НА ПОЛПУТИ НАЗАД

На Тель-Авивском кладбище, на могильной плите Рои Зильберштата, на желтоватом хевронском камне вырезано: «Разбился на полпути назад».

Детские запросы прямодушны: ребёнок хочет стать цирковым фокусником, пожарником или лётчиком. Рои мечтал выучиться на пилота; так оно и вышло.

Тяга к небесным полётам пришла к нему из семьи: отец Рои был военным лётчиком, а после демобилизации летал на самолётах Эль-Аль: «Дамы и господа, на борту нашего лайнера вас приветствует и желает приятного полёта командир экипажа Хаим Зильберштат». Сегодня Тель-Авив, завтра Нью-Йорк. Сегодня Лиссабон, завтра Мельбурн. Скорость передвижения изменила лицо жизни и смерти, и пилот сидит не в командирском кресле кокпита, а на колдовском облучке самогО Времени. Это понимать надо!

Рои понимал – и в армии, полосуя небеса своим F-15, и потом, перейдя, по стопам отца, в гражданскую авиацию. Ещё в кабине истребителя, лицом к лицу с небом, с плывущим от перегрузок сознанием, он урывками обдумывал разные непостижимые разности; получалось, что быстрота мысли куда резвей самолётной и даже, может быть, превосходит эйнштейнову скорость света. Чудо? Наверно… Представить себе предметно это было нелегко, ну да в нашей жизни на каждом шагу встречаются непостижимости, как колдобины на разбитой дороге. Одни ходоки проваливаются в них и ломают ноги, а другие огибают препятствия и, вжав головы в плечи, идут себе дальше.

«Всё дело в скорости, – раздумывал и рассуждал Рои Зильберштат. – Чем быстрей мы летаем, тем счастье кажется ближе. Самолёты, ракеты. Когда-то говорили: «Быстрый, как ветер». А теперь ветер плетётся, как хромой инвалид».

Всё дело в скорости. То, что в недавнем «вчера» отнимало месяцы пути, нынешний беззаботный турист одолевает за считанные часы. Позавтракал в Париже, поужинал в Токио. Запросы современной жизни, техника за гранью фантастики. Скорость! Безвременная нелепая гибель входит в список современных возможностей: тут и смерть под колёсами автомобиля, и дикий конец в синих небесах на борту комфортабельного авиалайнера с телевизором и шампанским. Пожалуй, старомодное «пешком с посошком» выходило понадёжней и попрочней. Кому над этим и задумываться, как не пилоту Рои Зильберштату! Асу, входившему в подготовительную группу астронавтов, отобранных для полёта в Космос с особым секретным заданием! Кому, как не ему… Вот он и ломал себе голову во всякий подходящий к тому момент.

Рывок в бездну на космической ракете, на невообразимой скорости, в непостижимую тьму. Где-то там, за седьмым небом, за семьдесят седьмым, живут себе, припеваючи и приплясываючи, наши собратья по разуму, тоже, возможно, прямоходящие. Или же криво плавающие. Или ползающие на брюхе. Достигшие небывалого технического расцвета, но, к нашей досаде, не проявляющие к нам ни малейшего интереса из своего дальнего далека, из своей запредельной галактики, отстоящей от нашего Млечного пути на миллиарды световых лет. Представить себе такой путь не в состоянии никто в нашей разумной популяции: это просто не укладывается в представление о расстоянии от точки «А» до точки «Б». Любопытство со спесью пополам толкает нас и тянет в небо: чем глядеть с Земли во все глаза на небесные драгоценные камни, так лучше поднатужиться, добраться до них и прибрать к рукам. Вперёд, ребята! «На пыльных тропинках далёких планет останутся наши следы». Как это романтично!

