НАД БЕЗДНОЙ

Вылупившись на свет, он получил имя Вяз. Не Вячеслав, не Василий, не Валерий, а – Вяз. Почему? Потому что это имя, придуманное Ильёй Соломоновичем и Цилей Моисеевной Коганами, папой и мамой младенчика, спорхнуло к ним как воробей с ветки и пришлось ко двору. Вяз! Это же красиво!

Ну, Вяз так Вяз. Время шагало, переваливаясь на своих кривых ногах, мальчик рос не по дням, а по часам. В московской 135-й средней школе, на Сретенке, юный Вяз ничем почти не отличался от своих однокашников, разве что к подростковым проделкам интереса не испытывал и сторонился коллективных сборищ. Впрочем, так это, вероятно, было запланировано и устроено во времена оны: если бы один персонаж ничем не отличался от другого, близкого или дальнего, то наш разноцветный мир выцвел бы, обмяк и обратился в груду мёртвого тряпья.

Вполне совковые родители Вяза – отмеченный орденом Знак почёта инженер по водоснабжению и докторица районной поликлиники – не находили в сыне отклонений от нормы, а запойное пристрастие к чтению книг одобряли: пусть еврейский Вяз посреди русского леса читает и набирается ума. Национальный вопрос не обходил стороной семейство Коганов, как и любое другое еврейское семейство во всей советской стране – вдоль и поперёк. Директивное утверждение властей, что, дескать, в СССР «евреи есть, а вопроса нет», воспринималось самими евреями с большим безразличием: мели, Емеля – твоя неделя! С тем же успехом они выслушивали бессчётно тиражируемую в газетах и по радио мантру о том, что до светлого коммунистического завтра с обгоном Америки по надою молока и повсеместным решением жилищной проблемы остался один шаг. Ну, два.

Где евреи, там и еврейский вопрос – это аксиома, не требующая доказательств. Всякое обратное утверждение есть ложь, прозрачная как слеза ребёнка. Ложь-погоняла, сидящая на облучке кремлёвской брички, а в той бричке – деньжищи, состриженные с неохватной страны, как шерсть с барана.

А «еврейский вопрос» – был, наряду с другими. Его ноги росли не отсюда – не из Курска и не из Тамбова, они упирались в холмы Иудеи и Самарии, по которым наши библейские предки гоняли в отдалённые времена своих баранов и козлов.

Разговоры о тех исторических холмах накалились, а еврейский вопрос вспыхнул новым светом в дни Шестидневной войны, когда советская власть кричала во весь голос о разгроме Израиля и крушении сионистского режима. Но не прошло и недели, как выяснилось, что всё случилось и сплелось совсем наоборот: арабы биты смертным боем, Израиль силён, как при царе Давиде. Вот тебе и раз.

Газетное враньё не удивило приунывших было русских евреев ничуть – на то она и власть, чтобы врать, зато истинное положение вещей, вскоре наметившееся, наполнило их невиданной прежде гордостью и счастьем, как будто это они сами разгромили в пух и прах вражеские армии на трёх фронтах – египетском, иорданском и сирийском.

Расцветший маковым цветом в мареве Шестидневной войны еврейский вопрос обсуждался русскими евреями сначала с тревогой, а потом, время спустя, восторженно, и сводился к строгому выбору: «Ехать или не ехать?». Первое означало разрыв с системой и опасную борьбу за выезд, который рядовым подсоветским гражданам, хоть русским, хоть каким, был строго-настрого запрещён, а второе – продолжение покорного существования в заплесневелом Совке. Выбор небольшой, но колючий.

Интеллигентные родители начитанного Вяза, наобсуждавшись вдосталь, решили покамест не ехать. Поживём – увидим. До пенсии рукой подать, а там посмотрим.

