ЖЕНСКИЕ ХРОНИКИ ВАРШАВСКОГО ГЕТТО

«Мы были единственными, оставшимися в живых, последними тлеющими угольками, которые медленно угасали…»

Варшавское гетто было местом, где каждую ночь слышался плач голодных детей, это было место, где целые семьи жили, попрошайничали и умирали на улицах, а трупы их заворачивали в газеты, как в саваны, это было место, где немецкие солдаты соревновались в стрельбе по детям и беременным женщинам, где проходить некоторые перекрестки было настолько опасно, что их называли Дарданеллами, и где еврейская культура, искусство, учеба и политическая жизнь процветали вопреки всему.

Элизабет Хаймэн

По правде говоря, мы все жаждали смерти, такой смерти, которая была бы отмщением нашим врагам и вернула бы честь нашему народу.

Цивья Любеткин

19 апреля 1943 года, первый день восстания евреев Варшавского гетто. Подпольщица Адина Швайгер по прозвищу Инка, живущая на арийской стороне города, просыпается от звуков стрельбы. Она наряжается, как на праздник, выходит на улицу, покупает у торговки цветы и прижимает их к лицу. Затем идет к фонтану, у которого гуляла еще в детстве. На площади поблизости и сейчас работает карусель. «На карусели катались дети, круг за кругом, я слышала, как играет музыка… Дети смеялись, и люди вокруг улыбались. А по другую сторону от стены вы могли слышать стрельбу. Да, там стреляли, а здесь дети смеялись».

В традиционном восточноевропейском еврейском обществе, рассказывает Элизабет Хаймэн, автор книги «Девочки-бандитки Варшавского гетто» (The Girl Bandits of the Warsaw Ghetto: The True Story of Five Courageous Young Women Who Sparked an Uprising. By Elizabeth R. Hyman / Harper Perennial, New York-London-Toronto-Sydney-New Delhi-London), идеальный брак строился на строгих правилах, которые предписывали, чтобы ученый муж сидел дома и изучал Талмуд, в то время как его жена должна была выходить в мир и зарабатывать на жизнь. В такой ситуации матерям ничего не оставалось, как воспитывать своих дочерей самостоятельными, с практической сметкой и сильной волей. Соответственно, сыновья получали религиозное образование, а дочери отправлялись в государственные школы, где знакомились с польской культурой, языком, обычаями, заводили дружбу с польскими одноклассницами, запоминали католические молитвы и привыкали говорить по-польски без еврейских интонаций.

Но вот Гитлер напал на Польшу, Варшава была оккупирована, и евреям пришлось учиться выживать в новых условиях и, более того, как-то им сопротивляться. И оказалось, что положение мужчин в этой ситуации было куда более опасным, а их приспосабливаемость к ней менее эффективной, чем у женщин. Историк Эммануэль Рингельблюм, который оставил подробный дневник о происходившем, писал:

«Неукротимые женщины – главные снабженцы. Мужчины наружу не выходят. Когда [мужа] хватают [для принудительных работ], то его жена этого не спускает. Она бежит вслед за [похитителями], плачет и кричит, – пожалуйста, господин! – она не боится солдат. Она стоит в длиннющей очереди – некоторых при этом выдергивают из нее, чтобы послать куда-то работать. Женщины из высших классов сидят в конторах и отвечают на вопросы. Их красивые шляпки исчезли. Военное время, и женщины ходят в платках. Когда надо идти [в гестапо], то идут жена или дочь; в худшем случае им придется ждать в коридоре… Женщины везде, потому что [мужчин] увезли на те или иные работы… [Женщины], которые никогда не думали о том, чтобы работать вне дома, сегодня выполняют самую тяжелую физическую работу».

Две причины того, что еврейские мужчины Варшавы перестали играть первую скрипку в своих семьях, называет Элизабет Хаймэн. Во-первых, на оккупированных территориях немцы обычно отправляли трудоспособных мужчин на принудительные работы, а когда те возвращались домой, то были совершенно измотаны. Во-вторых, почти все польские евреи были обрезанными, и при малейшем подозрении как немцы, так и поляки легко их идентифицировали – достаточно было приказа спустить штаны. Еврейские женщины, напротив, примет на своем теле не имели, и на втором году войны, когда в городе появилось гетто, круг их обязанностей значительно расширился.

«Они убегали из гетто, выполняли задания по приобретению и доставке в него оружия и взрывчатки, выводили на другую сторону женщин и детей, собирали информацию, вели переговоры с польским подпольем и помогали своим боевым товарищам, скрывавшимися вне гетто. Когда в апреле 1943 года там вспыхнуло восстание, они воевали наравне с мужчинами, передавали сообщения с поля боя, печатали и распространяли призывы к польскому населению и помогали спасать покидавших гетто бойцов».