Но из «Вперёд!» ничего не вышло: секретный проект свернули по независящим от военных генералов причинам, несостоявшихся астронавтов распустили по домам. К этому времени в доме Рои разыгралась настоящая драма: папа Хаим Зильберштат после выхода на военную пенсию развозивший состоятельных пассажиров по всей планете, под влиянием соблазнов бестолковой гражданской жизни испытал головокружительную прелесть азартных игр, поехал в Венецию и там, в казино Лидо, проигрался в пух и прах. Оставшись гол, как сокол, он не стал стреляться или топиться в канале. Простившись по телефону с милой женой Цвией, служившей в муниципальной библиотеке на выдаче книг, он отправился в полу-райскую страну Коста-Рику – строить там с нуля новую жизнь в компании таких же, как он, израильтян, стойко перенесших зубодробительный удар судьбы. Говорят, ему там подфартило, и он занял достойное место в обществе. Цвия, потрясённая случившимся, обнаружила причину в семейных корнях мужа, не подававшего о себе знать с того берега Атлантики: его дедушка, русский еврей по имени Шайка, был, по словам самого Хаима, гулякой и картёжником, водил дружбу с цыганами и держал во дворе своей сибирской избушки медведя на цепи. От такой закваски можно было ожидать чего угодно. И Цвия, тихая как мышка, дождалась: гром грянул.

История с отцом расстроила Рои, но не удивила его – каждый из нас, в конечном счёте, волен поступать так, как ему заблагорассудится: Коста-Рика так Коста-Рика. Все знакомые – близкие и не очень – корили и осуждали Хаима Зильберштата не столько за игру в рулетку в венецианском Лидо, сколько за сокрушительный проигрыш: выиграй он тогда кучу денег, и никому бы в голову не пришло бросить в него камень.

Рои, сын, скучал по отцу умеренно; иногда ему даже становилось не по себе от такого прохладного отношения к родному заморскому Хаиму. Своими сомнениями он делился со своей долговременной верной невестой Леей, компьютерной художницей-декоратором, свадьба с которой переносилась уже несколько раз по всяким необязательным причинам – а теперь вот отец жениха сбежал. Ветреный отец, который, надев галстук-бабочку, должен был вести сына под свадебную хупу.

Можно было, конечно, обойтись и без хупы, и даже без праздничной гулянки – Рои с Леей вот уже несколько лет водили нежную дружбу, и их свадьба ни для кого не стала бы открытием. Но Леа, девушка из приличной семьи, цепко держалась традиций, она хотела гостей, музыку и пир горой, чтоб всё было «как у людей».

Беда, как повелось с давних пор, не приходит одна. Не успела затянуться ряской времени дикая история с Хаимом Зильберштатом, как на наш избалованный мир накатила убойная волна пандемии под пикантным названием «корона». Зараза, однако, оказалась отнюдь не пикантной: сотни тысяч жертв переполнили холодильники моргов.

Святая земля не осталась в стороне от поветрия: евреи мёрли наряду с прочими обитателями планеты и с пеною у рта спорили, «ставить» ли прививку или гневно от неё отворачиваться, во всём положившись на судьбу. Балансируя на краю пропасти, приговорённые Главным судьёй то ли к смерти, то ли к жизни, люди натужно шевелили извилинами: кто занёс заразу? Китайцы с их любовью к жареным летучим мышам? Или военные бактериологи в своих секретных лабораториях? Занёс – кто?.. Как будто это имело хоть какое-то значение.

Каток эпидемии вольно катился по горам и долам, по городам и весям. Учёные ставили опыты на мышах и макаках, надежда на избавление от гибели вступала в кулачные бои с фанатами наступающего апокалипсиса, а «корона», плодясь и множась, с лёгкостью обставляла своих преследователей. Наконец-то, расплачиваясь жизнями за учёбу, мы доподлинно узнали, что ничего не знаем. И это принесло нам своего рода облегчение.

Через месяц после вспышки эпидемии Эль-Аль резко сократила число рейсов; пилот Рои Зильберштат был отправлен в вынужденный отпуск. А ещё через две недели Цвия Зильберштат почувствовала недомогание и жар, температура её подскочила почти до сорока, дыхание мучительно затруднилось, и на шестой день она умерла в реанимации коронавирусного отделения тель-авивской больницы.

Смерть матери ударила по сыну больней, чем бегство блудного отца. Цвия была не первой, кого пандемия выдернула из окружения Рои. Каждый день приносил траурные вести в чёрной рамочке: тот умер, эта умерла. Умри «тот» или «эта» от удара молнии, под колёсами автобуса или хоть задери его лев в рамат-ганском сафари, это вызвало бы паническую реакцию в кругу друзей и знакомых: каждый, волей-неволей, примерял бы на себя нелепую судьбу покойного. А гибель от «короны» стала привычной, к ней относились как к само собой разумеющемуся, почти обыденному: «Умер? Отчего? От «короны»? Ну, понятно…».

