Posted by Наш дивный мир таков, каким удался – прекрасный и сладостный от полюса к полюсу, упоительный вдоль опоясывающей его бёдра живой ленты джунглей; это неоспоримо. Сложней с прямоходящими обитателями: для чукчи идеал красоты ледяной торос с моржом, для туарега – раскалённый солнышком сыпучий песок пустыни с витыми следами змей. Эти двое друг друга не поймут, у них разные вкусы и привычки. Мало того: ледяной житель долго в песках не протянет, а песчаный кочевник окоченеет во льду до смерти и превратится в артефакт.
Мир пёстр, и это тоже пленительно. Не только оттенками кожи его обителей он празднично разноцветен, конечно, нет. Западноевропейский навык привил белокожим парижанам, сердечно преданным их Латинскому кварталу, толерантность к синим туарегам, обитающим в песках. Взгляды французов и живущих по законам матриархата синих людей несколько разнятся, что тут говорить… Но эта разница, хоть и бросается в глаза, не ведёт прямиком к агрессии и рукоприкладству: живите, как хотите, чёрт с вами!
Не ведёт-то она не ведёт, зато балансирует иногда на грани мордобития: толерантность тоже не безразмерна. И мы, во всей нашей израильской пестроте, не составляем исключения из правил: разница временами перетекает в рознь.
Ной, в отдалённом московском прошлом Нёма, доктор-отоларинголог Наум Шапира, гнал свой Фиат от Арада к Мёртвому морю по крутому спуску, мимо обожжённых солнцем скал и чёрных шатров кочевых бедуинов с их индифферентными верблюдами, глядевшими на проезжающие автомобили с большим безразличием. Дорога, закручиваясь время от времени в серпантины, неуклонно вела вниз, вглубь мира, на самое дно. Долина Мёртвого моря и была тем самым дном, покрышкой которому служило иссиня-синее небо, не знающее туч. Глубже этой замечательной ямы не было ничего на всей земле, и такое приятное обстоятельство радовало Ноя, сидевшего за рулём: это наша, израильская яма, ничто с ней не сравнится!
Море распахнулось внизу, за горным поворотом, как будто кто-то взял и выплеснул его с размаху на лобовое стекло машины. Ной ждал этого – он проезжал здесь не впервые, всякий раз с удовлетворением отмечая придорожные отметки «ниже уровня моря» – не Мёртвого, а мирового: минус 100 метров, минус 200, минус 350.
У неприметной смотровой площадки, прилепившейся к обрыву, Ной притормозил и выбрался из своего Фиата. Он ждал этой остановки, знал, что увидит внизу – если только повезёт с освещением, и золотые копья солнца, просвистав мимо скальной площадки, вопьются в тело моря и подымут его с налёжанного за тысячелетья места… Вот оно! Есть! Лишь отсюда и, может быть, только для него и только сейчас Мёртвое море, в сокрушительном солнечном потоке, превратилось в гигантскую синюю монету, поставленную на ребро. Задержав дыханье и боясь пошевелиться, Ной смотрел на чудо.
Чем ниже, тем насыщенней свет, и цветА гуще. Коричневые голые скалы, ненамного живей моря, прихотливо громоздятся, как будто Главный Строитель случайно их тут обронил.
А по ту сторону моря, на иорданском берегу, горбились низкорослые горы Моав. Мёртвая вода льнула к их подножью. Говорят, там, в предгорьях, продиравшегося с треском сквозь сухой тростник, одичавшего от библейского долголетия и душевного одиночества Каина, пастушьи волкодавы приняли за дикого зверя, накинулись и порвали его… Когда это случилось – вчера? Позавчера?
Через полчаса Ной припарковался на стоянке хостела, на прибрежном взлобке. Спускаясь к морю, он всегда здесь останавливался: дёшево и сердито.
В буфете хостела, у кофейной стойки, сидел за банкой пива санитар Гена – неразговорчивый молодой человек, с которым Ной сталкивался иногда на станции Скорой помощи. Этот Гена приехал в Израиль с полгода назад из соловьиного Курска, попал в заштатный Арад и устроился там без проволочек на работу по специальности; ему повезло. А Ной жил в Араде уже много лет, вёл приём больных в местной поликлинике и, никуда не торопясь, поджидал выхода на пенсию; ему уже стукнуло шестьдесят, полжизни пролетело.
