ИЗРАИЛЬСКАЯ ПАНАРАМА

Опубликовал(а)

ПЕРВАЯ ЖЕРТВА

Каждый год отмечается День памяти павших в войнах Израиля и жертв террора. «Сегодня мы склоняем головы и отдаём почести павшим в войнах Израиля — евреям, друзам, мусульманам, христианам, бедуинам, черкесам. Их 23,741- сказал в этот день премьер-министр Биньямин Нетаниягу.

Но при этом немногие обратили внимание, что в этом году отсчет этих жертв был начат не с 1947, а с 1872 года. Новая дата была введена после выхода в свет книги историки Моше Аренвельда «Харедим в дни Войны за Независимость».

До этого первой жертвой враждебных действий считался Авраам-Аарон Гиршельд – 41-летний ультраортодокс, убитый арабами в декабре 1947 года, спустя два дня после принятия ООН резолюции о создании еврейского государства.

Авраам-Аарон решил пренебречь предупреждением руководства ишува, отправился из Старого города, где он жил, навестить друга, жившего в квартале Меа-Шеарим, за крепостными стенами, но по дороге был убит ударом ножа в сердце.

Но Моше Аренвельд в ходе изучения старых документов, пришел к выводу, что первой жертвой арабского террора следует считать Аарона Гиршельда, приходившегося дедом Аарону-Аврааму Гиршельду, и убедил официальные инстанции принять его версию.

Сама судьба первой жертвы арабского террора достаточно интересна, и заслуживает того, чтобы быть рассказанной.

Аарон Гиршельд родился в 1850 году в Венгрии. Его отец, Йосеф-Шмуэль Гиршельд, был известным на всю территорию Венгрии и Словакии раввином. Но в 1865 году Гиршельды оставили родные места и переехали в Иерусалим, так как р. Йосеф-Шмуэль был убежден, что евреи должны жить в Эрец-Исраэль и всячески побуждал учеников к переезду.

В Иерусалиме семья приобрела небольшую квартиру в Венгерском подворье, рядом со зданием Шариатского суда в Старом городе, и стала еврейской семьей, жившей ближе всех к Стене Плача.

Обосновавшись на новом месте, рав Гиршельд основал «Колель унгарин» — ешиву для выходцев из Венгрии, которая в итоге дала начало т.н. «венгерскому району» в квартале Меа-Шеарим.

Евреи жили тогда в Старом городе в ужасающей тесноте, и потому, когда юный Аарон Гиршельд женился на Адассе Вайнштейн, молодая семья перебралась в новый район Батей-Тура, названный так в честь еврейского филантропа Иегуды Тура.

Перед смертью Тура передал Мозесу Монтефиори крупную сумму и завещал использовать ее на постройку нового еврейского квартала в Иерусалиме. Выполняя последнюю волю друга, Монтефиори приобрел для строительства участок земли к югу от Старого города. В будущем новому району предстояло разрастить и стать кварталом Шаананим.

Дома, возведенные на деньги Иегуды Тура, были необычайно добротными и хорошо укрепленными, но сам район оказался изолирован от остальной части Иерусалима, и дорога к нему из Старого города была небезопасна. Поэтому евреи, во-первых, никогда не шли в Батей-Тура в одиночку и пешком, а во-вторых, обнесли квартал оградой и силами местных жителей организовали его охрану. Каждая смена охранников состояла из 10 человек – 5 сефардов и 5 ашкеназов. Бойцом одного из таких отрядов был и Аарон Гиршельд, получивший в рамках своей службы оружие.

«С самого начала арабы были крайне враждебно настроены по отношению к жителям Батей-Тура, и утверждали, что чувствуют угрозу, исходящую от евреев, хотя на самом деле все было ровным счетом наоборот, — рассказывает Моше Аренвельд. – С одной стороны, они продавали земельные участки евреям, а с другой, чем больше разрастался новый квартал, тем больше усиливалась эта враждебность. Этому в немалой степени способствовало мусульманское духовенство и арабские политики, постоянно выступавшие с подстрекательскими речами против евреев».

Зима 1872 года выдалась дождливой; выкопанные евреями водохранилища наполнились до краев, и они перестали покупать воду у арабских водоносов. Между тем, для жителей населенного арабами района Шилоах торговля водой была одним из важнейших источников дохода. Потеряв его, они еще больше озлобились и решили добывать себе пропитание другим способом. В Батей-Тура начали регулярно происходить кражи и ограбления, и хотя охрана квартала была усилена, предотвратить эти преступления все равно не удавалось.

В ночь на 31 декабря 1872 года несколько арабов проникли в дом семьи Гиршельд.

Аарон Гиршельд проснулся, быстро оценил ситуацию, схватил винтовку и вышел к грабителям. Те поспешили ретироваться, но Гиршельд бросился за ними в погоню, не обращая внимания на то, что арабы тоже вооружены. Кто именно первым открыл огонь, неизвестно, но между сторонами завязалась перестрелка, в ходе которой Аарон Гиршельд получил ранение в голову. Он был доставлен в больницу Ротшильд, где и скончался.

По мнению Моше Аренвельда, это была поистине героическая смерть, и Аарон Гиршельд заслуживает того, чтобы о нем помнили как о первой жертве вооруженного столкновения между евреями и арабами, причиной которого стало желание евреев жить на своей земле. Борьба за признание Аарона Гиршельда первой жертвой арабского террора велась его потомками с 2013 года, и как видим, завершилась успехом.

Кстати, сегодня в Израиле насчитывается свыше 1000 членов семьи Гиршельд. И это, наверное, и есть лучший ответ убийцам.

СОЛДАТ ПО ПРИЗВАНИЮ

Не так давно исполнилось 5 лет (по еврейскому календарю) со дня смерти Меира Хар-Циона – человека, которого Моше Даян назвал «лучшим еврейским воином со времен Бар-Кохбы», кумиром Израиля 1950-60-х годов, ставшим легендой уже при жизни.

