Posted by Он рывком распахнул зеркальные дверцы. В полумраке на него молча смотрели шинели и шубы, и по ним дед выпустил еще три заряда подряд. На пол посыпались осколки зеркала, дверца косо повисла на одной петле. На том все было кончено. Дед продолжал нажимать на спуск, но патроны в барабане были отстреляны. Тогда выудив в луже мочи свою трость, дед двинулся назад на свет лампы, в прихожую.
– Я в последний раз тебя спрашиваю.., – начал он, но осекся, увидев на полу бабку в бесстыдно задранной кверху рубашке, лежавшую в глубоком обмороке, с открытыми глазами. Отчего-то такой ее неприличный вид успокоил деда; он быстро нащупал ее пульс – биение было слабым, но ритмичным – и держась за стены, проковылял к себе в кабинет. Там на особом столике стоял телефонный аппарат «Сименс и Гальске» для экстренных вызовов. Пользоваться им для исходящих звонков запрещалось: это был прямой провод от Главноначальствующего, генерала от кавалерии Абрама Драгомирова. Дед нащупал и крутанул ручку вызова; трубка ответила сонным голосом дежурного адъютанта.
– Санитарную карету на Виноградную, двадцать-А, живо – рявкнул дед – это доктор Гинцбург на проводе!
– Сожалею, барон, ответила трубка, – но сантранспорт весь отправлен на позиции. Могу выслать конный патруль. Разбудить генерала?
– Не нужно. Но патруль пусть непременно захватит носилки – и чтоб только офицеры мне были там, ясно?
– Слушаю, барон, через десять минут будут: Виноградная, двадцать.
– А! А! Виноградная, двадцать – А, ясно?
– Понял. Высылаю.
Когда прибыл патруль, весь квартал уже – домов десять, а то и больше – выл и гремел, нарастая мощным крещендо. На горизонте между тем светлело небо, и как только стало возможным различить силуэты конников, весь «набат» разом, словно по команде властного дирижера, прекратился. В звенящей тишине, высыпавшие на лестничные площадки жильцы глядели, как под конвоем двух штыков разоруженного деда вывели из подъезда и посадили в подъехавший автомобиль комендатуры. За ним двое патрульных вынесли носилки с бабкой, едва прикрытой ночной рубашкой, и поставили их на ступеньки в ожидании второго авто. Бабка между тем медленно выходила из обморока, и мужская часть жильцов, хотя и изрядно перепуганная, с нескрываемым интересом изучала ее белые круглые колени.
А наутро в комендатуре, когда ее стратегия с домом, полным мужчин, разъяснилась, бабка сама уже громче всех смеялась над происшествием. Дед же по привычке ворчал и выговаривал дежурному адъютанту за то, что тот упорно обращался к нему: «барон» – и это деда, презиравшего титулы вольтерьянца, невероятно злило. Бароном, впрочем, был лишь его отец, глава семьи Гинцбург, а дед предпочитал носить фамилию матери и все чаще и чаще представлялся как доктор Гольдберг. Полный почтения юный адъютант просто не знал, что титул барона не передается евреями по наследству, и в его глазах дед был по рангу чуть ли не наравне с самим Врангелем, тоже бароном.
По приказу проснувшегося к тому времени генерала деду возвратили Бульдог, да еще подарили в придачу целую цинку патрон для редкого калибра 444. А заодно вернули и швейцарский микроскоп по ошибке случайно конфискованный одним из патрульных. Бабке же генерал передал свой собственный купальный халат, чтобы ей было добираться до дому не неглиже, а в приличном виде. Генералу Драгомирову приятно было думать, что среди выдуманных хорошенькой докторшей мужиков фигурировал и некий Абраша – возможно в подсознании у нее отложилось его имя.