Смерть тихой, привычной матери стала для Рои уходом безвозвратным, потерей невосполнимой. То была разверзшаяся чёрная дыра на его пути, провал в сознании – вечная смерть, неосквернённая ядовитой «короной». Возвращаясь с похорон, он вспомнил две строчки из книжки, принесённой когда-то, много лет назад Цвией из её библиотеки:

«Когда мы с кладбища идём по домам,

Жизнь трижды желаннее кажется нам».

Вспомнил – и удивился благодарно: как верно и страшно сказано! И вот память подсказала, в чёрный час, спустя столько лет…

Как необъяснимо странно переплетены все события нашей жизни! – представлял себе Рои Зильберштат, возвращаясь с кладбища домой. Все без исключения, даже самые, казалось бы, проходные – надо только пристально всматриваться, стараясь различить изнанку сущего. Матери уходят, а дети остаются жить – это неопровержимое правило, закон природы; не дай Бог матери оплакивать своих детей, а ведь случается и такое. Кто виноват, зачем так сплелось – как получить ответ на этот вопрос? Да никак. Нам остаётся лишь кивать на то, что мир устроен хоть и продуманно, но не совсем справедливо. И в этих кивках и экивоках скрыто робкое недовольство пополам с застенчивой надеждой на то, что в нашем неразличимом будущем мироустройство, всё же, развернётся к лучшему… Не развернётся.

Оставшись один в просторной родительской квартире, полной воспоминаний, Рои затосковал. Рой безответных вопросов клубился перед ним. Стараясь отогнать от себя сиротский житейский вакуум, он, как при маме, в детстве, много читал, почти без разбора – от Гомера до Амоса Оза. Одним нажатием клавиши интернет отпирал для него сокровищницу литературы. У него не было нужды спускаться вниз, на улицу, за газетами – тот же компьютер сполна снабжал его вялыми новостями: очередная война ещё не началась, число заражённых коронавирусом в мире не поддаётся правдивому учёту.

Леа собрала дорожный баул и переехала из своей съёмной квартирёнки в южном Тель-Авиве к Рои, на улицу Пророчицы Деборы – утешать.

Они сидели в кухне, за столом опустевшего родительского дома, друг против друга – Рои на стуле далёкого отца, Леа на месте покойной Цвии. Дымился кофе в кружках.

– Вот и приплыли, – сказал Рои. – Кофе хороший.

– Тогда уж прилетели, – поправила Леа. – Ты пилот, и я с тобой.

– Пилот летает, – сказал Рои, – а не на земле сидит.

– Ты не виноват, – сказала Леа. – Ты ни в чём не виноват. Самолёты ведь не летают!

– Хорошо бы повестка пришла, – сказал Рои. – В армии самолёты всегда летают – хоть пандемия, хоть что… А то с ума можно сойти.

– «Цав-шмонэ»? – спросила Леа.

– Ну да, – кивнул Рои.

– Ну, войны-то нет пока, – рассудила Леа. – Резервистов не призывают.

– Это к нам не относится, – сказал Рои. – Лётчиков на переподготовку в любое время могут призвать.

– Бери вот маковый рулет, – сказала Леа, – свежий. Я в пекарню ездила, в Яффу. Ты же любишь!

– Да, – сказал Рои, подбирая со скатерти маковые росинки, – люблю. Спасибо… Видишь, как получается: заехала в пекарню, купила рулет.

– Твой любимый, – уточнила Леа.

– В том-то же и дело! – вполголоса воскликнул Рои и ладонью по столешнице шлёпнул. – Всё вокруг держится на купле-продаже! Продаётся маковый рулет, самолёты, место на кладбище. Что ещё?

– Ну, не знаю… – обескураженно промямлила Леа. – Любовь, например, не продаётся.

– Где это ты такое слышала? – требовательно спросил Рои. – Всё продаётся, всякая вещь: ум, глупость, первородство, заблуждения. Всё, кроме смерти.

