ЛОТ

Меня зовут Лот, я старик. Мне есть о чём вспомнить.

Чего обо мне только ни выдумывают, какие побасёнки ни плетут! Правда в них сдобрена вымыслом, без этого никак не обходится в жизни. Но о ком из живших или живущих чистую правду говорят? Вот вопрос… А ведь и сама правда тягуча, как смола из ранки на стволе смоковницы: что для одного истина, для другого – выдумка и враньё. И каждый уверен в своей правоте. Вот с этого и надо начинать мою дикую историю, снимать с неё покров слой за слоем. Что было предопределено, то, что случилось и стряслось – но ни на йоту не сверх того.

Да, я старик. После семидесяти пяти лет жизни человек перестаёт числить годы – время превращается для него в бесформенное желе. Окружающие – кто на пальцах, кто с помощью новомодных научных средств – продолжают с упорством, достойным лучшего применения, подсчитывать, сколько мне лет. Эпохи спустя после известных событий на Асфальтовом или, как его теперь называют, Мёртвом море я стал знаменитостью. И моя покойная жена Юдифь прославилась – памятник ей столпом стоит на морском берегу, да и обе мои дочки стяжали своего рода исторические лавры.

Пожалуй, к главным моим достоинствам относят моё кровное родство с праотцом Авраамом – я его племянник. Да, мы вместе с дядей вышли из Ура Халдейского и отправились в Ханаанскую землю – но, право, я никак не заслуживаю награды по той лишь причине, что мой родитель Аран приходился Авраму родным братом; я тут ни при чём. Другое дело, что я мог остаться в Уре, а не выходить из него, а я поднялся и пошёл вместе с дядей, и тому, как всему на свете, были свои причины: во-первых, снялась с места вся семья, весь наш клан, а, во-вторых, характер мой по сей день отличается неусидчивостью и порывистостью, и это диктует мне многие мои поступки и выстраивает линию поведения. Я рад, что уродился таким неугомонным – беспокойство души скрашивает пресноту жизни и делает её немного острей и веселей.

Божественное преклонение дяди Аврама перед Главным Устроителем я полностью принимал и разделял – Единый и Невидимый был мне куда ближе множества деревянных и глинобитных истуканов, окружавших меня в Уре Халдейском и за умеренную плату защищавших моих языческих соседей от мора и болезней, грома и молнии, сглаза, засухи, потопа и прочих бед и горестей. Рассердившись на идола, я мог стукнуть его палкой или даже бросить в огонь костра. А нашего нового Бога, открывшегося Авраму, нельзя было никоим образом ни запугать, ни подкупить, и это делало его Всемогущим. Чувствовать себя под опекой Всемогущего оказалось куда надёжней, чем под ветреной защитой деревянных болванов. Я и сам шаг за шагом приближался к принятию единобожия, но Аврам опередил меня. Поэтому он стал отцом народа – Авраамом, а я остался отщепенцем Лотом на вечные времена.

Человек движется из точки А в точку Б, а потом возвращается обратно в точку А либо продолжает свой путь в точку В, с перерывами на еду и на сон; из этих занятий, если вдуматься, и состоит вся наша жизнь, от начала до конца. Выйдя из Ура Халдейского, наша семья во главе с моим престарелым дедом Фаррой, его сыном Аврамом, чадами и домочадцами, слугами и служанками, рабами и рабынями, овцами и баранами, ослами и ослицами и верблюдами с верблюдицами, нагруженными шатрами и дорожным скарбом, направилась в Харран, что по дороге в землю Ханаанскую, указанную Невидимым дяде Авраму для дальнейшей жизни. Не следует, пусть даже ненароком, упускать из вида, что привезённый в этот промежуточный Харран на спине смирного лошака мой дедушка Фарра, по причине преклонного возраста не вполне отдавал себе отчёт в том, куда и зачем его везут из Ура Халдейского, где у него была лавка по торговле глиняными статуэтками домашних божков – терафимов. Ходкий товар пользовался спросом, идолы шли нарасхват. Отцовский бизнес был противен Авраму, отвергавшему язычество. В один прекрасный день, когда Фарра уехал за товаром, Аврам пробрался в лавку и переколотил всех терафимов, оставив нетронутым только самого крупного и зубастого. Вернувшись из деловой поездки, Фарра застал у себя разгром и пришёл в ярость. Предвидевший такое развитие событий, Аврам открыл, что это его рук дело – и вот, пожалуйста, главный идол никак не реагирует на побиение своих собратьев. О чём это говорит? Вот о том это и говорит… Фарру такой наглядный пример насторожил, но не разубедил.