Но невозможно понять, что сделало Меира Хар-Циона таким, каким он был, не заглянув в его юность и детство. Но скажем больше: невозможно это понять и, не зная его корней. Прадед и прабабка Меира по отцу родились в России, затем перебрались в Румынию, и в 1860-х годах оттуда приехали в Эрец-Исраэль, где поначалу поселились в Старом городе Иерусалима.

Родители его матери были сефардскими евреями, родом из Измира, и переехали в Израиль в 1902 году. От «русских» предков он унаследовал внешность, а от «турецких» — чисто «восточный» характер и горячность.

Сам Меир Хар-Цион родился как Меир Горовиц в 1934 году в Ришпоне, бывшем тогда небольшим поселком под Герцлией. О том, что он с детства мечтал стать героем, которым будет гордиться Израиль, свидетельствует дошедшее до нас сочинение, которое Меир написал в третьем классе после школьной экскурсии в Тель-Хай, где принял свой последний бой Иосиф Трумпельдор.

«Трупельдор был одним из тех героев, который беззаветно верил в дело своей жизни и сражался до последней капли крови, — написал 10-летний Меир. – В его образе для нас отражается вся душа еврейского народа и все его чаяния. И эта его чистая душа вознеслась из тела со словами «Хорошо умереть за родину!»…

Я думаю, душа Трумпельдора хотела бы сказать нам, сегодняшним: «Еще возникнет в Израиле герой куда больший, чем я, и соберет еврейских изгнанников со всего мира».

И я верю, что душа Трумпельдора возродится в новом герое Израиля, который совершит еще большие подвиги, чем он и избавит наш народ от всех его бед…»

Одним из друзей Меира еще с детского сада, который держала мать Хар-Циона Сара, а затем и по созданному Шароном 101-му спецподразделению был генерал в отставке Шимон Каханер (Кача).

«Меир был ужасным упрямцем с детства, — вспоминает Кача. – Не раз мне из-за него крепко доставалось потому, что он постоянно задирался с мальчишками на 2-3 года старше, а я, понятное дело, не мог бросить его одного. Когда мы не дрались, то помогали родителям сажать или собирать урожай. В те годы мы нашли одну заброшенную пещеру на холме, поставили там раскладушки, смастерили что-то вроде двери и сделали своим тайным убежищем. Там мы коротали время за разговорами.

Долгое время я шел по жизни за Меиром. Когда он попал в 101-й отряд Шарона, то сказал мне: «Давай присоединяйся, здесь начинается то, что подходит и мне, и тебе» — и я присоединился… А вот этот пистолет со свастикой на рукоятке я взял у убитого мной араба в Хевроне. Ну, тогда, когда мы вслед за Меиром поперли в Хеврон только для того, чтобы выпить там кофе в кофейне, и Меир демонстративно расплатился израильскими деньгами. Пришлось отбиваться, укокошить несколько арабов. Слава Богу, хотя сами вернулись без потерь…»

Когда Меир был в восьмом классе, его родители развелись, и семья покинула Ришпон.

Мать с сестрами Рахель и Шушаной поселилась в Бейт-Альфа, а Меир с отцом оказался в Эйн-Хароде. С той поры у Качи сохранилось 28 его писем. Меир требовал, чтобы тот подробно рассказывал ему о том, как дела у друзей его детства в Ришпоне, а сам много писал о новой школе и учителях.

«Рейхман, учитель алгебры – типичный «йеки», но очень хороший учитель, — писал он. – Рут, учительница физкультуры, очень компанейская. А Моше Карми, учитель географии, совершенно особенный…»

Судя по всему, именно Моше Карми сыграл особую роль в формировании личности Хар-Циона, заразив его любовью к Земле Израиля, природе и научив хорошо ориентироваться на местности.

Карми любил отправляться с детьми в походы, и одном из таких походов 1951 года мы находим запись в дневнике Хар-Циона:

«Какая чудесная лунная ночь.

Ребята маются от безделья, занимаются всякой дурью и говорят о политике. Я предложил всем подняться на гору: жалко упускать такую лунную ночь. Шимшон и Михаэль заявил, что там нечего делать, и они категорически против. Цвика нашел отговорки. Лично я в душе был доволен. Это было просто замечательно – быть на этой горе одному…»

Обратим внимание: это написано два года спустя после того, как Меир с 13-летней Шушаной пробрался на территорию Сирии. В результате оба они оказались в сирийской тюрьме и их освободили в обмен на трех пленных сирийских офицеров.

В 1952 году Меир был призван в армию, с первых же дней зарекомендовал себя прекрасным разведчиком, и вскоре оказался в 101 спецподразделении Ариэля Шарона. В 1954 году в звании старшего сержанта Хар-Цион становится командиром роты.

В подразделении 101 его звали просто Хар – Гора.

Меир Якоби, служивший под началом Хар-Циона, вспоминает, как в один из дней февраля 1954 года он поднял их посреди ночи и сказал, что надо сделать вылазку на территорию врага, перейти Иордан. Река в те дни была полноводной, вода холодной, течение сильное. В несколько секунд они все промокли и продрогли до нитки. На середине реки течение сбило с ног Якоби. Он едва не утонул, после чего все повернули к берегу. «Надо возвращаться домой!» — сказал один из бойцов, клацая зубами.

«Почему возвращаться? – сказал Меир Хар-Цион. – Не перешли здесь, значит, перейдем в другом месте. С помощью упрямства можно добиться всего!».

Аналогичный случай произошел летом 1954 года. Тогда было решено провести операцию возмездия за теракт в Раанане. Вышли на операцию затемно, шли в полной темноте, и через три часа стало ясно, что сбились с дороги. Командир группы Аарон Давиди велел поворачивать, но Хар-Цион отказался выполнить приказ.

«Еще час – и выйдем на дорогу, все быстро сделаем и вернемся домой», — сказал Меир, полагаясь на свое чутье местности.