– Что ты несёшь, Рои? – подавленно проговорила Леа. – Раньше тебе такое никогда в голову не приходило.

– Всё когда-нибудь случается в первый раз, – пожал плечами Рои. – А тебе приходило в голову, что раньше жить было понятней и проще, чем сейчас? И зачем мы сами усложняем себе жизнь, да ещё и приходим от этого в восторг, как дети от новой электронной игрушки?

– Не приходило, – удручённо признала Леа. – Хотя говорят же люди: «В старое доброе время!» Говорят же! Может, и правда, тогда лучше было…

– Никто не говорит, что огонь снова надо трением разводить, – сказал Рои, – на то спички есть… Древо познания добра и зла – знаешь? А?

– Почти нет, – смутилась Леа. – Слышала только.

– Мы по нему карабкаемся, – сказал Рои, – полпути уже проползли, до середины ствола, и думаем, что всё уже знаем о будущем и прошлом.

– Нет? – робко спросила Леа. – А разве не так?

– Зараза эта на нас свалилась, – продолжал Рои, – и вот мы узнали, что ничего не знаем, дальше своего носа не видим. Вернуться, ты говоришь, назад, в «старое, доброе»? Не выйдет: такой возврат никогда ещё никому не удавался. Хотя бы оглянуться!

Он замолчал, покачивая остывший кофе в кружке.

– Почему же не оглядываемся? – нарушила паузу Леа.

– Так мы устроены от начала времён, – сказал Рои. – И перезагрузка невозможна. Нам бы с этого самого древа не сверзиться, а то ведь расшибёмся насмерть.

– Я с тобой, – посулила Леа. – Куда ты, туда и я.

– Тогда на пальму, – усмехнулся Рои. – Самую обыкновенную пальму. Когда-то мы на них гнездились, в кронах, а потом начали спускаться вниз понемногу.

– С пальмы? – переспросила Леа, глядевшая с тревогой.

– Ну да, – сказал Рои. – Не с ёлки же. А Бог поддерживал нас под локоть.

– Да? – спросила Леа.

– Да, – подтвердил Рои.

С тех ветхих солнечных дней протянулось время, люди освоились с прямохождением по зелёной земле и узнали вкус дикого мёда. Тяга к высям сохранилась в человеке разумном, будь то стремление взобраться, сопя, повыше по гладкому стволу Древа или же страсть к заоблачным полётам. Вернуться если не вспять, на дно времён, то хотя бы на пальму – об этом редко кто задумывался; Рои был из первых. Смертоносная «корона» с бесовскими рожками, успешно способствовавшая одичанию нашей популяции, подтолкнула пилота к такому неординарному решению. Финиковая пальма – символ благодатного Начала времён, самым губительным грехом которого была зависть. Первое кровопролитие она продиктовала: Каин убил Авеля. А нынче, куда ни глянь, на земле и в Космосе, зависть безоглядно побуждает к борьбе и движет техническим прогрессом. Об этом и других горьких вещах, сидя в крылатой кроне пальмы, в полном одиночестве и отрыве от людей, собирался без помех рассуждать Рои Зильберштат. Задавать себе сомнительные вопросы и искать на них ускользающие ответы. Может, это ген бедового прадедушки Шайки с его цыганским медведем на цепи взял, да и проклюнулся – кто ж его знает… В любом случае, картина с высоты финикового дерева открылась бы бескрайняя: от райской лужайки первообитателей и бревенчатого скелета Ноева ковчега до живых очередей родственников на кремацию коронавирусных покойников и междупланетной ракеты «Дракон» для доставки выживших землян на Марс. Много чего открылось бы взгляду усомнившегося Рои.

Пальма стояла на морском берегу, на отшибе от рощи, на невысоком холме. Одинокая финиковая пальма.

Подниматься на неё было легче, чем спускаться. Рои обустроился в жёсткой шевелюре дерева, на тридцатиметровой высоте, на надёжном переплетении ветвей. С них свешивались, как большие, набитые под завязку джутовые мешки, тяжёлые гроздья золотисто-коричневых ягод, полных сытой сладости. Жуя финики, отшельник обращался беспрепятственной мыслью к дальним пращурам, гонявшим когда-то в этих местах своих баранов и козлов. Здесь мало что изменилось с той поры, когда рабби бен Заккай испросил у разрушителя иерусалимского храма римлянина Тита Флавия Веспасиана соизволение, основал в заштатном Явне религиозный центр и уберёг народ от полной деградации. И это было подвигом, и это было геройством.

