, Александра Журбина, Татьяны Островской, Максима Дунаевского, Игоря Матвиенко, Александра Клевицкого и других. Не было в стране более-менее известных певцов, которые бы не исполняли песни, написанные на его стихи. А ещё он писал слова к песням из мюзиклов и кинофильмов. Среди последних – “Миссия в Кабуле”, “Трест, который лопнул”, “Мэри Поппинс, до свидания!”. Числился в свои тогда 30 лет молодым, преуспевающим, советским, комсомольским поэтом-песенником. Мы просидели весь вечер. В конце, выжимая последние капли бодряще-сонливого напитка из содержащего его сосуда, он с горечью сказал: “Сейчас пойду спать. А утром, когда увижу во сне всё то дерьмо, что я написал, просыпаться не хочется”.
После возвращения из Казани мы начали делать новый спектакль: “Если ты инженер…”, как тогда любили говорить: “О нас самих и наших буднях”. Мы выпустили его в мае 1969 года. Эдакие кусочки из жизни, 11 сценок с прологом, пантомимой, танцами, стихами и песнями. От рождения человека, до выбора инженерной профессии, учёбы, практики, распределения, работы и рождения человека у этого человека – будущего инженера. Зрители спектакль полюбили, с удовольствием его смотрели, а мы с удовольствием его играли. Причем, к нам приходили не только студенты нашего института, а молодежь со всего города. К тому времени у нас уже был вполне солидный коллектив: порядка двух десятков актеров, джаз-квартет, выступавший иногда самостоятельно, хороший художник Сережа Журавлев, ассистенты режиссера, помощник режиссера – “хозяин” сцены во время спектаклей Слава Метелица, осветители и звуковики. Мы жаждали поставить что-то более солидное и значительное в нашем жанре. Одной из наших целей было попасть на Международный фестиваль студенческих эстрадных театров, который время от времени проводился в Варшаве.
Где-то в конце лета 1969 года ко мне попала книжка Феликса Кривина “Из записок Кощея Бессмертного”. Я к тому времени был неплохо знаком с его творчеством, читал почти все его книги, следил за чтением его “вещиц” по радио. А мы уже как раз подумывали, что будем делать после “Инженера”.
Так что, эти “Записки” попали к нам весьма кстати. Я сразу же понял возможность превращения этого повествования в пьесу. Понял его серьезность, многоплановость, многосмышленость и даже определенную опасность. Но за нами уже был опыт КВН (Мы участвовали в нём в 1966 году в составе студенческой сборной Минска и стали серебряными медалистами), некоторое умение ходить по краю дозволенного и желание высказаться именно иносказательно, чтобы поняли те, кому нужно. Сказывалось и воспитание, которое я получил от своего дяди.
Основную часть сценария мы с Аликом Эпштейном написали быстро, тогда же разработали и постановочный план. Согласно ему, каждую картину-сценку должна была предварять песня. Их мы попросили написать наших ребят, тех, которые увлекались созданием и исполнением песен. Хочу привести текст песни, которая звучала после пролога перед первой картиной, главным образом, из-за двух последних строчек, которые я и сегодня люблю произносить в качестве афоризма. Текст написал Слава Загузов, подававший своим талантом большие надежды, но… (ах, этот змий зеленый!). К сожалению, так бывало и бывает нередко.
(Продолжение следует)
kackad.press 