Вяза к обсуждению горячего вопроса не привлекали – решение оставалось за родителями. А Вяз, окончив тем временем заочное отделение Института народов Севера, постигал тайны вечной мерзлоты, и главными героями, занимавшими его воображение, был мёрзлый мамонт и отважный исследователь чукчей народоволец Тан-Богораз, сосланный ещё при царе на Чукотку и там демократически избранный аборигенами полновластным вождём и королём. Ради приработка Вяз натаскивал абитуриентов для сдачи в университет вступительных экзаменов по русскому языку и анонимно переписывал байки начинающих чукотских, ненецких и юкагирских писателей для якутского областного издательства. Израиль был для Вяза Когана таинственной землёй, загадочной «terra incognita», вроде острова Таити, только вместо Поля Гогена с царём Соломоном, сочинившим, меж прочими делами, солнечную Песнь Песней и гениальную книгу Экклезиаста. Может, сам сочинил, а может нанял кого-нибудь со стороны: писать литературные тексты – не царёво дело, а соперничать с писателями очень хочется.

Природа лжи, окружающей мир подобно животворной атмосфере, не давала Вязу покоя и не отпускала его душевного интереса. Он хотел понять, откуда она взялась и когда, и как сложился бы этот мир, если б ложь перестала существовать и её место заняло менее вредоносное нечто, покамест не обретшее зримых черт и не поддающееся описанию. «Где брат твой, Каин?» И Каин, отвечая, солгал Вопрошавшему – он-то уж знал точно, где валяется Авель с проломленной камнем головой.

Деньги. Ложь, предполагал Вяз, несомненно, произросла из денег, а деньги проклюнулись из торговли, на заре времён: «Ты – мне, я – тебе». Торгуясь, всучивая товар – обмишулить, обмануть обязательно! Без этого нет торга, и захватывающей игры в жизнь нет.

Ложь – обиход двуногих и золотое оружие царьков и божков недоношенных народов. А где доношенные, куда подевались? Не видать… Вон, Геббельс лаял-тявкал и превратил музыкальный народ в оголтелое сборище погромщиков. А нынче и без Геббельса погонялы управляются очень успешно: одичавшие вожди взвешивают добро и зло на фальшивых весах. Вяз не выпускал из памяти вот эти строчки: «И гири фальшивы, и лжив весовщик. Обман без помех в его сердце проник». Ох-хо-хо.

Время ползло, стёсывая острые углы, а вопрос «ехать или не ехать» всё висел над головой подобно остро отточенному месяцу. Мир устроен без пробелов, и в Иерусалиме, прикидывал Вяз, деньги столь же основополагающи, что и в Москве. Не больше, но и не меньше. К тому ж, вечная мерзлота не тот товар, который окажется востребованным в пустыне Негев. Не говоря уже о творчестве чукчей.

А тут, нежданно-негаданно, объявилось в почтовом ящике письмо из Израиля – приглашение от тёти семейно воссоединиться. Что за тётя, откуда она взялась? Ни о какой израильской тёте речь в семье Коганов не заходила никогда. Тёти, может, и нет, а приглашенье с печатью – вот оно, в руках. Чудо или не чудо – но ехать надо, не то обрыдлое сиденье на русских хлебах приведёт к застою крови и деградации духа. Смена декораций необходима и целебна. Не эфемерное будущее, а предметное прошлое роднит людей. Не мамонты, а львы. Погружённый в себя Авраам, выпивоха Лот и даже его окаменевшая жена – Вяз готов был признать с ними кровное родство и отбояриться от велеречивого Баяна с его гуслями и сказителя Мануйлы. «Чуден Днепр при тихой погоде», тут спора нет, да и Волга по-прежнему впадает в Каспийское море – но и еврейский Иордан, может статься, окажется вполне проточной речкой. Не зря ж здесь Йоханан-окунатель трудился, рук не покладая, а потом царь Ирод ему голову отрубил, да и христиане нынче не напрасно тут окунаются от всей души, хотя общеизвестно, что в одну и ту же воду дважды не войдёшь. Итак, вперёд, в Израиль! Назад, в евреи! Умопомрачительное прошлое осыпано алмазными звёздами, оно оживляет глинобитных персонажей древности и объединяет их хилых потомков в единый героический народ. Ура!