Глядя из кроны и высматривая в библейском пейзаже ежедневное появление Леи, Рои умиротворённо листал в памяти отпечатки прошлого, а в будущее не заглядывал – оно отгородилось от него каменной стеной, за которой располагалась совершенная пустота. И, действительно, прошлое было увидено и пройдено, будущее неведомо и бездонно, а настоящее полноценно существовало в природе – радужная плёночка между прошлым и будущим, фасция, обволакивающая непроницаемый завтрашний день.

Леа приходила на исходе дня, приносила хлеб, воду. Завидев гостью, Рои спускался наземь по колючему стволу, покрытому засохшими острыми черешками. У подножья пальмы, в прикрытой травой ямке, у него была припрятана спиртовка и мятая медная турочка – кофе варить.

Изо дня в день, приходя, Леа начинала разговор с дежурной фразы:

– Как ты тут, Рои?

И слышала в ответ:

– Я в порядке.

– Когда вернёшься? – следовал вопрос.

– Мне и тут хорошо, – расплывчато отвечал Рои.

Потом он зажигал спиртовку, насыпал кофе, наливал воду и ставил турку на огонь. Сидение у огонька, наедине, действовало умиротворяюще; они жалели друг друга – каждый по-своему.

– Иди домой! – просила Леа. – Все соседи думают, что ты с ума сошёл… Ты ведь не птица, Рои, чтоб жить на дереве.

– Жить на шестом этаже бетонной коробки – вот это безумие! – парировал Рои Зильберштат. – Заведённо ходить на службу, пока приводные ремни организма не сотрутся и не лопнут. А ради чего?

– Ради того… – твердила Леа, не вдаваясь в детали.

– Жить для других по этим тупиковым привычкам, – весело продолжал Рои, – чтоб соседи с управдомом считали тебя верным членом общества? Публика дотащилась до полпути – и увязла в заразной трясине. А я…

– А я? – еле шевеля губами, спрашивала Леа. – А свадьба?

– А я, если б не эта «корона», – не слышал Рои, – возил бы сейчас зевак по всему белу свету и ни в чём себе не отказывал: зарплата, премии… Вирус долбанул, и всё повалилось: планы, люди.

– И ты? – не теряя, всё же, надежды, выдохнула Леа.

– А я – здесь, – Рои кивнул на дерево за своей спиной. – На полпути назад. Дальше никак.

Шла осень. Стояли ароматные тёплые дни, прозрачные как леденец.

Однажды Леа пришла к пальме раньше обычного, сразу после полудня. Задувал ветерок.

– Рои! – позвала Леа, запрокинув лицо к кроне, в которой отшельник снизу, с земли, был трудно различим. – Спускайся!

– Зачем? – сверху донеслось.

– Тебе повестка из армии! – крикнула Леа. – Срочная!

– «Цав-шмонэ»? – Рои выглянул из зелени. – Война?

Леа приложила ладони рупором ко рту:

– Нет ещё. Но резервистов призывают… Ты идёшь?

Вместо ответа Рои выбрался из кроны и стал быстро спускаться по стволу. Посреди спуска, на полпути, он потерял точку опоры, сорвался вниз и упал на землю, к ногам Леи. Приехавший по вызову фельдшер ощупал тело и казённым голосом объявил: «Без признаков жизни».

Погода портилась час от часа. На смену сумеркам явилась тьма с беззвёздного неба, обложенного тучами, и ночь пришла.

Ближе к рассвету зарядил дождь. Над тёмным морем, словно сорвавшись с цепи, метался ветер, и зарницы молний отсвечивали розовым огнём. А потом с набрякших водою небес обрушилась лавина ливня. Глухая стена падающей воды была похожа на театральный занавес, опускающийся на сцену и обозначающий конец спектакля.

Наутро, под порывами морского ветра одинокая пальма на холме раскачивалась и хлопала зелёными слоновьими ушами.