Чтобы не бросать его одного, группа последовала за Хар-Ционом. Вскоре и в самом деле они увидели лагерь иорданцев, пробрались в него и ушли, оставив три трупа с перерезанным горлом. На рассвете были уже дома.

Один раз Меир, никого не предупредив, совершил с будущим бригадным генералом Михой Бен-Ари по кличке «Капуста», аналогичную вылазку в Ливан. Как потом говорил Хар-Цион, «просто погуляли по Ливану на мотоцикле». На границе, уже зная, какой переполох поднят в Ливане, их встретил Моше Даян.

— Дай мне слово, что ты больше никогда так не сделаешь! – потребовал Даян.

— Не даю, — коротко ответил Хар-Цион.

— Тогда хотя бы предупреди прежде, чем ты в следующий раз выкинешь такой фокус! – сказал Даян.

С этим периодом связана одна их самых трагических страниц в жизни Хар-Циона.

В декабре 1954 года сестра Меира Шушана вместе со своим другом Одедом Вегмейстером вышли на прогулку по Иудейской пустыне. Здесь они попали в руки бедуинов из племени а-Рашид, и оба были убиты после страшных пыток и сексуального насилия.

Когда государство решило никак на это преступление не реагировать, в ночь на 6 марта 1955 года Хар-Цион с двумя товарищами проник на джипе на территорию Иордании. Здесь он нашел стоянку племени а-Рашид, взял в плен шестерых бедуинов и затем лично застрелил в упор пятерых из них, а шестого отпустил, чтобы тот рассказал соплеменникам об увиденном и объяснил, почему не стоит связываться с евреями.

Позже стало известно, что об этих планах Хар-Циона знали почти все. Моше Даян пытался отговорить его от акции возмездия, а когда понял, что это бесполезно дал Шарону с глазу на глаз указание обеспечить троицу джипом и всем необходимым снаряжением.

«Мне нужно, чтобы они вернулись назад целыми и невредимыми», — пояснил Даян.

Во время операции в Иордании 11-12 сентября 1957 года Меир был тяжело ранен. Ранений было множество, но самое тяжелое было в голову — пуля вошла в горло и застряла в затылке. Военный врач спас ему жизнь, сделав трахеотомию прямо во время боя. Затем были недели в госпитале и приговор врачей: 80% инвалидность, сильное повреждение руки и голосовых связок. С того дня Хар-Циону каждое слово стоило немалых усилий.

Тогда же он женился на своей соседке по Эйн-Хароду Рути, которая сегодня живет в доме престарелых в кибуце Офиким – поближе к дочери. Свадьба состоялась в огромном шатре, служившем столовой на базе десантников в Тель-Ноф.

После ранения Хар-Цион вышел в отставку и в знак признания заслуг получил от государства 6500 дунамов. Здесь он и решил основать ферму, которую назвал в честь убитой сестры Ахузат-Шушана. И вместе с ним эту ферму создавала и Рут.

— Мама была настоящей героиней, — рассказывает сын Меира Моше Хар-Цион. – Ведь они строили ферму с «нуля». Не было не только воды и электричества – к ней даже не было дороги. Дважды в день мама должна была спускаться к подножью горы, чтобы набрать воду в ручье, а затем возвращалась назад, поднимаясь на высоту в 50 метров с полными ведрами. Она набирала воду даже за несколько часов до того, как пришло время меня рожать.

На обратном пути из роддома шел ливень. Машина Меира застряла на пути к дому в непролазной грязи, и оставив жену и новорожденного сына, он отправился в ближайший мошав, взял там трактор и на нем расчистил дорогу.

— Он когда-нибудь говорил тебе: «Я тебя люблю»? – спросили как-то Рут Хар-Цион.

— Не смешите меня, — ответила Рут. – В наши дни такого друг другу не говорили, и никогда не обнимались и не целовались при людях.

Рут признает, что супруг был очень тяжелым человеком, и это привело к тому, что в последние годы они практически не жили вместе – Рут старалась проводить большую часть времени у дочери. К тому же, она устала быть женой человека-легенды.

Слава отца легла тяжелым бременем на всех троих детей Хар-Циона, и вольно или невольно они должны были ей соответствовать.

— Так каким же он все-таки был человеком? – спросил журналист Моше Хар-Циона.

— Прежде всего, человеком больших целей. Он умел поставить цель, которая остальным казалась недостижимой, и достигнуть ее. Всегда.

— Авантюристом?

— Да, конечно, и авантюристом. Гиперактивным, никогда не способным усидеть на одном месте. Очень любознательным. Любившим выполнять разные задания и давать задания.

— И какие задания он давал, когда вы были детьми?

— Ну, например, добежать до сада, который был расположен внизу нашей фермы и вернуться за 50 минут. Три километра туда и три километра обратно. Под гору и в гору. Разница в высотах – 500 метров.

— Успевал?

— Я добегал за 45 минут. Еще, когда мы были маленькими, он велел нам косить траву на лугу. Но мы хитрили: говорили, что он должен вдохновить нас личным примером. Пока он показывал, как косить, то скашивал четверть луга. А еще он был очень молчаливый. Почти никогда ничего не рассказывал. И не только потому, что ему было тяжело говорить после ранения. Я думаю, у него были и проблемы с памятью. Например, тот бой, в котором он был ранен, он не помнил совершенно.

Он был не из тех отцов, которые могут приласкать детей. Отец нас никогда не обнимал, не целовал, никогда не был на наших школьных мероприятиях. И в то же время мы чувствовали, что он любил нас, и временами давал это понять. Например, когда мы выезжали в Хайфу и гуляли всей семьей. На 16-летие он подарил мне мотоцикл…

При этом отец никогда нам ничего не навязывал. То, что я и брат пошли служить в десантные войска, было нашим личным выбором, а не его требованием или советом. И так было во всем. Это было ни в коем случае не равнодушие, а именно уважение к нашему выбору…

— Что он любил?

