Posted by Главы из книги
ПОЧЕТНЫЕ ГОСТИ «ПОЛУЛЮКСА»
– Слушайте! Слушайте все! – вещал дед, – Настоящая магия – в знании и просвещении!
Раскрыв, наконец, свое понимание магии, он так и не притронулся к своему Бенедиктину, зато залпом одну за другой опрокинул две рюмки коньяка. Мы сидели за столом, уставленным сладостями и напитками, не смея притронутся к пирожным прежде, чем он закончит свой тост, дабы не вызвать очередной взрыв его темперамента.
– Да, да, – деда несло, – Чудо в том, что правда в конце концов становится достоянием публики и ее психоз ослабевает, каким бы ни был тяжелым! И лучшего средства от рецидивов, чем просвещение, не найти! я верю в это чудо – вслед за великими французскими Просветителями! –
Тремя громкими хлопками Борода подал сигнал к аплодисментам. Пока аплодировали, подошедший официант вполголоса намекнул ему, что люди ждут разрешения на уборку зала, и Борода дал знак сворачиваться.
Деда уже вели под руки вдоль коридора – Борода самолично поддерживал его сзади, но тот не успокаивался. Почти насильно его, наконец, втиснули в лифт.
– Знание – есть магия, оно лечит от массового безумия! – объявил он старенькому сонному лифтеру, – и это давно знали Д’Аламбер, Вольтер и Дидро.
И уже в дверях своего «полулюкса», на которых висела табличка «Приветствуем новобрачных!», дед завопил на весь коридор:
– Vive l’Encyclopedie!
Поздним утром на другой день взрослые послали нас с Людочкой принести старикам свежие булочки на завтрак.
Лучшая в городе «Филипповская» булочная рядом с гостиницей открывалась в девять. Её ласкающий ноздри аромат с утра разносился вдоль улицы Горького.
К булочкам в придачу мы засунули в Людочкин школьный ранец еще и разные пергаментные кулечки, купленные в особой секции под названием «Восточные сладости». В своём ранце Людочка тащила ещё и большой пакет, посланный деду ее мамой.
Мы поднялись на третий этаж гостиницы в сопровождении горничной в накрахмаленной белой наколке. Она несла на подносе чашки, сахарницу и тяжелый серебристый кофейник полный, по ее словам, чаю. Когда я спросил зачем чай наливают в кофейник, она ответила с важностью:
– Дак для доктора же! Так вроде бы будет маннее.
В номере никого не было, когда мы вошли: бабка принимала (!) ванну. Дверь была приоткрыта – я украдкой заглянул внутрь. В старинные бронзовые краны были вделаны белые эмалевые кнопки, на которых синим было выведено ХОЛ, а красным – ГОР. Сама же ванна была массивной, глубокой; покоилась она на мощных бронзовых львиных лапах.
Дед, накинувши лишь полосатый купальный халат, принадлежавший гостинице, тер бабушке спину огромной мочалкой, называвшейся «Люфа». Люфа тоже полагалась, она была частью«полулюкса», этого царского номера гостиницы для иностранцев.
Я вышел на балкон. Длинной галереей он опоясывал весь третий этаж старинного здания и, загибаясь углом, уходил в узкий переулок. Стоя на этом углу, можно было в конце улицы увидеть вдали башни Кремля с их звездами и золочеными флюгерами.
Когда старики распаренные вышли из ванной, бабка тихо охнула от восхищения. Мы приготовили им завтрак, какой видели лишь в старых заграничных фильмах. Упомянутый уже манный кофейник окружали блюдечки-розетки с маслом и вареньем, чашки голубого фарфора и вазочки с восточными сладостями. Одни названия их ласкали слух моей кузины сластены-Людочки: Рахат-лукум! Ойла! Козинаки! Шакер-Чурек! Шакер-Пурим! Ах!