Соратники по еврейскому подполью называли их курьерами, на иврите – kashariyot. И еще – девочками. Немцы же называли всех евреев, которые боролись с рейхом, бандитами. В названии своей книги, говорит Хаймэн, я придала этим словам другой смысл – теперь это был знак чести.

Жизнь большинства молодежи в гетто претерпела разительные изменения. Школы были закрыты, а родители выбивались из сил, стараясь хоть как-то прокормить и поддержать свои семьи. Что же оставалось делать детям? Младшим негде было играть, старшим негде собираться. «Улицы кишели ребятами от одиннадцати до двадцати лет, – рассказывает Ализа Витус-Шомрон, которой тогда было 12 лет. – Девочки в макияже и с фальшивыми кудряшками смотрелись, как проститутки, вокруг них крутились мальчики… Некоторые парни приспособились воровать, неожиданно выскакивая из темных проулков… Больше всего их боялись девочки, потому что ходили слухи об изнасилованиях». Цивья Любеткин, лидер организованной сионистской молодежи, вспоминала: «Мы видели, что наше молодое поколение живет в праздности и вырастает невежественным и неотесанным. Именно этого и добивались немцы. Наш долг, чувствовали мы, состоит в том, что с этим надо что-то делать, особенно когда речь идет о детях бедноты. И так были созданы подпольные школы».

Что же это были за школы? Одной из преподавательниц там была Ханна Фришдорф.

«Как тяжело было работать с дрожащими от холода и голодными детьми в неотапливаемой комнате по шесть-семь часов в день! Сколько выдумки и старания прилагали неопытные учителя, чтобы детям было интересно, чтобы они не удирали на улицу раздобыть хоть чего-нибудь поесть! И ведь учителям и самим было ох как трудно часами выстаивать на ногах, обучая детвору… и все это время в одной комнате без всяких пособий, без игрушек».

В подобной школе училась тогда Янина Бауман.

«Много хороших учителей не успели покинуть гетто, и много детей хотели учиться. Я поговорила с теми из своих друзей, которые жили поблизости, и мы связались кое с кем из этих учителей… Мы сидели вокруг стола вместе с учителем, переводили с латыни Горация или корпели над теоремой Пифагора».

Школьники старшего возраста занимались в двух подпольных гимназиях – Dror (на иврите – Свобода) и Zukunft (на идиш – Будущее). А еще в гетто появились Детские Уголки. Элизабет Хаймэн рассказывает: «Когда уроки у гимназистов кончались – эти молодые женщины и девочки-подростки – шли на заваленные мусором дворы и в переполненные бесплатные столовые, где их ждали маленькие дети, которых им предстояло занимать. В этих Детских Уголках старшие девочки пели и танцевали вместе с малышами, рассказывали им о лесах, озерах и горах – для детей гетто все это звучало, как волшебная сказка. Фейгеле Пелтель, которая сама работала тогда в Детских Уголках, вспоминала, что “эти крупицы знания в условиях гетто… придавали их жизни значение”».

22 июля 1942 года немецкие власти объявили о предстоящих депортациях из Варшавского гетто.

Из книги Цивьи Любеткин «В дни гибели и восстания»:

«Мы разочаровались в еврейском руководстве из-за полного отсутствия поддержки с его стороны и решили созвать собрание немногочисленных представителей сионистских молодежных организаций… Нам было совершенно ясно, что … если мы не будем ничего делать, то вся еврейская община Польши будет перебита без единого слова протеста… Мы, молодые, обязаны были взять ответственность на себя…».

И так 28 июля была создана Еврейская боевая организация (ZOB). На примерно двести членов у них был один пистолет. 28 августа они получили от польских коммунистов первую партию оружия с арийской стороны: 5 пистолетов и 8 ручных гранат.

В 6 часов утра 18 января 1943 года двести немецких и восемьсот украинских и прибалтийских полицейских вошли в гетто. Их задачей было захватить 24 тысячи евреев для новой депортации. Цивья вместе со своей боевой группой заняла позиции в доме 58 на улице Заменгоф. Когда эсэсовцы вошли во двор, они стали кричать, чтобы евреи выходили на улицу, – так же как это было во время первой депортации летом 1942 года. Но на сей раз не вышел никто.