А когда генеральский «Пирс-Арроу» привез помирившихся супругов домой на Виноградную, их внизу уже поджидал одетый в штатское егерь. Он прибыл сообщить, что с наступлением темноты за доктором Гольдбергом приедет бронеавтомобиль «Неуязвимый». Доктору предлагалось принять участие в консилиуме по поводу здоровья начальника штаба войск – только теперь уже не УНР, а ЗУНР: у того тоже подозревались те самые слабые легкие…
ДОКТОР И «ИСПАНКА»
…И, заглушая в своей душе отчаяние песнями,
развратом и водкой, … они будут убивать тысячами,
сами не зная зачем, людей, которых они никогда не
видали, которые им ничего не сделали и не могут.
И когда наберется столько больных, раненых и убитых,
что уже так заразится этим гниющим пушечным мясом,
что неприятно сделается даже и начальству, тогда
остановятся на время, кое-как подберут раненых,
свезут, свалят кучами куда попало больных, а убитых
зароют, посыпав их известкой, и опять поведут всю
толпу обманутых еще дальше…
Лев Толстой
НОВОПРЕСТАВЛЕННАЯ
Поезд пришлось ждать целую вечность. Стены в крошечном зале ожидания были прошиты насквозь пулеметом; отовсюду тянуло холодом, печка не грела, и когда ночь подошла к концу, бабка принялась тихонько вздыхать поначалу, а потом даже и чуть слышно подвывать: она замерзла, и ей давно уже хотелось по-маленькому.
– СквознИк, – сказала она и всхлипнула. По-русски бабка не выучилась правильно говорить; она забавно, чисто по-киевски, по-подольски коверкала самые простые слова: кастрУля, фонарЧик, гаршЩок.
– Тс-шш! – зашипел на нее дед. – Сиди и терпи – понятно? Научись терпеть.
В нынешней ситуации молодой женщине выйти на платформу и присесть по нужде было равно приглашению к групповому изнасилованию. На соседнем пути стоял эшелон с новобранцами; требуя паровоза, они с вечера еще грозились поднять «бузу» на полустанке, а потом раздобыли где-то спирту, и с каждым часом их матерщина становилась все громче и злобнее. Охрана врача – четыре штыка, восемь гранат, три сабли – даже и не пыталась скрывать, что в случАе чего, защитой она бабке не будет. За жизнь доктора бойцы отвечали головой, но кому ж охота была подставлять башку за его восемнадцатилетнюю докторшу? Оставалось ждать и молчать.
Под самое утро приполз, наконец, маневровый «Ь», Ерька, и пыхтя-надрываясь, утащил воинский состав на запасные пути. Ожидавшие в зале выбежали на темный перрон, часовые встали спиной друг к другу в каре и примкнули штыки – точь-в-точь караул у памятника Героям Шипки! Внутрь каре вошел дед со склянкой и тщательно обрызгал квадрат между бойцами карболовой кислотой, потом махнул рукой жене: иди мол, давай, можно. Бабка впорхнула в центр квадрата – охранникпосветил ей фонариком – приподняла полу шубки, присела и с наслаждением облегчилась. Когда она, счастливая, убежала назад в зал, мужчины последовали ее примеру, придерживая свои трехлинейки. Им было легче, с края платформы они мочились вниз прямо на рельсы, уже не боясь ни пьяных новобранцев, ни оставшихся после них тифозных вшей, густо усеявших гнилые доски перрона.
Вскоре вернулся Ерька и приволок за собой тяжелый шестиосный салон-вагон с надписью на боку: «…Краснаго креста Союза Городовъ». Морячок-начальник охраны несколько смущенно извинился перед доктором за долгое ожидание: в кубовой вагона по недосмотру обнаружился кадавер, труп молоденькой милосердной сестрицы, и всё внутри пришлось обрабатывать карболкой, а кубовую – еще и раствором сулемы, а потом проветривать её ядовитые испарения. Когда завернутое в рогожу тело санитары пронесли мимо и уложили на платформу, дед неожиданно потребовал, чтоб ему показали лицо умершей. Бойцы нехотя подчинились и отвернули край рогожи. Дед натянул поплотнее пропитанную вонючим фенолом маску и протер пенсне. Из вагона принесли керосино-калильную лампу.