Шустро сказка сказывается… До похода в ОВИР с прошением о разрешении на выезд в Израиль на ПМЖ – до сожжения, иными словами, мостов – следовало договориться с родителями.

Разговор с Цилей Моисеевной и Ильёй Соломоновичем прошёл на диво гладко. Папа с мамой ехать из Москвы никуда не собирались, но завести родственника за границей были не прочь – у каких евреев нет родственников за границей! Вяз молод, у него вся жизнь впереди, а мамонтов на свободе, на исторической родине можно будет поменять хоть на кенгуру, хотя они там, на овечьих холмах, вроде, не водятся. Или водятся. Сведения взбудораженных Шестидневной войной русских евреев о Земле обетованной были ограничены. Кроме того, что она сочится мёдом и млеком, эти знания сводились к нулю. Имена героев – да, они держались на слуху: Бен-Гурион, Голда, Моше Даян. Но глубже этого дело не шло. Слухи о политических схватках в Иерусалиме до будущих израильтян не долетали, а примерить к израильским властям цепкое правило «местечком правят богач и раввин» городским русским евреям, а других и не было, в голову не приходило. Израиль виделся им как Чикаго, либо как милые сердцу библейские холмы с их баранами и козлами. С родителями было улажено. Оставалась Лана, башкирка.

Башкирка Лана поддерживала с Вязом Коганом упоительные отношения уже полтора года. Кров они между собою не делили, но речь иногда заходила и об этом. Жениться Вяз не спешил, постоянное соседство с милой, но, строго говоря, посторонней женщиной настораживало и напрягало его «я». А башкирская Лана, студентка пединститута, которую Вяз называл про себя «то ли ангел, то ли кто…» была мила во всех отношениях: немногословна, с отменной шелковистой кожей. Вяз удовлетворённо находил в ней волшебный дух башкирских заповедных дубрав, в которых, впрочем, никогда не бывал.

Новость о решении Вяза башкирка встретила тихими слезами. А что ей ещё оставалось делать? Шуметь и скандалить? Это вряд ли привело бы к исправлению ситуации, а ненавязчивое приглашение Вяза ехать вместе с ним в Израиль, к загадочной тёте, свалилось на Лану как кирпич с ясного неба. В Иерусалим? Но зачем? А как же Уфа? Еврейская страна не представлялась милой Лане ни финиковой рощей, ни апельсиновым садом, ни Чикаго. Никак она ей не представлялась.

Ну, да ладно. В Тулу со своим самоваром не едут.

А едут с комплектом документов в Колпачный переулок, в ОВИР – туда, где заканчивается место рождения и начинается родина. Вот Вяз и поехал. У входных дверей стоял милиционер, как пограничник на страже священного рубежа. Мент ни на кого не орал и ни в кого не стрелял, стоял скучно и глядел на очередь желающих воссоединиться с тель-авивской тётей с большим пренебрежением. Дождавшись своей очереди на вход в чистилище, за которым открывался рай отъезда или же ад отказа, Вяз Коган выудил в кармане и молча протянул менту мятный леденец. Страж, ни слова не проронив, принял подарок и сунул его за щеку, а зрители, напряжённо наблюдавшие из очереди за этой сценкой, расслабленно зашуршали – то был добрый знак: мент всосал еврейскую конфетку, а не выплюнул её в рожу дарителя.

Отказ – слово-то какое топорное, железное! Р- раз – и отказ! И голова с плеч… Не Иерусалим, а Урюпинск.