Наше сидение в Харране тянулось через силу, шершавые дни уныло катились один за другим. Мы тупо ждали, а что в жизни тяжелей и скучней ожиданья… Следовать дальше, по пути в Ханаан, мы не могли и топтались на месте: дряхлый дедушка Фарра был еле жив. Везти его хоть на лошаке, хоть на верблюде было невозможно: он бы не вынес трудностей дороги. Оставалось только ждать. Бросить немощного отца умирать в чужом городе сын не мог – не по-людски это было бы. Но Невидимый наказал идти в Ханаанскую землю, а не торчать невесть сколько в пыльном Харране, и этот наказ, хотя и противоречил сыновнему долгу, не допускал послаблений. Вставайте и идите! И встали, и пошли.

Ханаан встретил приятной малолюдностью, цветеньем миндаля и звоном весенних мух. Так пришли мы к Сихему, и в дубняке, примыкавшем к городу, разбили шатры. Местные нас не тревожили и назойливого интереса к нам не проявляли: лес большой, земля дикая; живите, где живётся. Оглядевшись удовлетворённо, Аврам сложил жертвенник из камней и дубовых ветвей и, закрыв лицо ладонями, вознёс хвалу Всевидящему. Я стоял рядом с дядей, вслушивался в его благодарственные слова и испытывал прекрасное волнение души: вот мы и пришли.

* * *

Человек не собака, человек ко всему привыкает, кроме одного – голода. В поисках куска хлеба голод гонит человека от двери к двери, из края в край. Голод доводит людей до безумия, до смерти. Утоление голода – базовая необходимость, она предшествует детородному инстинкту, интеллектуальным блужданиям. Пища духовная располагается в стороне от ломтя хлеба, намазанного маслом.

Голод сошёл на Ханаан и исказил милые черты этой земли. Засуха сожгла зелёные луга, заголила ветви деревьев. Ручьи обмелели и пересохли. Люди разбредались кто куда в поисках пищи. Спасая нас от гибели, дядя Аврам решил откочевать в тучную страну фараонов и мумий, в Египет. Что ж, что местные жители поклоняются там кошкам и крокодилам – это их дело! Мы принесём с собой нашу заветную веру, и она оградит нас от язычников. Верно сказано: нет хлеба без Завета, но и Завета нет без хлеба. Аминь.

Уберечь свой род и самому спастись от смерти в плодородной земле Нила, в окруженье диковинных египтян, одетых в холщовые юбочки по колено и возлагающих посмертные надежды на навозных жуков-скарабеев, было непростой задачей. Аврам, понимая это лучше любого из нас, тревожился, и опасенья его были небеспочвенны. Жена Аврама Сара, женщина исключительной красоты, не могла не привлечь чувственного внимания аборигенов с их жуками, а обладать женщиной чужого пришлого вождя означало для них подчинить себе всех пришельцев своей воле и своей власти – без хитростей и сечи.

– Они тебя заберут, – уверенно предсказал Аврам, – а меня убьют, и, в худшем случае, никто из наших людей не уцелеет. Мы, скитальцы, можем на чужбине надеяться на лучшее, но рассчитывать должны на худшее… Поэтому, Сара, давай скажем египтянам, что ты мне не жена, а сестра. Так надо.

Как решили, так и поступили. И египтяне, припеваючи, приплясывая и играя на дудках, повели красивую Сару к фараону. Ну, не к самому фараону, а к его помощнику – другому какому-нибудь командиру и начальнику. И этот совершенно очарованный Сарой начальник и командир отвёл нам участок земли под шатры и начал присылать коз и козлов, баранов и овец, ослов и ослиц, рабов и рабынь и другие подарки. Никто нас не задирал, и стали мы сытыми и богатыми в чужой земле. А командир и начальник так увлёкся нашей Сарой, что задумал взять её в жёны.

Но ложь ползает на брюхе, а правда бегает на высоких ногах. Начальник прознал о том, что Сара Авраму не сестра, а жена, и к тому же дела египтянина расстроились, и хозяйство пришло в упадок – может, крокодилу не додал или на жука-навозника пяткой случайно наступил. Исправить плачевное положение можно было, избавившись от нас без промедления: забирайте вашу Сару – и с глаз долой, из сердца вон. Связываться с нами напоследок египтянин не рискнул, чтоб хуже не было: велел отвести нас до границы и отпустить, и мы, со всеми своими пожитками, тронулись восвояси – в землю Ханаанскую.

