Posted by Он нутром чувствовал, что болезнь, уже поразившая две роты в поезде, не была просто «легочной разновидностью тифа», как считали армейские медики. Пневмония? Здоровый парень, уже победивший и сыпняк, и холеру, утром мог почувствовать легкое недомоганье, вроде простуды, днем – начать кашлять все сильнее с обильным выделением мокроты, а к уже середине ночи испытывать приступы удушья. Если пневмония – отчего она так стремительно развивается? Лица погибших были иссиня-багровыми, с характерным искажением черт, напоминавшим лица повешенных. Патологоанатомы из Ростова сообщали о пациентах, захлебнувшихся в собственной крови – местные врачи там терялись в догадках. Отчего болезнь поражает молодых, но щадит стариков и детей? Никто не знал. Французский Красный Крест рассылал европейские журналы: авторы «Ланцета» склонялись к тому, что новое заболевание вызвано палочкой Пфайффера, но клинические подтверждения не публиковались за недостатком данных. Доктор подозревал, что эту, часто ускользающую от наблюдений в тканях, бациллу объявили возбудителем по ошибке, случайно обнаружив ее обилие в крови и лимфе нескольких больных подряд.
В России по всей территории свирепствовал тиф; всех цветов медики – зеленые, черные, красные, белые – любой небоевой летальный исход спешили списать на него. В истории болезни порой даже не уточняли, какой именно: сыпной, брюшной, возвратный – и это злило въедливого доктора, делало статистику бессмысленной.
Обвинять коллег в некомпетентности было глупо: поражения такого масштаба не были описаны в истории медицины; полноценных полевых медиков не хватало, и ни один зауряд-врач не мог похвастаться практическим опытом или знанием методов диагностики.
За бациллу Пфайффера хватались как за шанс найти любое, хотя бы временное, симптоматическое средство ослабления катастрофы: количеством жертвы эпидемии уже начали превосходить потери в траншеях на фронтах Европы.
В ПОИСКАХ НЕВИДИМОГО УБИЙЦЫ
Когда до Пятигорска оставались считаные перегоны, доктор и его помощник еще раз проверили записи и подбили итоги. За три недели было приготовлено более двухсот препаратов: мокроты и крови заболевших; эмульсий из легочной ткани погибших.
Действие ослабленного патогена – инъекциями фильтратов, ингаляциями и закапываниями в носоглотку было испытано медиками на себе! Ни один из восьми человек санитарной группы признаков заболевания не обнаружил, включая и самого доктора. Из трехсот с лишним новобранцев двадцать шесть оказались бациллоносителями: заражая соседей, сами они явных симптомов тоже не показывали. Более половины заболевших погибло в первые десять дней после начала кашля.
– «Результаты наших наблюдений, – писал доктор, – полностью противоречат представлению о том, что причиной эпидемии является палочка Пфайффера».
Под Дарницей, едва глянув на багровое лицо задохнувшейся при приступе кашля сестрицы, доктор узнал признаки болезни, однажды уже встреченные им среди охраны Махно. Он еще тогда заподозрил какой-то не описанный прежде возбудитель, связанный с осложнениями: тяжелыми поражениями дыхательных путей и необычайно агрессивной формой пневмонии.
«Вероятнее всего Пфайфферовы бациллы, как и пневмококки и стрептококки, являются лишь результатом, вторичными, хотя и важными инфицирующими агентами… следовательно, обычные методы предупреждения вспышек заболеваний нуждаются в пересмотре» – резюмировал он свои записи.
Он готов был к разговору и с военными медиками, и с Главкомом, вызвавшим его в Пятигорск. Список новых превентивных мер – единственное, что можно было пока что предложить санитарам в боевых условиях.
В Минводах дед вышел из своего добровольного заточения и попросил сначала приготовить ему хорошенько вымыться, а потом, если можно, дать поесть что-нибудь горячее. Белокопытов почесал висок, вздохнул, но велел проводнику прочистить систему и нагреть воду для душа в купе-люкс. Уголь был на вес золота, локомотивы давно уже ходили на дровах, но доктор сейчас был важнее, а куб салон-вагона можно было протапливать только антрацитной крошкой.