Выходя из битком набитого просителями ОВИРа, Вяз живо представлял себе сидение в отказе. Разрешение просьбы казалось ему сомнительным: визу получали единицы, в отказ садились десятки, а то и сотни. Среди подавантов значился лишь один-единственный спец по вечной мерзлоте – Вяз Коган. Кто ж Вязу даст визу к тёте, когда ему с его морожеными мамонтами самое место на Колыме! Прежде всего интересы державы, а уже потом любовь к тёте, это же ясно.

Ответ из ОВИРа может прийти через месяц или через полгода – это как получится. В ОВИРе, в толпе ожидающих очереди к окошечку на сдачу документов, Вяз перезнакомился с такими же, как он сам, подавантами – искателями пути к тёте, на историческую родину, а через них и с отказниками, надеявшимися выслушать какое-никакое объяснение на свой отказ и подать новое прошение. Еврейские подаванты и отказники, уволенные с работы и лишённые источника существования, составили как бы новый социальный слой общества, группу прокажённых, отграниченных от прочих граждан высоким забором и накрепко связанных друг с другом общей надеждой. И месяца не прошло, как Вяз почувствовал себя там своим среди своих.

Самым замечательным было то, что потом, спустя время, многие из них назовут отказ лучшими годами своей жизни.

Еврейский мир, от Нью-Йорка до Сиднея, бессонно за ними следил, не спуская с отказников влажных глаз. «Вражьи голоса» рассказывали по радио об их забастовках, голодовках и приводах в милицию. Зарубежные эмиссары навещали их – с лаской в сердце и подарками в руках. Письма в их защиту писали премьер-министры и нобелевские лауреаты. Отказники боролись за свободу, и эта борьба была востребована. Ощущение кровной связи со свободным закордонным миром никогда их не оставляло. И это было счастье. Но: счастье отдельно, а хлеб насущный – отдельно. Хлебом слова сыт по завязку не будешь. Искать заработок на мамонтах и на чукчах, было совершенно бесперспективно. Отказники, под угрозой высылки на 101-й километр от Москвы за тунеядство, шли разгружать машины с хлебом в булочные или чистить клетки в зоопарке – там брали. Вяз подыскал себе промежуточное занятие – на пару с отказником, кандидатом математических наук, он брался обивать входные двери квартир ватином и дерматином – ради утепления жилья и для красоты.

Три месяца спустя после подачи документов в ОВИР специалист по вечной мерзлоте Вяз Коган получил разрешение на выезд в Израиль на постоянное жительство. Чудеса иногда случаются, источник чудес непостижим.

Иерусалим, в отличие от Урюпинска, волшебен. Закатное солнце, сорвавшееся с цепи, катится по городским улицам, ослепляя прохожих своим пунцовым золотом. Защищая глаза ладонью, Вяз шагал вверх по улице пророчицы Деборы, обдумывая ответ Департамента трудоустройства на просьбу в поисках работы. В вежливом, почти нежном письме чиновника Департамента специалисту по вечной мерзлоте предлагалось место в мастерской по ремонту холодильников. Чиновника Элимелаха Мизрахи тоже можно понять: библейские львы пустыни были ему родней, чем вечномёрзлые колымские мамонты.

По улице пророчицы, увязая в солнечном свете, Вяз шёл к своему новому другу Мишке, переименовавшемуся в Менаше. Какая разница – Миша, Менаше? Менаше даже лучше.

Этот Менаше жил в сложенном из увесистых древних камней старинном домишке на окраине базара, а работать сторожем ездил в пригород, в Библейский зоологический сад. Миша-Менаше не всегда охранял людей от библейских зверей, а библейских зверей от настырных посетителей зоосада. По приезду в Израиль он успел потрудиться по своей основной профессии – в русской газете «Турбина», репортёром. Вскоре газета обанкротилась и закрылась, Миша остался без работы. Жизненные пути извивисты, никто не спорит. Безработных журналистов накопилось на рынке труда не меньше, чем скрипачей и пианистов; еврейский мир по своей природе музыкален и склонен к поглощению информации из всяческих источников. В странах рассеяния, среди туч гоев, эти потребности были доступны. На исторической родине, в национальном очаге, каждого еврея никак невозможно было снабдить русской газетой и пианино, страна боролась за своё выживание и балансировала на грани войны и мира.