– Так. Закрывайте, – приказал он через секунду, и снова начал протирать спиртом свои стекла. – Знаете что, Порхунов, – обратился дед к помощнику, возьмите-ка у нее, э-э, un pris de sang, то есть, нет… соскребите там кровь из уголка рта, возьмите мазок из ноздрей, и пока едем, приготовьте мне хорошенькие препараты и красители – чтобы на просвет. А я как-нибудь на стоянке гляну в стеклышко. Да поосторожнее там, возьмите фенол, перчатки: девушка-то – новопреставленная, еще теплая, и это не просто тиф. Нет, нет, нет… это не просто тиф…
ВЫЗОВ В НЕИЗВЕСТНОМ НАПРАВЛЕНИИ
Когда за ним приехали накануне вечером, дед подумал, что это частный вызов к больному. Но шофер, жену которого он избавил когда-то от мастита, шепнул, что дорога будет дальней и долгой, и лучше бы взять с собой смену белья и что-нибудь из продуктов. Увидев охрану – пятеро верховых и еще двоих в пароконной бричке, дед заупрямился, и заявил начальнику, что без жены не двинется с места. А когда узнал, что речь идет еще и о поездке по железной дороге, потребовал точно сообщить цель вызова и пункт назначения. Начальник охраны назвал только общее направление маршрута – Северо-Кавказское, а от кого вышел вызов объяснил туманно, не предъявляя мандата. Вот мол, из штаба Народно-Революционной армии, а какой именно – военная тайна.
Зеленые? Красные? Ингуши? Осетины?
Догадавшись, что речь идет о вспышке фронтовой эпидемии, дед велел жене без лишних вопросов собираться в дорогу, а начальнику – срочно ехать за помощником-лаборантом, фельдшером Порхуновым, и двумя его санитарами. А если те станут упираться, мобилизовать их на месте без лишних слов. Возражения были бесполезны: по тону было понятно, что упрямец-доктор выедет из дома лишь на своих условиях, а начальнику было строжайше приказано доставить его свежьем-живьем, то есть целым, невредимым и в рабочем состоянии!
«Смит 44-й» начальника охраны произвел желаемый эффект, и через сорок минут фельдшер Порхунов и его люди уже загружали в авто тщательно упакованные в стружку бутыли – креозол, зеленое мыло, карболку. Юная малоопытная бабка как умела приготовила два баула: теплое белье, калоши деда и свои ботики. Конники приторочили их к седлам, а в придачу она принесла им еще и мешочек фунта с три рису, и отдельно – бережно завернутые в одеяла два фаянсовых ночных горшка; с завистью и восхищением бойцы приняли их за немецкие пивные кружки. Деду было ясно, что работать придется в самом центре смертельного заражения; пользоваться общими клозетами он не собирался, да и бабке бы не позволил.
PERSONA GRATA
Когда все было готово, начальник запечатал сургучом докторскую квартиру и прилепил свирепую бумажку «Не вскрывать! Собственность Республики!» с мохнато расплывшимися печатями, так что не понять было, какой именно республике она принадлежит. Дед вышел последним и уселся в перегруженный Остин, прежде поставив жене на колени свой потертый рабочий саквояж. Желтый полированный ларец с главной своей драгоценностью – цейссовским микроскопом, он ни на секунду не выпускал его из рук. Убедившись, что бабка плотно уселась и держит саквояж крепко, дед напомнил ей о склянке с йодоформом внутри и дал знак начальнику трогаться. Кавалькада двинулась вдоль черных спящих домов – автомобиль, бричка, конник впереди, два по сторонам и один замыкающий. Дед заметил, что копыта лошадей были плотно обмотаны тряпками, чтоб не так стучали по городской брусчатке.
Ехали боковыми улочками, в полной темноте пересекли мост, и только у самой черты города начальник объявил, что в поезд сядут не на станции, но его подадут на разъезд сразу после депо Дарницы.
– «Подадут-c!», – хмыкнул про себя дед, – merde, ну и почет же тебе, persona grata. – Армейский корпус, не меньше, должно быть теперь был в опасности. А то и целый фронт…
И откуда только узнали о его степени биологии в Лозанне? Ни в одной бумаге по-русски он об этом не упоминал.