Для деда был особо подан его любимый бриош – такое можно было купить только «уФилиппова». Бабушке и мне достались булочки, называвшиеся «калорийными». Сегодня такого названия было бы достаточно, чтобы пекарня их была проклята диетологами и обанкротилась, но в то давнее полуголодное утро мы прикончили эти «калорийки» в момент.
Людочку с трудом, но все же остановили, – после нее на столе остались лишь крошки и горка сладких обломков восточных яств.
Когда было покончено с завтраком, горничная принесла газеты и спросила, не желает ли доктор кофию: внизу уже открылся буфет. Доктор не желал, но кофе, к удивлению, попросила бабушка. Наскоро глотнув, она перевернула свою чашку – и сразу помрачнела. Я тоже потянулся за кофе, бабка сунула мне обломок бухарского печенья – странный рассыпчатый треугольник с черной маковой начинкой. Я запил его густым горьким кофе, бабка тут же перевернула и мою чашку – и помрачнела еще больше.
– Его убьют. – тихо сказала она.
Постучавшись, вошла горничная с гостинцами от администрации: двумя крошечными бутылками-мерзавчиками: одна с коньяком, другая с Бенедиктином.
Дед был погружен в газеты и даже не открыл свой любимый ликер. Зато вместо этого он вылил к себе в чай весь коньяк.
– Его не будет среди живых, – повторила бабка. – Если уже нету…
– Кого не будет? Кого нету? – спросил дед рассеяно и сделал большой глоток из своей чашки, – о чем ты?
– Не знаю, кого. Не будет того, кто все это затеял.
– Затеял – кто? Что?
– То. То, что все мы остались живы.
– О, ты опять… затеял. О ком ты? Надеюсь, не об Архангеле Михаиле? Или Христе-спасителе?
– Ах, оставь, Мося, какая разница? Кто-то там ведь принял решение и приказал…
– Да где – там?
– Оставь меня, пожалуйста, – попросила бабка.
Дед засмеялся:
– Это ты оставь, Ида, vraiment. Можно малость расслабиться, здравый смысл оживает – уже! Надолго ли, кто знает? но пока что – вот! – Он залпом, с удовольствием допил свой коньячный чай:
– Пока что даже газеты правду пишут, читай и верь глазам: психозу толпы – конец!
– Да, как же, жди, – глухо проворчала бабка. Дед не слушал ее. В прекрасном настроении, он вытащил из кипы газет журнал «Крокодил» и засмеялся, глядя на первую же бросившуюся в глаза карикатуру.
Снова постучали в дверь. Дежурная спрашивала, когда можно будет убрать номер.
– Пора собираться, – мрачно напомнила бабка, – дети ждут.
Дед снял запотевшее пенсне и протер его платком. Две глубоких бордовых бороздки от пружинок шли вдоль переносицы. Глаза, не защищенные стеклами, своими розовыми белками выдавали его состояние – дед был в стельку пьян!
Он улыбнулся уборщице близорукой улыбкой, и теперь всем вокруг стало видно каким бесконечно беспомощно добрым человеком на самом деле был дед.
– Вечно ты, Ида, поешь не в тон, – сказал он, но ласковое выражение лица противоречило его ворчливым словам. – В тяжелое время – ты вечно смеешься. А сейчас, когда можно и выпить, и не думать о плохом, ты вдруг – посмотри на себя – черной тучи мрачнее.
– Дежурная ждет, пора идти, – с каменным лицом повторила бабка и одним движением смела со стола на пол остатки сладких печений.
– Да, пошли, – сказал дед, встал и свернул свой «Крокодил».
Бабка подобрала с полу случайно уцелевший среди крошек сладкий треугольничек с маковой начинкой, сунула его назад в кулек с надписью Шакер-Пурим и прошептала какие-то заклинания.
Людочка, вздохнув, проглотила последний кубик рахат-лукума и подала деду пакет, присланный матерью.
– Что здесь? – спросил дед.
– Не знаю. Письма каких-то трудящихся, – ответила Людочка.
– Минутку, – попросил дед, раскрыл пакет и вытащил кипу разрозненных листков.