Засуха ушла, вернулась благодать. Мы гоняли свой расплодившийся скот по зелёным холмам и долинам Ханаана, богатели, и всё меньше оставалось свободных пастбищ, и теснота подталкивала к обидам: дядины и мои пастухи ссорились и дрались из-за свободного клочка земли. Это было прискорбно, это было нетерпимо между своими. Аврам позвал меня к себе и сказал:

– Пришёл час положить этому конец. Нам нужно размежеваться. Земли хватит на всех.

Дядя Аврам был прав: ссоры до добра не доводят. Да мне и самому хотелось большей независимости: размежеванье – не разрыв, а лишь разграниченье. И, лишних слов не тратя, я поднялся и погнал свои стада к устью Иордана, в места приветливые и злачные. Богатый город Содом, неподалёку от Асфальтового моря, пришёлся мне по нраву. Люди там жили весело, даже чересчур весело, не задумываясь о завтрашнем дне. На широких улицах, выложенных камнем, горожане пели, танцевали и пили вино из кувшинов и бурдюков. Хмель приятно ударял им в голову, и они, приходя в возбуждение, обнимали друг друга, не отличая женщин от мужчин. Дух нескончаемого праздника, не прерываясь ни днём, ни ночью, витал над Содомом и прилегающими к нему городками поменьше. Но головой и сердцем веселья был, конечно, Содом, и я с женой и дочками жил там, не зная скуки, в большом просторном доме, окружённом фруктовым садом. А мои стада, под надзором рабов и пастухов, бродили по сочным пажитям, вдоль реки, неподалёку от города. Жизнь катилась своей накатанной колеёй, не доставляя проблем и хлопот.

Всё закончилось самым непостижимым образом. На смену благодати и довольству нагрянуло разрушение и погибель. Вдобавок ко всему, я остался вдовцом.

Вот как было дело. Под вечер я вышел из дома на площадь полюбоваться на подвыпивших гуляк, плясавших, певших и жонглировавших мячами и горящими факелами на потеху всем желающим, которых собралась уже целая толпа – весёлых и хмельных. Я и сам намеревался выпить плошку-другую… Вся эта гомонящая орава содомян была игриво настроена, все знали друг друга в лицо, и чужаки выглядели бы на этом фоне белыми воронами. Тут-то я и приметил у ворот своего дома двух незнакомцев, внимательно поглядывавших вокруг и не принимавших участия в общем веселье – один в синем плаще, а другой в лиловой накидке. Я к ним подошёл, поздоровался и пригласил к себе домой, чтобы никто из разгулявшихся городских кутил их не обидел ненароком.

– Сразу видно, что вы устали, – сказал я этим путникам. – Отдохните у меня с дороги, вымойте ноги, а то и переночуйте, а завтра продолжите свой путь.

– Спасибо за заботу, добрый человек, – ответили мне странники, – но мы привычные, мы можем и на улице заночевать, под забором.

– Ну, зачем же! – возразил я. – У меня дом просторный, места много. И хлеба кусок для вас найдётся.

Посовещавшись, Синий и Лиловый приняли моё приглашение и следом за мною вошли в дом. Моя жена, о которой дальше пойдёт речь, поставила на стол хлеб, масло и жбан вина.

– Далеко ли путь держите? – спросил я, затевая разговор с гостями. – Вы по какой части будете – торговой или учёной? Если, конечно, не секрет…

– Не секрет, – сказал Лиловый, а Синий головой кивнул в знак согласия. – Мы уже пришли на место, и вот мы здесь.

– А вы сами откуда? – продолжал я расспрашивать.

– Издалека, – сказал Синий. – Мы разведчики-доглядчики, посланы проверить, верно ли, что этот город погряз в разврате и пьянстве.

– А посланы – кем? – спросил я, чуя неладное.

Вместо ответа Лиловый и Синий ударили острыми взглядами в потолок, и в кровлю над ним, и в тучи над кровлей, и вглубь небес над тучами, а потом, воротившись на землю, переглянулись друг с другом и поглядели на меня просветлевшими глазами. Дальше расспрашивать разведчиков я поостерегся.

Тем временем толпа, заметив исчезновение чужаков, подвалила впритык к моим воротам и напирала.

– Отдай их к нам, Лот, мы с ними разберёмся! – послышались крики. – Отдай по-хорошему, а то ворота снесём и дом подожжём!