Не успели загрузиться в вагон, как к нему спереди прицепили еще две теплушки, и в одну из них конники, спешившись, стали заводить лошадей. Паровоз «Овечка» подошел, толкая перед собой открытую платформу с рельсами и шпалами. Бричку, закинув назад оглобли, завели на платформу и закрепили проволокой. Невесть откуда появился пулемет, его тоже закрепили, уже на самой бричке. А шофер с радостным облегчением распрощался и укатил: его дело, очевидно, было лишь доставить деда к поезду. Наконец проверили буксы и состав тронулся. Один из людей, ехавших в авто, оказался инженер-проводником при салон-вагоне, и он обещал не только хорошенько его протопить, но и в ближайшем депо раздобытьприводной ремень, присоединить к динаме и весь вагон обеспечить электричеством и газом.
Дед сухо кивнул в ответ. С каждой секундной он мрачнел все более. Настроение его не на шутку разозлило начальника, он объяснял это черной неблагодарностью врача, явно зажравшегося выскочки: не так давно салон-вагон возил генерала от инфантерии Янушкевича; к нему, небось, и на версту не подпустили бы какого-то там еврейского врача Гинзбурга!
Прежде чем приставить к деду часового, чтоб не вздумал удрать, начальник решил напрямик спросить его в чем дело – и вопрос разрешился неожиданно просто. Дед, оказывается, заметил, что поезд прошел через северный семафор разъезда, а Владикавказское направление лежало от Дарницы к юго-востоку. Последнее, куда ему хотелось бы попасть, это на Урал или в Сибирь: в Киеве его знали, а на севере никакие охранные грамоты не помогли бы избежать мобилизации в КОМУЧ, а то и куда похуже… Начальник с облегчением рассмеялся. Их тащили в Лиски, там надо было прицепить еще вагоны, а ехать все равно придется кружным путем – через Миллерово на Шахты, потом прорываться на Новочеркасск и, в объезд занятого Деникиным Ростова – на Тихорецкую; короче путь никак не выходит: в степях – безвластие, бандитизм, и потом разболтанные деревянные мосты просто не выдержат тяжелый поезд.
Дед успокоился, хотя и чувствовал, что начальник охраны что-то не договаривает, темнит – но решил подождать до Лисок. На это у него были свои соображения. Мосты не выдержат штабной вагон… о да, так и поверили! Их просто увозили подальше от Киева. В городе ходили слухи, что в районе Дарницы какие-то бандиты похитили у немцев не то броневик, не то бронепоезд. Дед был теперь уверен, что вспышка эпидемии ударила прежде всего по красным, а на доктора их навела его сокурсница – красная княжна, приват-доцент Гедройц: она одна знала о его степени – доктора биологии, в дополнение к медицинской.
УКРАДЕННЫЙ ЭШЕЛОН
Роскошный вагон состоял из двух изолированных отделений: командного и штабного, для свиты. Он считался полубронированным: легши на пол, там можно было укрыться от ружейного огня. Устроив бабку в купе на двоих с умывальником, дед вытребовал у начальника еще и маленькую одноместную кабину, себе для работы. Конференц-салон оказался теперь свободным, и туда на мягкие диваны охотно переехал начальник, уступив свое купе фельдшеру с его людьми.