Он поднес к носу первую страничку, пробежал несколько строк и снова медленно сел на стул. Мы ждали. Дед снова развернул «Крокодил», вывалил на него всю пачку писем и продолжил читать первый листок. Закончив, он снова протер свои стекла. Лицо его побагровело, и он стал шарить по столу в поисках футляра от пенсне – Людочка взяла его и сунула деду в руку. Он сунул листок назад в пачку дрожащими пальцами. На развороте журнала ему бросился в глаза крупный цветной заголовок фельетона: «ПИНЯ ИЗ ЖМЕРИНКИ». Не обращая на нас никакого внимания, дед без трости, на негнущихся прямых ногах направился к выходу на балкон, ступил наружу и затворил за собой дверь.
Мы подождали минуту, но он не возвращался. Тогда мы попросили дежурную поторопить деда, но та отказалась из страха прогневить начальство – и тогда мы пошли за ним сами.
Когда мы высыпали на балкон, дед стоял на углу, выходящем на перекресток улицы Горького, и уже кричал во весь голос.
– Пиня? – орал дед. – Что сделал вам Пиня? Плохо вправлял ваши грыжи? Избавлял ваших жен от грудницы? Спасал ваших детей от коклюша или дифтерии? Чем он вам не угодил, отвечайте!!! –
Отвечать было некому, улица жила своей утренней жизнью. Прохожие, не обращая ни на что внимания, спешили по своим делам. Адресовывался дед – так казалось – не то к звездам на небе – воображаемым, не то к реальным – на башнях Кремля.
Через несколько минут под балконом все же начала собираться небольшая толпа зевак, и дед обратился прямо к ним.
– Молчите?! Отвечайте мне – или вы правды боитесь? лицемеры, трусы, лгуны!
– Пойдем, дед, назад в комнату, – потянул я его за рукав, – я найду твою палку, дадим работать уборщице. – но он выдернул рукав из моей руки и продолжал вещать. Снизу раздался нарастающий вой сирены, я увидел, как к подъезду лихо подкатила синяя «Победа».
– Обскуранты вы, толпа игнорамусов! Своим шаманам вы верите – грибам, папоротникам, дурному глазу – больше, чем врачу с европейской степенью?! А сами потом кальсоны обмарываете при слове «рак»: доктор, спаси!
Три здоровенных служащих Интуриста в одинаковых пиджаках выскочили на балкон.
– Так пропадите ж вы пропадом, сапперлипопет!!! – закричал дед, обращаясь уже и к дюжим сотрудникам. – Не желаете Пиню в больнице – не будет вам Пини!
Заключительные слова своей речи он выкрикивал, когда ему уже молча крутили руки за спиной и пытались связать запястья тонким кожаным ремешком:
– Живите без Пини, – выкрикнул дед напоследок, – и посмотрим, кому будет хуже!
Он вышел из психдиспансера на Матросской Тишине через три недели совершенно здоровым, отдохнувшим и веселым, с положительным заключением главврача, профессора Величко. Все эти дни, по словам деда, он провел, играя с профессором в шахматы и рассуждая о темноте и невежестве неблагодарных пациентов, нипочем не желающих верить в профессию врача. Особенно, если врач – еврей.
ВЗГЛЯД ИЗДАЛЕКА:
КАК ВЫЯСНИЛОСЬ ВПОСЛЕДСТВИИ…
(нечто, вроде послесловия к главе)
1. Таинственный голос с хрипотцой, в темноте предупредивший деда о том, что пора исчезнуть из Киева, через несколько лет стала узнавать по радио и ТВ вся страна. Он принадлежал Никите Хрущеву, бывшему наместнику Украины, тайно навещавшему тогда родственников в доме отдыха. А спасенный пациент был его внуком. Но все это я узнал позже, через много лет, случайно познакомившись с летчиком Юрием Леонидовичем Хрущевым, когда он рассказал мне, как в юности некий опальный доктор Гольдберг вернул его к жизни во время тяжелого приступа анафилаксии.