Тогда немцы ворвались в дом, их тяжелые сапоги загрохотали по лестнице. В первой комнате, в которую они вошли, сидел как будто погруженный в чтение книги член ZOB Зехария Артштейн. На него даже не обратили внимания, как вдруг он вскочил, выстрелил, и один из эсэсовцев упал замертво. Остальные, застигнутые врасплох, бросились наутек. От взрыва гранаты погиб еще один. Первый бой – первая победа. Цивья Любеткин запомнила это так:

«Упоение битвой охватило нас. Мы своими глазами увидели, как германские покорители мира в страхе удирают от горстки молодых евреев, у которых всего только и было, что несколько пистолетов и ручных гранат… Мы, евреи Варшавского гетто, убили вражеских солдат и обратили их в бегство. И сейчас мы стояли, ошеломленные и даже где-то в трансе».

«Маленькое восстание», как его называет Элизабет Хаймэн, длилось до 23 января. Вторая «акция» закончилась гибелью 1170 евреев внутри гетто, и еще пять тысяч были отправлены в лагерь смерти Треблинка. Несмотря на эти потери, бой, данный евреями оккупантам, произвел огромное впечатление. Польская подпольная печать, независимо от политической ориентации, отреагировала на него с энтузиазмом. Армия Крайова, военная организация польского сопротивления, подарила ZOB 50 пистолетов и 50 гранат. В самом гетто популярность еврейских бойцов взлетела до небес. Пекари бесплатно выпекали для них хлеб, кожевники изготавливали кобуры для пистолетов, а контрабандисты и черный рынок снабжали их едой и спиртным.

И жители гетто готовились к новым боям. Правда, по-разному.

«Гражданская» часть населения строила подземные бункеры, чтобы прятаться в них, когда немцы обязательно вернутся – ведь ликвидацию гетто никто не отменял. Разумеется, позволить себе это могли только люди со средствами. Их бункеры, – отмечал историк Эммануэль Рингельблюм, – были оборудованы газом, электричеством, водой и туалетами… Продуктов было запасено на месяцы… так же как и дистиллированной воды… Рыли даже артезианские колодцы… Мне известен случай, когда за три тысячи злотых механик подсоединил трубы такого убежища к водопроводным трубам арийской фабрики, чтобы скрывавшиеся в нем могли иметь воду, даже если ее не было во всем доме».

Однако бойцы ZOB ничем подобным не занимались. Они готовились к борьбе и не надеялись на выживание. Рингельблюм писал:

«Молодежь, самая прекрасная, самая достойная часть еврейского народа, говорила и думала только о героической смерти. Они не думали о выживании, не выправляли себе «арийские» документы и не искали квартир на другой стороне. Они мечтали о том, чтобы умереть героями, достойными народа с двухтысячелетней историей».

Они ели черствый хлеб, читали книги и вели политические дискуссии. И, конечно, тренировались. «Учились обращаться с огнестрельным оружием, особенно с пистолетами, – рассказывал один инструктор ZOB, – пулеметами и гранатами… а также лампами с серной кислотой, и еще основам рукопашного боя». Ведь оружия не хватало, и надо будет пускать в ход кулаки и пальцы.

Оружие приходилось тайно провозить с арийской стороны. Стоило это недешево. Финансовые дела ZOB курировала Цивья Любеткин. По ее оценкам, экипировать пятьсот бойцов стоило миллионы злотых. Где их было взять? И вот ее объяснение.

«Мы начали с налогообложения. Первыми стали общественные организации, касса юденрата (высшего еврейского административного органа в гетто) и банк гетто… В один прекрасный день мы просто пришли с пистолетами в банк и забрали все деньги. Таким же образом мы опустошили кассу юденрата… Когда и этих денег не хватило, мы обложили налогами богатых евреев, особенно тех, которые поддерживали связи с немцами… Мы посылали им извещение от ZOB: «От вас требуется заплатить и т.д.». И мы сразу получали деньги. Поначалу они думали, что это гои наводят на них страх, а когда узнали, что это мы, то назвали нас еврейским ворьем и отказались платить… Нас вовсе не радовало то, что приходится забирать деньги у наших братьев, и мы не собирались убивать евреев за отказ платить… Поэтому мы завели собственные тюрьмы, чтобы сажать тех, кто не хотел оказывать нам финансовую помощь».

Ночью 19 апреля 1943 года командование ZOB получило сообщение о том, что в шесть часов утра немцы введут войска в гетто. Наши сердца затрепетали одновременно от радости и от страха, писала Цивья. Но мы подавили все эмоции и стали готовиться к бою.

Стрелки заняли позиции у чердачных окон, а курьеры отправились будить жителей. Всего в гетто насчитывалось 750 еврейских бойцов: 500 от ZOB и 250 от ZZW (Еврейского воинского союза), это были сионисты-ревизионисты, члены партии покойного Зеева (Владимира) Жаботинского, которые базировались в районе Мурановской площади. И еще было несколько боевых групп, не входящих в эти организации.