Поезд прошел сквозь забитые поездами перегоны как горячий нож сквозь масло, без единой остановки. У начальника очевидно были связи в самой верхушке ВИКЖЕЛя, так что к концу следующего дня они были уже в Лисках. Там дед и убедился в правильности своих догадок: первым делом к ним пригнали нелепое серое сооружение, напоминавшее длинный амбар на колесах. Как оказалось, это был холодный бронированный паровоз. Между ним и открытой платформой со шпалами прицепили еще одного монстра: броневагон с надписью «Заамурецъ», с двумя орудийными башнями по бокам и дырками для ружей и пулеметов вдоль низкого каземата. Стало очевидным, что доставка врача на фронт была лишь малой частью миссии вежливого морячка, представившегося доктору начальником его охраны. Впрочем, теперь он отвечал на вопросы гораздо охотнее, назвал и фамилию свою: Белокопытов, однако просил звать его по-прежнему, начохран. Объяснил, что его должность – начальник боевого охранения эшелона, а идут они на помощь Одиннадцатой армии красных. Стало также понятно, отчего выбран окольный путь: не просто из-за усиленного полотна, но главное, чтобы уйти подальше от преследователей Варты Скоропадского и, главное, от немцев, у которых угнали паровоз. Предстояло еще прорываться от Тихорецкой в Армавир, потом свернуть в направлении станицы Святой Крест, к отступающей Одиннадцатой. Эшелон теперь состоял из двух составов. Впереди ехали те самые новобранцы из дезертиров, которых Начохран обманом забрил под Киевом в красные части, выдав себя за делегата от повстанцев-анархистов. Впрочем, после обильной кормежки в Лисках и двойного английского сухого пайка, оприходованного на складе Красного Креста, и трех ведер разведенного спирта, комитет всех теплушек постановил принять сторону комиссаров – на условиях довольствия двухразовым питанием, табаком и исправной обувью.
СБЫВШАЯСЯ МЕЧТА – СМЕРТЕЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ
После Россоши поезд стал медленно пробираться на юг, останавливаясь чуть не на каждом разъезде. Дед заперся в своем помещении, задернув шторы, снял пенсне и просидел там в полумраке до самого Миллерова, охватив колени своими длинными пальцами и глядя в пустоту. Подходила к двери бабка, предлагала то чашку рису, то чай – он суховато просил оставить его в покое. Начохран – на всякий случАй – все же приставил к двери его закутка часового с карабином, но дед вовсе не помышлял о побеге.
Ему не давали покоя одни и те же мысли: то, что на своем, не совсем разговорном русском языке он называл положениями – и они жгли его и мешали думать о других, более насущных делах.
…Было бы неверным думать, что он не любил медицину. Он ненавидел войну, и потому не любил свою практику: поденщину, без которой не выжить было в наступившее жуткое время. Он мечтал об опытах в хорошей лаборатории, о клинических испытаниях своих положений. Швейцарский ментор прочил ему большое будущее в инфектологии; в Париже его диссертацию отметили Мечников и знаменитый Эмиль Ру; его готовили к стажировке в институте Пастера!
Вместо этого, вернувшись в Россию, доктор Гольдберг должен был заниматься колюще-режущими ранениями, поносами, фурункулами, тифом, припадками – побочными эффектами сабельного удара. И всё это лишь с одной целью: быстрей, быстрей возвращать в строй солдат. И для чего? – только затем, чтобы вскоре получать их назад изуродованными, контуженными, не пригодными к нормальным биологическим функциям существами…
В штабе Махно ему быстро разъяснили, что ожидается от врача: «Навить и чирь на сраци – и тэ вже не всадник, а гамно, так що – ликуй ёго, доктор, працюй и одержиш як трэба! Не тэ ж»…
Да, как же, получишь… свои три аршина. Як трэба, merde!
Доктор не любил свои военные звания, эти разноцветные мандаты, подписанные то главкомами, то главами правительств – и сохранял частную практику. Но и шаткий статус гражданского врача был не лучше: даже поздней ночью его мог вытащить из постели любой посетитель с наганом, и взведя курок, любезно пригласить на дом к опившемуся самогоном родичу. И самый свирепый мандат не мог защитить врача от насилия, не мог даже дать ему возможность как следует выспаться.
А между тем, доктор страстно любил свою профессию – то есть ту её область, что только оформлялась еще в отдельную науку – микробиологию.
…Это чувство было знакомо ему со студенческих лет, оно было острым, почти физическим, как изжога или головокружение. В такие моменты казалось: еще усилие – и он уловит некую закономерность, дотоле неведомую естествоиспытателям, не изученное еще взаимодействие между живыми организмами. Он верил в бесконечную гармонию биосферы и чувствовал, что вот-вот нащупает еще одно звено в цепи этой гармонии.