— Классическую музыку. Мог слушать ее бесконечно, особенно Моцарта. Еще у него было полное собрание записей юмористов «а-Гашаш а-хивер». Когда он их слушал, то смеялся, а это с ним бывало редко.

…Военная карьера Меира Хар-Циона тогда, в 1957 году не закончилась. В дни Шестидневной войны он по собственной инициативе присоединился к десантникам, которые атаковали иорданскую армию в Восточном Иерусалиме.

Затем он стал активным сторонником поселенческого движения. В 1974 году возглавил колонну, которая обошла армейские блок-посты, чтобы начать строительство нового поселения в Биньямине.

2005 году после долгого молчания выступил с резкой критикой своего бывшего командира Ариэля Шарона в связи с его планом одностороннего выхода из Газы.

В последние два года жизни у Меира Хар-Циона полностью отказала одна рука, а вторая с трудом функционировала. Говорить ему было все труднее, и он предпочитал целыми днями молчать. Перенес инфаркт, но, несмотря на просьбы врачей провести месяц в больнице, через несколько дней вернулся домой.

Потом если и заговаривал, то о приближающейся смерти.

14 марта 2014 года утром, сидя за завтраком, он сказал: «Наверное, сегодня или завтра я умру».

«Опять ты за свое!» — проворчала тогда Рут.

«Не говори глупостей. Сейчас поеду в Бейт-Шеан и привезу тебе газету!» — сказал Моше.

Уже стоя у машины, он увидел, как к нему бежит ухаживавший за отцом филиппинец.

«Идите скорее! Пожалуйста, идите скорее!» — умоляющим голосом сказал он.

Когда Моше подошел к сидевшему в инвалидном кресле отцу, тот был мертв. Моше и сегодня уверен, что тот умер не от старости и болезней, а просто потому, что потерял вкус к жизни.

В похоронах Меира Хар-Циона приняли участие тысячи людей.

В траурной речи Биньямин Нетаниягу вспомнил, что Хар-Цион помог ему во время его военной службы, и сказал, что Меир был «первооткрывателем основных принципов проведения операций ЦАХАЛа и примером для подражания для многих поколений солдат, которые пришли после него».

И уже потом, когда участники траурной церемонии расходились, кто-то произнес: «А ведь это был герой побольше Трумпельдора. Своего рода Шимшон (Самсон – прим. ред.) нашего времени».

ВОЙНА ЗА ПАМЯТНИКИ

Несколько недель назад произошло событие, которое из-за ракетных обстрелов Израиля и шумихи вокруг «Евровидения» почти никто не заметил. БАГАЦ отклонил иск леворадикальной организации «Эмек шавва» («Долина равенства»), требовавшей опубликовать имена археологов, участвующих в раскопках на территории Иудеи и Шомрона – с тем, чтобы научные журналы, университеты и другие академические структуры Запада могли подвергнуть их работы бойкоту.

Это был далеко не первый иск, поданный «Эмек шавва» против археологов и органов местного управления Иудеи и Шомрона в связи с проблемной ситуацией вокруг расположенного у поселения Шило археологического объекта.

Как утверждает ряд известных историков и археологов, когда-то, в период судей, еще до возникновения царства Давида и Соломона, на этом самом месте располагался Переносной Храм (называемый в синодальном переводе Библии «Скинией Завета»).

Место это многократно упоминается в ТАНАХе в качестве одного из главных центров еврейского священнослужения, куда стекались паломники со всей страны.

Позже – именно в связи с Переносным Храмом здесь была построена византийская базилика, а затем – после завоевания арабами Эрец Исраэль, и мечеть.

После проведенных раскопок, позволивших установить месторасположение двора Переносного Храма, здесь был создан историко-археологический центр, где можно было увидеть макет древнего святилища, а также посмотреть увлекательный фильм о его истории.

Однако, по мнению активистов организации «Эмек шавва» («Долина равенства»), официально ставящей своей целью «деполитизацию археологии», при создании этого центра были грубо попраны права жителей близлежащей арабской деревни и палестинского народа в целом – что и стало предметом предыдущего иска, который организация выиграла.

В иске отмечалось, что историко-археологический центр мешает местным жителям добираться кратчайшим путем до ближайших городов и поселков автономии, а кроме того, оскорбляет чувства мусульман и христиан, так как ничего не говорит об их глубокой исторической связи с этим местом.

Что же касается Переносного Храма, то, по словам подателей иска, нет никаких доказательств, что находился именно в этом месте и существовал вообще. «Вопрос о месте нахождения Переносного Храма – это исключительно вопрос веры и традиции, не имеющий никакого отношения к археологической науке», — безапелляционно утверждалось в иске.

БАГАЦ, как уже было сказано, принял сторону активистов организации «Эмек шавва» и обязал власти обеспечить жителям ПА свободный доступ на данный археологический объект, установить на останках мечети и базилики надписи на арабском языке, отмечающие, что речь идет о памятниках исламской и христианской культуры, а также… убрать из экспозиции историко-археологического центра модель Переносного Храма из-за его сомнительной научной ценности.

Сейчас местные арабские гиды приводят сюда туристов, обращая их внимание на «исторические памятники палестинской культуры», то есть ту же базилику и мечеть, ни словом не упоминая евреев. То есть, даже не вспоминая о том, что сама эта местность называется Хирбейт-Сейлун («Руины Шило»), а расположенная рядом долина Мардж аль-Банат («Долина девушек») – в память об известной истории из Книги Судей о похищении девушек Шило юношами из колена Биньямина.

Но в том, что активисты «Эмек шава» называют «деполитизацией археологии», жители Иудеи и Шомрона видят целенаправленную попытку фальсифицировать историю – стереть всякую связь археологических памятников Иудеи и Шомрона с евреями и представить их как часть «исторического наследия палестинского народа».

По словам жителей еврейских поселений, различные леворадикальные организации работают в этом направлении в тесном сотрудничестве с властями ПА.