– Можно вас на минутку? – окликнул Гена проходившего мимо стойки Ноя Шапиру. Санитар был не вполне трезв, ему хотелось компании, хотелось завести разговор на родном языке с отзывчивым человеком. Гену можно было понять. А Ной планировал провести здесь конец недели наедине с Мёртвым морем и холмами Моава на том берегу, и приглашение Гены он принял учтиво, но без всякой охоты.
– У меня жена ушла, Лилька, – сказал Гена, когда Ной уселся на барный табурет. – И Егорку увезла.
В ответ на вопросительный взгляд Ноя, Гена разъяснил:
– Сынишка мой, Егорка. Три годика.
– Куда увезла? – спросил Ной. – В Беэр-Шеву?
– В Курск, – сообщил санитар и умолк, ожидая, как видно, наводящего вопроса от собеседника для продолжения разговора.
– А… почему она ушла? – без нажима спросил Ной. – Вы поссорились?
– Не, – горестно ответил Гена. – Просто ей тут всё не нравилось, с самого приезда. То солнце печёт, то ветер. Культуры нет, арабы камни кидают. Зарплаты плохие. Помидоры какие-то ватные. Шофера ездить не умеют. Всё тут не по её! А я жару люблю.
– Давно она уехала? – спросил Ной.
– Вчера, – ответил Гена. – Не нравилось – и всё!
– Не нравилось, – повторил Ной. – Это тяжко… – И поинтересовался вскользь: – Она русская, что ли, твоя Лилька?
– В том-то и дело! – отчаянно рукой махнул Гена. – Еврейка она, со всех сторон! Это я русак природный.
На это Ной Шапира не нашёлся, что сказать, и заскучал. Действительно, что тут скажешь! Сложись наоборот – он еврей, а она русская – было бы проще всё объяснить и даже понять. А так – никак.
– Ну, может, вернётся, – неуверенно утешил Ной. – Посидит в Курске и приедет: время-то лечит.
– Кого лечит, кого калечит, – отхлебнув из пивной банки, возразил Гена и добавил с горечью: – Кому оно вообще нужно, это время!
– То есть как? – опешил Ной от такого крутого разворота темы. – В каком смысле?
– Без него людям куда легче, – дал объяснение Гена. – Живёшь и живёшь! И всё!.. А тут вся жизнь расчерчена на какие-то обрезки: то сиську сосёшь мамкину, то школа, учёба, потом работа от звонка до звонка – всё расписано по часам, до самой смерти.
– А пенсия? – спросил Ной, увлечённый новым ходом разговора.
– А что пенсия! – не отступил санитар. – До неё дожить надо, во-первых. А потом снова время мерять – сколько ещё до кладбища осталось. Хуже не придумаешь!
– А ты зачем сюда приехал? – разведал Ной. – На море?
Санитар немного помедлил с ответом:
– Здесь спокойно, тихо. Ни перед кем не стыдно, что жена бросила. – Он допил своё пиво и вытянул из дорожной сумки, стоявшей у ног, новую банку. – Плохо из жестянок из этих пить. В Курске хоть кружки давали.
«Что за Курск? – постарался вспомнить Ной, да так и не вспомнил. – Это, кажется, где-то под Москвой…».
Так они молча сидели, и каждый думал о своём – Гена о сбежавшей Лильке, Ной о близком выходе на пенсию – и им было легко молчать. За широким окном буфета, глядевшим на Мёртвое море, стлалась стеклянистая синяя вода с белыми островками соли на ней, а за водой – то ли далеко, то ли близко – тёмные бугры гор, у подножья которых Каин был растерзан в отместку за зависть к брату Авелю, сторожем которому он не был.
– Хуже зависти ничего нет, – не отводя глаз от сумрачных гор Моава на том берегу, словно бы самому себе сказал Ной. – Все беды от неё, это точно.
– А наш начальник смены, – расслышал Гена, – говорит, что завидовать надо обязательно, и тогда тебя повысят до старшего санитара.