Синий и Лиловый слушали требования садомян с печальной улыбкой и без всякого испуга. Но я-то догадывался, чем всё это может для них кончиться. И я вышел к толпе, надеясь уговорить сладколюбцев оставить моих гостей в покое.

– Берите меня вместо них, – предложил я, – и делайте со мной, что хотите.

Но содомяне сочли такой обмен неравноценным.

– Тогда я отдам вам двух моих незамужних дочерей, – решился я на крайний шаг, – девиц нетронутых. Ну, согласны?

Разгулявшиеся содомяне остались и этим моим предложением недовольны и продолжали требовать выдачи разведчиков-доглядчиков себе на потеху и для плотских удовольствий. Дело принимало скверный оборот. Я вернулся к гостям с самыми дурными предчувствиями.

Они меня успокоили, как могли.

– Собирайтесь скорей, – сказал Лиловый, – мы выведем вас отсюда и спасём.

– А этот город похотливцев и пьяниц будет уничтожен волей Пославшего нас, – твёрдо добавил Синий. – Камня на камне тут не останется!

«Всё может быть, – подумал я в большом смятении, – кроме того, чего быть не может». А чего не может быть, я представить себе тогда не мог и до сих пор не могу.

Через сад, минуя толпу, мы выбрались на пустынную загородную дорогу. Посланцы вели нас уверенно, они знали местность, как свои пять пальцев.

В недрах неба, в неизмеримой чёрной высоте вспыхнул огненный шар размером с жонглёрский мяч, и далёкий гул достиг земли.

– Поднимемся на гору, – сказал Лиловый. – Там огонь вас не достанет.

Гул всё нарастал, и огненный шар сделался размером с молодую луну. Содом лежал за спиной, празднично расцвеченный мигающими ночными огоньками.

– Оборачиваться нельзя! – указал Синий. – Кто обернётся – умрёт.

Гул перешёл в рёв, потом в грохот. Небо над городом, извергая огонь, раскололось, как кокосовый орех. Юдифь, моя непослушная жена, обернулась – в последний раз взглянуть на оставленный нами дом, и окаменела, превратилась в обломок скалы средь обломков скал.

– Не оборачиваться! – перекрывая грохот хаоса, прокричал Синий. – Запрещено!

Ноги мои подкосились, дыханье застряло в горле, и я мешком опустился на камни дороги. Подняться на вершину горы у меня не достало бы сил.

– Поднимайся! – приказал Лиловый. – Остановимся в Сигоре, до утра он будет пощажён. А утром мы отведём вас в горную пещеру, и вы спасётесь.

Утром Сигор, поселенье по пути к спасительной горе, последовало за Содомом – было стёрто с лица земли. Все пять городов содомской долины, всё пятиградье исчезло, как будто его никогда и не было. А я, вдовец с двумя дочками на выданье, поселился в пещере на горе, откуда видна была, как на ладони, вся округа, разрушенная под корень.

В пещере, у ручья, мы нашли изрядный запас еды и лежанки для сна, застланные козьими шкурами. Находка меня уже почти не удивила: после всего, стрясшегося со мной, немногое могло меня удивить. А, может, и вовсе ничего.

Глядя на сокрушённый, обезлюдевший мир под горой, мои чувствительные дочки хлюпали носами и утирали глаза. Они были уверены, что мы – последние на этом свете, жизнь заканчивается на нас, и никто не придёт нам на смену. Заповедный дар детородия, получается, минует их чрева, и наш род зачахнет в проклятой пещере, как злак в безводной пустыне. Вот тут-то известная идея и пришла им в голову.

Среди запасов пищи мы обнаружили несколько глиняных кувшинов с отменным вином. Один кувшин я почал, как только мы обустроились в пещере и окинули взглядом мёртвое пространство внизу, от вида которого сердце спотыкалось на бегу и останавливалось. Дочери прислуживали мне, подносили еду: печёные лепёшки, масло, сыр, лук и вяленую рыбу, и я ел, запивая вином.

Отчего мы пьём вино? От счастия или же от горя. В тот вечер девушки подливали мне и подливали, и я пил и пил без оглядки, и они выпивали вместе со мною. И горе размякло, запеклось и превратилось в счастье, тёмная пещера осветилась радостью, тело моё налилось молодой буйной силой, и я познал восторг зачатия жизни вместе с моими дочерями – старшей, а потом и младшей. Что это было той ночью, в той пещере?

Время с тех пор свернулось в желе, волны новых поколений набегают на песчаный берег и отступают. А я всё ищу и ищу, и не могу найти, что же это было – благословенье или проклятье.