Последние, разумеется, не подают исков в БАГАЦ, а просто методически уничтожают или — в лучшем случае – маскируют и фальсифицируют любые неопровержимые свидетельства того, что евреи жили в этих местах испокон веков, и за счет этого пишут «историю палестинского народа».

По словам работающих в этих местах израильских археологов, создается впечатление, что власти ПА разработали многомиллионный проект, который включает в себя как уничтожение и перестройку древних объектов, так и туристическую программу, в ходе которой туристам из различных стран предлагаются экскурсии из Дженина в Хеврон, где по дороге им демонстрируют могилы шейхов, руины мечетей и т.д., убеждая таким образом, что в этих местах всегда жили арабы и ТОЛЬКО арабы.

То же самое происходит и вокруг Себастии – руинах города Шомрона, основанного еврейским царем Омри около 800 г. до н.э., не раз разрушавшимся, и затем переименованным и заново отстроенном Иродом Великим. Сейчас евреи могут посещать Себастию только в определенные дни и в сопровождении ЦАХАЛа, зато арабы развернули здесь активную деятельность, и руководство ПА и палестинские историки активно представляют это место как «часть палестинского национального наследия».

Один из связанных с этой непрерывно идущей войной за памятники и память инцидентов произошел совсем недавно. В один из полупраздничных дней Песаха группа учащихся сельскохозяйственной школы Кфар-Эцион вышла на экскурсию к т.н. «бассейнам Соломона» — водохранилищам, построенным этим легендарным царем, из которых по специальным каналам подводилась вода к Иерусалимскому Храму. Бассейны эти были затем восстановлены царем Иродом с той же целью – для нужд Храма.

Но когда экскурсанты во главе с директором школы Яроном Розенталем прибыли на место, выяснилось, что… власти ПА окружили «бассейны Соломона» высокой стеной, из-за которой их нельзя даже увидеть с территории «А» (находящейся под полным израильским контролем). Взволнованный увиденным Розенталь притащил через пару дней лестницу, заглянул через стену и обомлел: за ней полным ходом шло какое-то строительство, во время которого камни «бассейнов Соломона» сносились в сторону.

Местные власти утверждают, что немедленно отреагировали на сообщение Ярона Розенталь и направили в гражданскую администрацию письмо с требованием немедленно вмешаться и остановить все строительные работы в районе «бассейнов Соломона». Ответ им пришел не из администрации, а от координатора правительства по связям с ПА Камиля Абу-Рокона.

Тот отмечал, что так как данный археологический объект находится на территории «В», то Израиль не может вмешаться в происходящее.

С одной стороны, это звучит логично: согласно норвежским соглашениям Израиль контролирует на территории «В» только вопросы безопасности, а за все остальное отвечает ПА. Но в тех же Норвежских соглашениях ясно оговорено, что обе стороны гарантируют неприкосновенность археологических объектов и исторических памятников.

Археологи говорят, что все происходящее является самой настоящей войной за историческую правду, в которой, увы, Израиль все чаще и чаще сдает позиции. Палестинцы же прекрасно понимают, как важно, чтобы мир забыл эту правду, и в ситуации, когда им нечего предъявить в подтверждение своей версии о том, что арабы появились в этих местах задолго до евреев, попросту совершают исторические преступления.

И если не забить тревогу, если не привлечь внимание всего мира к происходящему в Иудее и Шомроне, то завтрашние историки с куда большей уверенностью, чем сегодня, будут утверждать, что все рассказы ТАНАХа – не более чем еврейские народные сказки, а подлинная история этих мест связана с «палестинским народом». Который, как считают некоторые, и является самым большим мифом, рожденным в ХХ веке.

* * *

Уже после того, как были написаны эти заметки, стало известно, что руководство ПА направило в ЮНЕСКО и Всемирный совет по туризму и путешествиям (WTTC) обращение с призывом сформировать международную комиссию «по расследованию проведения Израилем археологических раскопок на оккупированных палестинских землях с целью фальсификации истории».

В обращении также содержится призыв к археологам всего мира не принимать участия в «преступной деятельности» Управления древностей Израиля и требование, чтобы музеи мира «тщательно изучали все археологические находки, поступающие из Израиля, и отказывались принимать их, если они были «похищены» с «оккупированной палестинской земли».

Завершается этот документ заявлением, что Израиль занимается археологической деятельностью с целью оправдания «колониальной оккупации».

Что ж, похоже, принцип Геббельса, согласно которому чем более чудовищна ложь, тем быстрее в нее поверят, по-прежнему сохраняет свою актуальность.

НУЖЕН ЛИ ШКОЛЕ ДРЕСС-КОД?

Эта тема поднимается в Израиле каждую весну и осень, и нынешний год, увы, не стал в этом смысле исключением.

На этот раз начало бури в израильских социальных сетях было положено постом доктора Ницан Альмог из Нес-Ционы, которая рассказала, что директриса выгнала ее дочь из школы за то, что та пришла на уроки в слишком коротких, по ее мнению, шортах.

«Да, это правда, — отмечает доктор Альмог, — до этого в школе было вывешено объявление, в котором сообщалось, что все ученики должны приходить в школу в униформе, «подходящей для занятий» – майке или рубашке с ее символом, а также в брюках, юбках или шортах, доходящих до колен и даже ниже. Формально объявление касалось как девочек, так и мальчиков, но многие девочки в классе считают, что директор не в праве указывать, какой длины шорты или юбки они должны носить, и надели короткие шортики специально – в знак протеста».

После вспыхнувшего в школе скандала Ницан Альмог попыталась выяснить, как относятся к указанию директора в мэрии и Минпросе, и к своему удивлению узнала, что там его полностью поддерживают. Более того – требования директрисы полностью укладываются в циркуляр о школьной одежде Минпроса.

Но история на этом не закончилась.