С плоской крыши хостела рождение рассвета открывалось, как на экране. Наблюдателя потрясала не колдовская красота обновления мира, а величавая огромность происходящего, несоизмеримая ни с человеческим существом, ни со всей планетой. Первый луч света ощупью скользнул из-за гор Моава и прожёг чёрную шкуру моря – оно тотчас вспыхнуло изнутри всеми вообразимыми оттенками синего. А ночная темень не рассеялась, только отступила на полшага; звёзды ещё не выцвели в небе.
Глядя на эту картину, Ной испытывал совершенную свободу и восторг с ужасом пополам: он оказался пылинкой в движении Вселенной – он сам, и вчерашний Гена, и позавчерашний Каин в прибрежных тростниках, – все люди, какие только жили и живут на свете. Время перестало отщёлкивать секунды, время бесформенно клубилось над Моавом, и в его клубах возникали пожитки прошлого: вещи, звуки, запахи. Ной отчётливо расслышал чмокающие звуки отлепляемых от его ребяческой спины лечебных банок – почему, с какой стати? – и улыбнулся вдруг увиденному детству. Потом, ни с того, ни с сего, он разглядел себя на берегу таёжной реки Емцы, в леспромхозе Илюхино, где два десятка мужиков, вытянувшись цепочкой, мирно спали на земле у крыльца сельпо. Они здесь заночевали, дожидаясь открытия лавки: к празднику «День лесоруба» завезли по реке и пообещали выкинуть на прилавок водку, которую местные жители выпили до капли ещё к концу зимы и с тех пор, в ожидании нового завоза, обходились бормотухой, а от неё, как известно, только голова трещит и больше ничего.
В Илюхино, в северную тайгу, Ной, в ту пору ещё врач-ординатор Наум Шапира, сплавился на байдарке по реке Емца в сладкой погоне за свободой. Будущий Ной сошёл на берег леспромхоза с двумя молодыми приятелями – биологом Артуром и математиком Женей Самотолкиным, аспирантом. Эта академическая тройка была малой частицей целой армии самодеятельных туристов, мужчин и женщин, пускавшихся в походы по труднодоступным закоулкам необъятной страны Советов, не выпускавшей своих граждан за рубеж, державшей их на цепи, но дозволявшей путешествовать дома «от забора до забора». Чем дичей и глуше закоулок, будь то непролазная тайга, памирские ледники или мёрзлая тундра – тем лучше: свобода и советская власть несовместимы. Таёжный леспромхоз Илюхино с его мужиками, ночующими в водочной очереди перед лавкой, и есть та самая дикая глухомань, где так вольно дышит человек: ни властей в поле зрения, ни мильтона со свистком. Живи и жить давай другим, если тебе это по нраву!
За тем Ной со товарищи и пустились в путь по реке Емца, вдыхая таёжный воздух свободоволия и отбивая атаки несметных туч комаров и гнуса. Маршрут сплава предложил бывалый в туристском деле математик Женя, он и надувную байдарку нашёл в каком-то полузаброшенном складе. Поначалу плыть в тайгу за свободой вознамерились шестеро участников, но потом, ближе к выезду, трое из них раздумали и откололись, зато оставшиеся Ной и Артур только укрепились в своём желании отправиться в путь. В Жене Самотолкине, математике, они безропотно видели вожака.
На горных перевалах Памира мне встречались такие первопроходцы свободы. Они шагали цепочкой, с тяжёлыми рюкзаками на спине, а я, проезжая мимо, сидя в седле, ловил на себе довольно-таки угрюмые взгляды. Ничего не проделаешь, так это устроено: «…высок пред пешим конный, И с лошади прискорбно слезть». В душной атмосфере Совка они протоптали не зарастающие тропы, ведущие к облакам. Честь вам и хвала, шагающие впереди!
– А не украдут, как думаешь? – привязывая лодку к илюхинскому дощатому причалу, не без опаски справился Артур у Жени Самотолкина.
– Не должны, – успокоил Женя, без особой, впрочем, уверенности. – Кому она тут нужна…
Увидев на косогоре, перед сельпо, отдыхающих в траве мужиков, он, всё же, усомнился: могут и украсть. Вид безмятежно храпевших здесь жителей немного настораживал приезжих.