– У нас хорошо, – описывал Мишка свою новую работу. – Свежий воздух круглые сутки, а общество какое – царя Давида современники!

В лачуге Миши с полгода назад, посреди недельной уборки треснул старинный пол, по которому ещё крестоносцы расхаживали, не говоря уже о храмовых менялах, на которых Йешу а-Ноцри ополчился и разогнал, что и возымело резонансные последствия. Под полом открылся древний подвал – то ли маслобойня, то ли винокурня. Художница Катя, Мишкина жена, негаданное дополнение к жилплощади вычистила и выскребла, намереваясь приспособить исторический подвал под супружескую спальню, но Миша привёл своего нового друга Вяза, специалиста по мамонтам и чукчам. Бездомного друга решили поселить в подпольной винокурне. И поселили, и новоселье справили.

Работы по мамонтовой профессии не было, откуда бы ей взяться. Менаше уговаривал Вяза не отчаиваться, а идти в сторожа.

Сторож. Страж. Слово-то какое красивое, строгое. Сторожа были востребованы по всей стране, вдоль и поперёк.

Нужда в сторожах проявилась с самого начала времён, с той поры, как человек разжился каким-никаким добром и, заботясь о его сохранности, потерял покой и сон. Стало быть, ночные сторожа, возвращающие собственнику безмятежность и сдающие ему напрокат свои освежающие сны – наидревнейшая наша профессия, наравне с пророками.

Подрабатывавший поначалу грузчиком на рынке в рыбной харчевне «Левиафан», Вяз нашёл в конце концов устойчивое место ночного сторожа на стройке, с социальными льготами. По ночам воришки и мошенники тянули со стройки всё, что в хозяйстве может пригодиться: вёдра, лопаты, гвозди. Что кому нужней. Вяз препятствовал жулью предупредительными криками и свистками в переливчатый милицейский свисток – нужная вещь, купленная на блошином рынке за сущие гроши.

Жизнь налаживалась, катилась изо дня в день по своей колее. Иерусалим, сидящий верхом на семи холмах, способствовал акварельному размыву времени. Тысячелетия, прокатившиеся здесь, уместились бы в жилетном кармашке Вяза Когана, будь у него жилет. Ночное бденье на стройке, дневная дрёма в исторической маслобойне – время, от Адама и Евы, сгустилось для него и оцепенело. Дни и ночи сбились в войлочный шар – без начала, без конца. Иерусалим не стал для него, да и для Менаше с его зверинцем тоже, родным городом – а только местом жительства. Город был слишком царствен для того, чтобы претендовать на родство с ним: то была бы односторонняя связь, Иерусалим снисходительно не отвечал на любовные запросы горожан.

А потом пришла война.

Судный день выдался прозрачный, ясный. Небеса над городом были натянуты гладко, без морщин. Чуткая тишина безраздельно владела Иерусалимом.

Неуместный звук, летевший с небес, навязчиво царапал слух. Выглянув в окно, Мишка разглядел ползущий по небу самолёт и, оборотившись к Вязу и Кате, молвил первое, что могло прийти в голову израильтянину в разгар Судного дня, когда и птица не летает:

– Война…

Мишу отправили на Север, Вяза на Юг. На второй день войны Миша сгорел в танке на сирийском фронте, а Вяз, отслужив два месяца в Синае, на фронтовом складе выдачи бойцам комплектов солдатской формы, вернулся в Иерусалим, в маслобойню. Отношения его с Катей, Мишкиной вдовой, перетекли из приятельских в дружеские, из дружеских в супружеские.

Так тоже бывает у нас в Израиле.