Чаще всего это портило доктору настроение: в разоренной войной стране никакой надежды проверить свои догадки экспериментально, пользуясь признанными методами исследований, не существовало. Его гипотезы были обречены оставаться лишь умозрительными конструкциями, мечтаниями – замками в облаках.
Европейская цивилизация корчилась в конвульсиях, вокруг царили хаос и смерть, – а научные достижения только удесятеряли эффект этой необъяснимой, неутолимой страсти Homo Sapiens к уничтожению себе подобных.
Миру было не до открытий, не суливших немедленных результатов: вопрос нынче был в том, как остаться в живых, сейчас, сию минуту; где переждать кровавую свистопляску, как физически уцелеть в ней – и никто не знал ответа на этот вопрос…
Мечты о лабораторных исследованиях сбылись совершенно неожиданным образом, и случайность эта оказалась далеко не радостной.
Перед ними катился тот самый состав с новобранцами, и вскоре число заболевших в грязных теплушках оказалось достаточным для взятия проб на анализ.
Каждое утро после обхода Порхунов, его верный лаборант, приготавливал препараты от здоровых и новых заболевших и тщательно каталогизировал результаты. Их эшелон останавливался теперь часто и стоял подолгу, так что и ночью, и в дневное время дед мог, не отрываясь от микроскопа, работать в своей кабинке.
Проводник открыл ему свои запасы от Красного креста, и дед поразился богатству оборудования и редких даже для мирного времени материалов. Там были кислород и эфир, и светильный газ в баллонах, нашлись насосы для фильтрации и центрифуга. На трех полках штабелями стояли коробки немецкого аспирина в таблетках, сальварсан был в запаянных ампулах, а в углу обнаружился оцинкованный ящик с гильзами, которые проводник принял за пулеметные патроны. Приглядевшись, доктор даже завопил от восторга: в ящике оказались первоклассные фильтры Шамберлана; их было там двести пятьдесят штук!
Он тут же потребовал, чтобы внутренний вход в его отделение была заперт наглухо, запечатан пластырем и дважды в день дезинфицировался карболкой. Убедившись, что требования выполняются, дед велел фельдшеру распаковать и перенести к нему всю лабораторную посуду, после чего выходил из вагона только по утрам для обхода, и так всю дорогу до Тихорецкой.
СМЕРТЬ ПОБЕЖДАЕТ
Заболевшие новобранцы между тем стали занимать уже треть состава!Шестьдесят четыре с первыми признаками, семь асимптоматиков-бациллоносителей, более девяноста с затрудненным дыханием, двадцать два умерших через неделю после установки диагноза.
В притихших теплушках перестали клясть судьбу-индейку и уже не собирались бунтовать; напротив, с надеждой смотрели на медиков, каждый раз, когда по утрам они обходили вагоны. Запасы аспирина были достаточны, и Порхунов, не скупясь, дважды в день раздавал по таблетке каждому из заболевших. Толку от этого было почти никакого, но чем еще могла им помочь медицина? – а многим казалось, что, приняв таблетку, они чувствуют себя лучше. К счастью, холода еще не наступили, и в теплушках строго соблюдали наказ доктора держать двери и оконца настежь всю ночь.
В салон-вагоне с наступлением темноты можно было, погасив свет, приподнять плотную штору и глянуть в окно. За окном эпидемия разгоралась не на шутку. Чем ближе к Армавиру, тем длиннее становились ряды тел, выложенные на платформах в ожидании погребения.
Через две недели доктор стал требовать, чтобы умерших сразу же переносили в две хвостовых теплушки и там тоже отодвинули двери до отказа и сняли заслонки с окошек. Позже для мертвых прибавили еще вагон.
Дважды после этого пришлось останавливать состав прямо в степи для захоронений в общих могилах – умершие уже составляли треть поезда. По настоянию доктора траншеи рылись глубиной минимум в полтора человеческих роста, до тридцати саженей длиной – и они до предела заполнялись телами, уложенными плечом к плечу в один ряд.
kackad.press 