– Свободные люди, в конце концов, – со смешком объяснил необычную ситуацию биолог Артур. – Хотят – спят, не хотят – не спят… Попробуй у нас на Красной площади так поспи!
– А вы кто будете? – услышали они голос незаметно подошедшего незнакомца с вялым лицом, неопределённого возраста – то ли 30, а то ли и всех 50 лет.
– Туристы, – за всех представился Женя. – Из Москвы.
– Ну-ну! – удивился вялый незнакомец. – Ишь, занесло… Эти как проснутся, – он кивнул на спящую очередь, – по бутылке выпьют и начнут гулять: «День лесоруба». Хулиганы! Как бы вас не зашибли.
– А вы кто? – выслушав неутешительный прогноз незнакомца, спросил Женя Самотолкин.
– Завклубом, – ответил незнакомец. – Киномеханик.
– А звать вас как? – поинтересовался Ной.
– Как-как! – рассердился почему-то незнакомец. – Никак! Механик, и всё.
Ну, ладно. Механик так механик.
Тут дверь магазина отворилась изнутри, и на пороге появилась торговка – плечистая тётка в ватной кофте и кирзовых сапогах.
– Кончай ночевать! – гаркнула тётка. – В порядке живой очереди!
Мужики повскакивали с земли и гуртом, отталкивая друг друга, ринулись на крыльцо.
– Ишь, соколики! – неодобрительно глядя, обрисовал происходящее механик. – Полетели! Культурки им не хватает… Ну, пошли, чего тут стоять.
– А где у вас переночевать можно? – спросил предусмотрительный Женя. – Дом крестьянина какой-нибудь? Изба-читальня?
– Какая там читальня! – отмахнулся механик. – Я к себе пущу, после сеанса.
– Лежанки найдутся? – спросил Артур.
– Лавки составите и спите, – сказал механик. – Сейчас у меня времянка, клуб прошлой осенью спалили.
– Кто спалил? – спросил Ной.
– Люди добрые, – не стал вдаваться в подробности механик.
До вечера время пробежало ходко. Путники почистили и подлатали свою лодку, а потом запаслись в опустевшем после народного штурма сельпо продуктами питания – плечистая тётка выкатила перед ними на прилавок консервы «Мясо китовое с горохом», выложила конфеты-подушечки в кульках, две буханки хлеба и лярд в банках. На банкет в Илюхино этот припас не тянул, но заморить червячка хватило.
Механик пустил их в свою клубную времянку, и они, разложив еду на лавках, закусывали с охотой. Поход за свободой подошёл к концу, завтра они погрузятся на речной буксир, доберутся до Архангельска, и оттуда поездом домой, в Москву. Счастливо вам оставаться, илюхинцы, на вашей лесопилке!
Старательно жуя китовое мясо, пришедшееся им в новинку, путешественники вспоминали подробности похода и рассуждали о том, что Илюхино – настоящий райский уголок, когда б не слишком буйное население, которому изба-читальня нисколько не помешала бы. Лесопилка всему виной, это ж ясно: фабричный труд от звонка до звонка, производственные планы, соцсоревнование. Промышленный прогресс!.. А собирали б тут местные жители грибы и ягоды по таёжным буеракам, обустраивалась бы здешняя жизнь куда счастливей и вольготней.
– Тут красота, конечно, немереная, – разделял механик взгляды своих ночлежников. – Лес чистый, река рыбная – всё есть! А глушь такая, что сюда даже ссыльных не шлют.
– Красиво сказано! – одобрил Женя Самотолкин.
– Одной красотой сыт не будешь, – продолжал механик. – Культуры нет – считай, калека. А где она тут, культура? Вот и кукарекай…
Тем временем вечер подкрался из тайги, и пришла пора начинать киносеанс.
Репертуар клуба состоял из трёх фильмов, их-то и гонял механик раз за разом. Публика давно выучила эти картины наизусть, но на сеансы ходила исправно: других развлечений, кроме выпивки, в Илюхино не было, а поход в клуб, в кино предполагал развесёлое времяпровождение. На праздничный День лесоруба механик решил показать народу патриотический фильм «Чапаев» знаменитых режиссёров братьев Васильевых.