Сопоставив факты, мы с ним оба пришли к убеждению, что и впоследствии, во многих критических ситуациях деда спасала от суровой кары властей невидимая защита и благоволение Главного начальника, не забывшего его врачебную помощь.
2. Письма трудящихся, приведшие подвыпившего доктора Гольдберга в ярость и побудившие его к смертельно опасной публичной выходке, оказались жалобами граждан СССР в правительство страны, копии которых оказались в редакции «Вечерней Москвы»; они были посланы деду для смеха, в качестве курьеза, но своим количеством и неколебимой тупой логикой ненависти они лишь привели к крушению веры деда в чудо информации и просвещения масс. Вот несколько выдержек из множества таких писем:
«…После того, как прочитал в Вашей газете сообщение об освобождении врачей-вредителей, у меня было ощущение, что я получил пощечину.
Уж слишком все “шито белыми нитками”, и заставить верить в “невиновность” еврейских врачей нельзя. И особенно теперь, когда нет с нами любимого вождя товарища Сталина…»
«Да, евреи еще нигде не пропадали, они и здесь сумели вывернуться! Дело не обошлось без кумовства или подкупа! Не ясно, есть ли на самом деле врачи-вредители, или это была лишь инсценировка?»
«Мы читали статью в газете “Правда” за 6 апреля с.г. – “Советская социалистическая законность неприкосновенна”. Мы этой статьей очень возмущены. Вы думаете, что измените наши взгляды на евреев. Нет, не измените. Евреи были в наших глазах паразитами и будут такими. Они вытесняют нас, русских, из всех культурных учреждений, за тяжелую работу не принимаются, землю не пашут. Вы должны их одернуть, а не выгораживать».
«За все время существования советской власти еще никто не порочил так наши органы госбезопасности. От этой статьи пахнет еврейским базаром и она недостойна того, чтобы помещать в Центральный орган нашей партии….Все равно, какой бы исход не получился, мы этим еврейским “героям” врачам доверять не будем.»
«Все равно, никогда никакими статьями в «Правде», не вернете вы к ним доверия. Да как можно им поверить!
Я не могу писать от возмущения всем этим процессом.
Пугливые, мелкие их душонки заставили волноваться и горевать миллионы честных советских граждан. В этом они уже виноваты, и за это их нужно больше судить, чем кого бы то ни было. Позор им и стыд перед каждым честным русским человеком. Я и миллионы людей все равно будут презирать их и еще больше ненавидеть».
3. Интуиция моей бабушки Иды Яковлевны по прозвищу Ведьма с Лысой горы не подвела ее и на этот раз: действительно, через пару месяцев после описанных событий был расстрелян всемогущий министр Лаврентий Берия, тот, «затеявший», выражаясь языком бабки, поворот политики, что спас еврейское население страны от неминуемых массовых репрессий. Официальная дата его смерти – 7 июля 1953 года, по сей день оспаривается, так что бабушкино тогдашнее гаданье на кофейной гуще без точных дат звучит и сегодня правдоподобно.
4. Истинной причиной чудесного избавления советских евреев от очередного кровавого навета бабушка всю жизнь считала таинственное действие сил праздника Пурим. С наступлением этого Дня Избавления совпала смерть Сталина, которая вызвала, как падающее домино, всю цепь дальнейших невероятных событий. Бабушка долго хранила дома кулек с высохшим куском печенья с маком, подобранный тогда с полу гостиничного номера. Такое печенье евреи во всем мире называют «Уши Аммана», в память о самом главном антисемите, жестоко поплатившемся за свои козни. На пакетике было напечатано по-русски: Шакер-Пурим: свирепой российской цензуре в голову не пришло запретить еврейское название печенья, прибывшего из Бухары: некая восточная сладость, да и только. Этот обломок печенья бабушка и считала истинным символом и чудом оправдания врачей, да и всех евреев – а вовсе не раскрытие истинных фактов народным массам, в которое так верил дед.
kackad.press 