Первые атаки немцев были отбиты. Им даже пришлось отступить, понеся немалые потери убитыми и ранеными. При этом в боевой группе, командиром которой была Цивья, не пострадал никто. «Бойцы обнимались и целовались, переполненные эйфорией, – вспоминала она. – Не могу даже сказать, какое из чувств было сильнее в этот момент: удовлетворение от свершившегося возмездия или радость, что мы были живы».

Но потом немцы вернулись, и теперь с ними в гетто въехали танки. Они открыли огонь из пушек по зданиям, из которых по ним стреляли и бросали гранаты подпольщики. Начались пожары, и теперь наступила очередь евреев отходить.

Элизабет Хаймэн пишет: «Начиная с 22 апреля немцы стали сжигать все подряд… здание за зданием, квартал за кварталом. И этот новый подход принес быстрые результаты». Немецкий командующий Юрген Штроп докладывал: «Евреи, которые до сих пор прятались на чердаках, в подвалах и других укрытиях, стали выбираться наружу, чтобы спастись от пламени. Целые семьи выпрыгивали из окон или спускались на связанных простынях. Были приняты меры, чтобы ликвидировать и тех, и других».

Из книги Цивьи Любеткин:

«Все наши планы оказались разрушены. Мы-то мечтали о рукопашной схватке как о финале битвы… Но они увернулись от этого. Они обошлись без рукопашной. Они предпочли запалить гетто на расстоянии и безопасно уничтожать нас оттуда. Такого мы не ожидали… И вот мы сидели во тьме, все еще сжимая оружие, а вокруг нас толпились тысячи чего-то ещё ожидающих евреев».

Курьер подпольщиков Хелла Шуппер оставила такие воспоминания:

«Вдруг мы почувствовали сильный запах дыма. Сначала мы думали, что он идет откуда-то издалека, но скоро он проник внутрь через щели в подвале. Вспыхнула паника… Я не знаю, сколько там было людей, вероятно, несколько десятков. Мы перебрались в другой подвал. Среди нас была молодая пара с ребенком. Отец ребенка был доктор. Вдруг малыш заплакал. Люди зашептали: «Сделайте что-нибудь, успокойте его. Иначе немцы найдут нас, и мы все погибнем». Доктор подошел ко мне и попросил, чтобы я сделала ребенку усыпляющий укол. «Но я не медсестра и никогда этого не делала», – отказалась я. И тогда… отец сделал это сам, и ребенок замолчал навсегда. Наступило мертвое молчание. Тут появился наш дозорный и объявил, что немцы ушли. Родители смотрели на всех оцепеневшими лицами, на руках у них лежал умерший ребенок. Они рыдали и сквозь слезы говорили: «Мы убили нашего сына».

Выжившие в сражении еврейские бойцы уходили из гетто по канализационной системе. Вот свидетельство Цивьи:

«Канализация – это не темная пещера, но скорее узкая, вонючая дыра. Минуты тянутся и тянутся, каждый час кажется вечностью. Без всякого отдыха мы бредем часами… скрюченные, мы ползем на коленях в зловонной жиже. Не знаю, как мы вообще нашли в себе силы идти. Мы ползем по этой канализации совершенно измученные, но разум не перестает функционировать, он вообще не отдыхает… Как смогу я объяснить, почему я осталась в живых, как избежала Долины Смерти, почему не мертвая? Я не просила, чтобы меня спасли. Это был странный каприз слепой судьбы. Я заставляю себя идти и чувствую, будто мои товарищи, оставшиеся там в бункерах, следуют за нами… Их судьба не дает мне мира и продолжает меня терзать. Все, теперь мои силы иссякли. Моя воля тащиться и дальше по этим склизким трубам мертва, мертва, мертва».

Фейгеле Пелтель была одной из kashariyot, связной ZOB на «арийской стороне» Варшавы. Там её знали как Владку. После подавления восстания (официальная дата – 16 мая 1943 года) она и её подруги продолжали работать на сопротивление и спасать евреев. Они распределяли поступавшие через внешние каналы деньги, находили жилье для беглецов, изготовляли фальшивые документы, контролировали строительство убежищ, навещали товарищей, разбросанных по всей Польше.

Однажды, находясь в конспиративной квартире, она впервые услышала радиопередачу на польском языке из Лондона.

«Я прямо затрепетала от радости. Это был совершенно другой мир – мир без немцев! Затаив дыхание, слушала я пятнадцатиминутную передачу, призывавшую польский народ к терпению, к тому, чтобы не отчаиваться, не сдаваться, не терять надежду, ибо час освобождения приближается… Я смотрела на своих друзей, они были тронуты до слез, так же, как и я. Но я хотела ещё и услышать что-нибудь о нас, о евреях. Неужели передача так и закончится, не упомянув трагическую гибель евреев Польши? Но именно так она и закончилась».