«На следующий день, — пишет д-р Альмог, — был проведен закрытый урок только для девочек, на котором им было заявлено, что в школу следует «одеваться прилично» и что «девочки – это не мальчики, от них требуется большая скромность в одежде». Затем учительница сказала, что «мы еще поговорим об этом на уроке сексуального воспитания», таким образом, связав стиль одежды с сексуальным поведением. Трудно представить, что все это мы слышим в 2019 году! Думаю, пришло время изменить циркуляр Минпроса в сторону равенства, и дать девочкам возможность приходить в школу так, как им нравится, с учетом стоящей на улице жары, а также веяний моды».

Дискуссия в интернете по этому поводу продолжается, но мы решили узнать, что думают по этому поводу учителя и родители.

— Я думаю, требование директрисы вполне легитимно, — говорит преподавательница математики Анна Смолкин. – Школа – это не бар и не дискотека, и так же, как во многих компаниях, в ней существует свой дресс-код, и ему надо следовать. Короткие шорты на девочках в Израиле и в самом деле вполне привычная одежда. Для большинства она никак не связана с сексуальностью, но когда речь идет о подростках 14-17 лет, то тут возникают свои нюансы. В конце концов, девочки приходят в школу, прежде всего, чтобы учиться, а не поражать мальчиков своими формами. Словом, я не хотела бы вдаваться, в подробности, но короткие шорты, слишком открытые майки и т.п. действительно мешают нормальному ходу учебного процесса.

— Вы согласны со скандальным утверждением вашей коллеги, что «девочки – это не мальчики»?

— Смотря, что имеется в виду. Мнение о том, что одежда может стать провокативным поводом для сексуальных домогательств или даже для чего-то более страшного, сегодня, как известно, непопулярно. Поэтому я отвечу вам так: одеваясь тем или иным образом, мы подаем определенный знак окружающим. Скажем, если вы видите на улице религиозную женщину в головном уборе, то делаете из этого вывод, что она замужем. И наоборот. Поэтому в целом я с этим утверждением и в самом деле согласна. Обратите внимание: никто ведь не говорил, что девочки должны ходить в закрытых темных платья и с передниками, как это было в советское время, которое мне немного удалось застать. Шорты разрешены, но они должны быть выше колен. Да и слишком обтягивающая одежда на уроках физкультуры тоже не приветствуются. В заключение хочу заметить, что пример в этом отношении должны подавать сами учителя. К сожалению, некоторые мои коллеги приходят на уроки в мини-юбках и открытых платьях, которые выглядят вызывающе и встречают соответствующую реакцию у старшеклассников. И на попытки директора указать им, что такая одежда не очень подходит для работы в школе, встречают ответные обвинения в сексизме.

Александр Гольцман, в прошлом преподававший в школе компьютерные науки, а сейчас работающий в хай-тек компании, был более категоричен.

— Я не понимаю позиции наших СМИ, — говорит он. – С одной стороны, они страшно возмущаются, когда в школах происходят так называемые случаи изнасилования по взаимному согласию, учитель уличается в сексуальных домогательствах или интимных отношениях с ученицами и т.д., а с другой мгновенно поддерживают любые призывы снять те ограничения школьной жизни, которые еще остались и которые хоть как-то сдерживают превращение наших школ в бордели. Я работал в выпускных классах, поэтому могу со всей ответственностью сказать, что в каждом случае, когда учителя уличают в сексе с ученицей, еще неизвестно, кто там кого к нему склонил. Нет, понятно, что виноват учитель, но ты просто не можешь себе представить как ведут себя девочки 10-12 классов на уроках, а затем и после них. И одежда в этом смысле играет не последнюю роль. Поэтому битва за дресс-код – это та битва, которую система образования просто не имеет права проиграть. У меня у самого растет дочь, и не буду скрывать, что мы с женой стараемся внушить ей, что если девочка хочет, чтобы мальчики относились к ней серьезно и с уважением, то она должна соответствующим образом и выглядеть. Есть здесь границы, которые не стоит переходить.

Я вынужден признаться, что не нашел среди своих русскоязычных знакомых тех, кто поддержал бы мнение Ницан Альмог, что девочки могут ходить в школу в любой одежде, которая им нравится.

Но вот преподаватель иврита Мирьям Сафран, будучи коренной израильтянкой, высказала по данному поводу несколько иное мнение.

— Я читала пост Ницан Альмог, и в определенном смысле разделяю ее возмущение, — сказала Мирьям. – Сексистские выражения в школе неприемлемы, а, если верить Ницан Альмог, они прозвучали. Я думаю, она так же права в том, что решать, как именно должны одеваться подростки, то есть определять длину юбки и шортов, степень открытости кофточки и т.п. должны родители, а не директор школы. То есть это – в значительной мере вопрос культуры и образа жизни семьи. Но школьной формы при этом никто не отменял. На мой взгляд, ошибка директора школы, в которой учится дочь Ницан Альмог, заключалась в том, что она не попыталась обсудить этот вопрос напрямую с родителями девочек и добиться необходимого компромисса. Сделай она так – и родители были бы в этом конфликте на стороне школы, а не дочерей, и все бы быстро уладилось…

Кто прав, а кто неправ в этом конфликте, пусть решает читатель. Напомним лишь, что скандалы вокруг дресс-кода происходят не только в школах — вспомним, какой шум стоял вокруг длины юбок помощниц депутатов Кнессета. Тогда необходимость запрета на мини-юбку была объяснена «необходимостью уважать Кнессет».

Но ведь школа тоже заслуживает уважения.

НИЩИМИ НЕ РОЖДАЮТСЯ

«В последние годы конкуренция в нашем деле становится все более острой. Появилось много молодежи, в том числе русскоязычной. Эти ребята более креативны, у них хорошо развита фантазия, и потому они лучше работают с клиентами. Тем не менее, на жизнь заработать можно, и неплохо. Куда больше, чем если работать на каком-то заводе. На минимальную зарплату сегодня не проживешь…»

Это – почти дословная цитата из моего разговора с одним из многих профессиональных нищих. Впервые я заприметил этого человека еще несколько лет назад в одном из тель-авивских кафе.