В клубной времянке кинобудку не оборудовали – проектор стоял в конце зала, за рядами зрительских лавок, против экрана, смастерённого из натянутой на раму простыни. Механик, приладив катушку с плёнкой, встал за проектор. Публика, человек сорок, помалу заполняла зал и, с грохотом двигая лавки, рассаживалась.
– Начинаем! – объявил механик, дождавшись аншлага.
Титры ещё не прошли, как началось веселье. Сидевший близ проектора зритель, стянув шапку с головы, напялил её на объектив аппарата. Наступила тьма, наполненная до краёв оглушительным хохотом присутствующих. Механик был готов к такому повороту событий и ничуть не растерялся – сдёрнув шапку с объектива, он, не целясь, зашвырнул её в тёмный зал. Публика, похоже, только этого и ждала: переворачивая лавки, с гиканьем, рёвом и тумаками, зрители гурьбой ринулись на поиски шапки. Малое время спустя шапка нашлась, проектор снова застрекотал, и Чапаев появился на экране. Повтора зажигательной шутки с шапкой не пришлось долго ждать: народ был настроен по-боевому. Досталось по запарке и механику.
Сеанс, с шапочными перерывали, тянулся добрых два часа. Наконец, Чапаев затонул, и экран окончательно погас. Немного помятые зрители потянулись к выходу из клуба.
– Так вы завтра едете? – сморкаясь кровью и потирая подбитый глаз, спросил механик у своих гостей, сдвигавших лавки для ночлега. – Я с вами поеду. С меня хватит.
Назавтра в полдень колёсный буксир «Карл Маркс», шлёпая плицами по серебряной воде, отгрёб от илюхинского причала. На открытой палубе, согласно купленным билетам, размещались пассажиры третьего класса на своих чемоданах и мешках. Второй класс ехал в тёплом трюме, а для тех, кто поважней да побогаче, открыты были на антикварном буксире три каюты, сохранившие свой бархатный облик ещё с царских времён.
Ной сидел на сложенной байдарке с торчащими рёбрами, а его товарищи и механик устроились на багажном ящике. Место на палубе им досталось хорошее, у стены рубки – туда ветер не задувал. С неба сеялась дождевая пыль. До Архангельска было ещё далеко.
– Я завклубом был, у меня диплом культурного техникума, – возвращался к больной теме механик, – так почему это я вдруг взял и уехал?
– Ну, почему? – подогревал разговор Женя Самотолкин, аспирант.
– Зависть взяла, – признался механик. – Вот вы как приехали, так и уехали, а я сиди в Илюхино со своим дипломом, когда кругом одни дикари: то спят в траве, то шапками кидаются и дерутся.
– Но они, вроде, всем довольны, – заметил Ной. – Выпили и гуляют.
– Вот я и говорю, – печально кивнул механик. – Они живут себе и живут, как ёлки в лесу, а я так не могу – мне культурный момент надо обязательно. Жил бы я, как они, и был бы счастливый человек! А я, дурак, учиться поехал в Сыктывкар, чёрт меня понёс в этот техникум.
– Места-то здесь нетронутые, – сказал Артур, слушавший внимательно. – Дивные места, сахарные.
– То-то и оно, – согласился механик. – Но не зря люди говорят: там лучше, где нас нет. Тут сахар, а за лесом мёд. Вот и завидно: почему не у нас? Не у меня?
– Верно, – сказал Ной. – Кто бы спорил! Мёд лучше.
Паром вздрогнул, по палубе пробежала дрожь, как будто кто-то всадил нож в машину, скрытую в ветхом чреве «Карла Маркса». Надсадный гудок растёкся над рекой, меж её лесными берегами.
Солнце сторожко выкатилось из-за горбов Моава, и день наступил. Ной с сожалением отпустил от себя расшитую звёздами предрассветную тьму над Мёртвым морем. Взгляд Ноя скользил по синей воде и упирался в предгорья на той стороне. До него доносился треск тростника под тяжёлыми шагами Каина и тусклый гудок буксира, ползущего по таёжной реке Емца.