Был час дня – как раз время бизнес-ланча, когда в этом заведении собираются многие работники расположенных в районе спорткомплекса на Игаль Алон хай-тек компаний. Одет он был в грязноватый темный костюм, на одном глазу была повязка, на голове – хасидская шляпа.

«Господа! – громко объявил он, появившись на входе. – Мне нечем кормить шестерых детей. Я и сам очень голоден. Помогите, чем можете!».

Помню, я протянул ему тогда три шекеля со словами «Купи себе булочку!». «Но ведь на эти деньги не накормишь шестерых детей!» — заметил он. «А я вроде не брал обязательство кормить твоих детей!» — сказал я.

Надо заметить, что из всех сидящих в кафе подали всего человека три. Затем он удалился – видимо, в другое кафе, которых в этом районе немало.

Недавно я встретил его снова. На этот раз на автобусной остановке на Цомет Холон. Повязки на голове у него не было, но он с трудом передвигался – как человек с очень больными ногами.

«Ты можешь мне чем-то помочь?» — с таким вопросом он обращался к каждому из дожидающихся своего автобуса. Многие в ответ молча отворачивались, но несколько человек все же дали ему какую-то мелочь. Закончив обход, он сел рядом со мной на скамейку.

«У меня больные ноги! – пожаловался. – Врачи говорят, что нужно сделать операцию, но все тянут… Ты можешь мне чем-то помочь?!».

Потом он вошел в автобус, направлявшийся в сторону Реховота. Тот остановился довольно далеко от тротуара, и ступеньки у него были довольно высокие. Я специально проследил, как старый знакомый поднимается – было впечатление, что на какое-то время он забыл про больные ноги…

Буквально на днях мы снова столкнулись, опять на автобусной остановке. Я сказал, что хотел бы поговорить о том, что подтолкнуло его к тому, чтобы заниматься сбором подаяния. Профессиональный нищий попытался сначала уйти от разговора, но затем сказал, что сейчас очень спешит на работу и дал свой номер телефона, чтобы мы могли созвониться и назначить встречу как-нибудь вечером.

И вот он сидит напротив меня на скамейке в одном из парков Южного Тель-Авива – без повязки, в обычных рубашке и джинсах.

— Между прочим, сейчас у некоторых моих коллег начинается самая работа, — говорит Габи (так, во всяком случае, он преставился). – Скоро вечерняя молитва в синагогах. Если одеться под «хареди» и дождаться конца молитвы, то можно собрать приличную сумму – порядка ста шекелей, а то и больше. Только ходить лучше в сефардские синагоги, сефарды подают охотнее, а от ашкеназов «цдаки» не дождешься. Некоторые нищие работают по утрам – узнают в интернете, когда в той или иной синагоге собирается миньян, приходят к концу молитвы и становятся на выходе. Или во время молитвы обходят прихожан с копилками. Так как во всех синагогах молитва начинается в разное время, то за утро можно обойти две-три, а то и четыре. Но я по синагогам хожу редко: там главное — не примелькаться. Да и к тому же большая конкуренция: иногда в одну синагогу приходят сразу трое нищих, а то и больше. Поэтому я предпочитаю кафе и автобусные остановки.

— Ты вроде еще не старый и здоровый мужик. Почему бы тебе не попробовать найти нормальную работу, достойно зарабатывать на жизнь?

— Не смеши. Сколько я буду зарабатывать на той работе? Пять тысяч шекелей «нетто»?! Ты всерьез думаешь, что на эти деньги в наши дни можно прожить и прокормить семью?

— А у тебя есть семья? Ты женат?

— Женат я был неоднократно. И сейчас, слава Богу, есть семья, дети.

— Шестеро?

— Ну не шестеро, но есть. Дочь уже совсем взрослая, сын в двенадцатом классе. Они не знают, чем я занимаюсь. Но жена знает, и ничего против не имеет.

Габи рассказывает, что впервые попробовал себя на поприще нищего в середине 1990-х годов, когда потерял работу. Было ему тогда чуть за тридцать. Пособие по безработице быстро закончилось, и в Бюро по трудоустройству ему стали предлагать работу на почте, грузчиком на каком-то заводе, что его категорически не устраивало – работа тяжелая, а платили гроши.

Когда в агентстве, где выплачивают пособие по обеспечению прожиточного минимума, после трех отказов от предложенной работы ему пригрозили лишением пособия, он и решил впервые попробовать себя на поприще уличного попрошайки.

— А что тут такого?! – говорит он. – В конце концов, в этом государстве все живут на пожертвования. Больницы, университеты, ЦАХАЛ, ККЛ… Народ у нас добрый, жертвует. Тора опять-таки предписывает давать «цдаку». Вот и я решил попытаться. Начал на новой тель-авивской автостанции, но там, в основном, уже тогда орудовали «русские» наркоманы. Это была очень тяжелая конкуренция. С одной стороны, у наркоманов очень развита фантазия, они умеют сочинить такой рассказ, что люди верят, начинают сострадать и дают деньги. С другой стороны, наркоманы, особенно «русские», очень агрессивны. Если им кажется, что ты начал им мешать, то могут избить. И мне пришлось искать свой путь в профессии…

Самое смешное, что это – не мое слово. Габи и в самом деле несколько раз назвал в разговоре то, чем он занимается, «профессией».

— Я не употребляю наркотики, но, в конце концов «кабцанут» (попрошайничество) становится своего рода наркоманией, — говорит он. – Хочешь, верь – хочешь, не верь, но мне нравится моя работа; я получаю от нее удовольствие. Надо все время придумывать себе какой-то имидж, надо знать места, где можно собрать хорошие деньги. Я, например, за эти годы много поездил по разным городам страны, узнал много новых мест. Быть нищим – это на самом деле искусство и профессия. Это весело и интересно. Многие старые нищие дают новичкам уроки за деньги, а потом еще и пару раз берут их с собой на «стажировку».

Любопытно, что Габи отнюдь не чувствует вины за то, что обманывает и, по сути дела, обирает прохожих.

— Я беру по мелочи. Все, что удается собрать, хватает лишь на самое необходимое – еду, одежду для жены и детей, оплату коммунальных услуг, — говорит он. — Сбережений у меня практически нет. Если кто и обирает народ, так это различные благотворительные фонды, которые оставляют себе значительную часть денег, которые они собирают на разные благородные цели. Или те, кто рассказывают в интернете всякие жалостливые истории, которых никогда не было, и собирают под это дело иногда сотни тысяч шекелей. А я человек простой, мне много не надо.

При этом Габи явно забывает, что большинство из этих организаций действительно делают много важных и полезных добрых дел – в отличие от него и его «коллег» по цеху.

Я должен признаться, что уже давно наблюдаю за тель-авивскими нищими, которые делятся на несколько категорий.

К первой, видимо, следует отнести алкоголиков и наркоманов, которые побираются в районе Центральной автостанции, у вокзалов и на рынках. Обычно они рассказывают историю про потерянный или украденный кошелек, и просят 5-10 шекелей, которые им необходимы, чтобы доехать до дома.

Как-то один из таких наркоманов, маскировавшийся под ешиботника, рассказал, что он потерял в Тель-Авиве деньги, и теперь ему не на что доехать до Цфата. Я сказал, что денег не дам, но готов оплатить билет до дома. После этого мы вместе пошли к автобусу, и встали в вытянувшуюся возле него очередь. Когда подошел наш черед садиться в автобус, я оглянулся – и увидел, что моего «ешиботника» и след простыл.

Другая категория нищих побирается у светофоров – дожидается, пока зажжется красный свет, и начинает обходить с протянутой рукой одну машину за другой в надежде, что кто-то из водителей подаст. На голове у них обычно тоже кипа для камуфляжа. И в данном случае речь обычно идет об алкоголиках и наркоманах, собирающих на «дозу» или на бутылку.

В кафе и на центральных тель-авивских улицах обычно побираются люди типа Габи, маскирующиеся под инвалидов или под людей, которым действительно не на что жить, бьющие на жалость. Помню, как я гулял по городу с сыном, и подал одному из таких нищих. «Папа! — сказал сын. – Ты обратил внимание на его костыли и одежду, но не заметил, какие на нем туфли. А такие туфли, между прочим, стоят около 1000 шекелей».

В другой раз мы перекусывали с женой в «Бургерранче», и в кафе зашел пожилой мужчина, говоривший с сильным американским акцентом. Он сказал, что ему не на что жить и просил купить ему гамбургер. Когда я сделал для него заказ, работник этого заведения заметил: «Он почти каждый день здесь так обедает и ужинает! Ладно, твое дело».

Впрочем, людей, которые живут подобным образом в Израиле немало. Некоторые, например, отслеживают, в каких синагогах проводятся обрезания и бар-мицвы с «легким угощением», а то и с праздничной трапезой, и это избавляет их от расходов на еду.

Но значит ли это, что я считаю, что все просящие подаяния – мошенники, и им ни в коем случае не стоит подавать?

Отнюдь нет.

Многие из тех, кто протягивают нам руку, и в самом деле в силу тех или иных жизненных обстоятельств, оказались на краю пропасти и не могут обеспечить себе существование другим образом.

Откуда мне, к примеру, знать, почему тот «американец» из «Бургерранча» просит купить ему еду? Не денег, обратите внимание, просит, а поесть! И как можно отказать ему в этом, если покупка еще одного гамбургера вас точно не разорит?! Да и те дорогие туфли на нищем вполне могли быть ему кем-то пожертвованы, и отнюдь не доказывают, что он – мошенник!

Не говоря уже о тех, кто занимает место за столом во время праздничных трапез в синагогах или питается в благотворительных столовых.

Наконец, одна из моих дочерей однажды потеряла кошелек в Иерусалиме. И если бы какая-то женщина не дала бы ей деньги на автобус до Тель-Авива, то неизвестно, как она добралась до дома – дело было днем в пятницу. При этом женщина категорически отказалась сообщить номер своего телефона – чтобы дочка могла встретиться с ней и вернуть деньги.

Поэтому, видимо, следовать нашей традиции и подавать «цдаку» даже тогда, когда подозреваешь, что речь идет об обманщике – ведь есть вероятность, что ты ошибаешься. И лишь в случае, когда ты точно уверен, что на самом деле этот человек никакой не нищий, а откровенный лжец и вымогатель, да к тому же деньги нужны ему на какие-то неблаговидные цели, то можно и не подавать.

* * *

Закончив эти заметки, я решил просмотреть материалы, посвященные израильским нищим. Признаюсь, я рассчитывал найти там статьи психологов или социологов, посвященных этому феномену, но таковых там не оказалось.

Зато нашлось немало журналистских расследований и экспериментов на эту тему, содержащих интересные данные.

Согласно этим данным, израильтяне жертвуют уличным нищим от 50 до 70 млн. шекелей в год (точную сумму, разумеется, установить невозможно). 90% израильских нищих, по оценкам авторов этих статей, откровенные мошенники.

Сама индустрия попрошайничества в значительной степени контролируется преступным миром, и иногда криминальные авторитеты даже специально завозят профессиональных побирушек из-за рубежа. В то же время и к израильскому нищему может поступить предложение какое-то время «поработать» в США.

Все нищие, связанные с ОПГ, проходят специальный инструктаж о том, как правильно «бить на жалость» прохожих, чтобы сборы были как можно большими.

Заработок нищего в Иерусалиме в зависимости от выбранного (или предоставленного ОПГ) места колеблется от 200 до 1500 шекелей в день. В Тель-Авиве нищий, работающий в районе Алмазной биржи, зарабатывает от 60 до 100 шекелей в час; в районе рынков Кармель и а-Тиква – 35-43 шекеля в час.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s