Пока в баке кипятилось белье и дезинфицировалась его опасная рабочая одежда, бабка принесла деду миску пшенной каши с сахарином, и он с аппетитом быстро ее опустошил.
Бабка обрадовалась: теперь с мужем можно было перекинуться словом, не боясь нарваться на ледяные односложные ответы. Новости были в основном неплохими: к Армавиру они прорвались без серьезных происшествий; Начохран раздобыл для них керосинку «Грец», и на ее конфорке можно было теперь прогревать и обеззараживать пайковый хлеб. Доложила она и о досадной случайности: во время короткой перестрелки (за своим микроскопом дед ее попросту не заметил) шальная пуля угодила прямо в бутыль медицинского спирта, и все содержимое ее в момент пролилось сквозь щелястый пол. Предъявляя отбитое горлышко с притертой пробкой, охрана блудливо прятала глаза и старалась не дышать в сторону бабки, но рассказать эти подробности она решила как-нибудь в другой раз.
Дед не обратил и внимания – так был доволен итогами своих наблюдений. Он в это время нумеровал страницы своих выводов: доклад, рассчитанный на сорок пять минут устного сообщения:
«… есть, вероятно, какая-то иная форма возбудителя, и она и является причиной эпидемии. И она не распознается методами микроскопии с окраской, на просвет, и не может быть выделена и культивирована известными и доступными нам методами».
Первичный возбудитель смертельной болезни никто не видел, и мало кто верил в его существование. Называл его каждый испытатель по-своему – кто фильтрующимся агентом, кто токсической жидкостью, кто инфективными белковыми кристаллами, а чаще всего – мало что объясняющим словом ВИРУС.
ОБМЕН ОПЫТОМ ОТЛОЖЕН
Теперь предстояло убедить командование отрядить его в Ростов на встречу эпидемиологов. Там он сможет сделать свое сообщение; академик Введенский, будет там, он не верит в роковую роль бациллы Пфайффера: он тоже предполагает существование не видимого в микроскоп патогена, возможно даже и не живого организма… И кто знает, может вместе, обменявшись полевым опытом, специалисты примут выводы доктора для поисков борьбы со вспышками новой болезни.
«Что ж, – сказал Белокопытов, – совещание дело доброе, если надо – отправим. Отобьем Ростов у белых – зараз же и пошлем». Деда это заявление ничуть не обескуражило. Среди других мандатов была у него припрятана и розовая бумажка за подписью Деникина – и среди медиков Доброармии имя его было хорошо известно.
Для неспециалистов доктором был мастерски приготовлен «Временный перечень санитарных мер при вспышках эпидемии в армии и для предупреждения их в будущем». Ознакомление с ним должно было занять у командиров не более десяти минут, и он понятен был даже малограмотному. Так учили его в Лозанне: чтобы помочь пациенту простолюдину выбрать лечение, следовало описывать рекомендуемые меры кратко и в доходчивых, общедоступных выражениях.
Верст за пять до Пятигорска простояли два с половиной часа: все подъездные пути были забиты воинскими составами, бронеплатформами и санитарными поездами с умирающими или уже умершими от болезни. Даже ко всему привыкший начохран как-то притих, и только вздыхал, почесывая свой шрам на виске. Прождали еще мучительные сорок минут, пока он докладывал Главкому о прибытии новобранцев, медиков и бронепоезда.
Зато последующие события стали разворачиваться с нарастающей быстротой, и счет пошел уже не на недели, но на дни и часы.
Принимать доктора с его советами главком Сорокин не стал. Миссия Белокопытова, как выяснилось, безнадежно опоздала, и Одиннадцатой, гнувшейся под ударами деникинцев, не могли помочь уже ни рота ослабленных болезнью необученных новобранцев, ни «холодный» – ни угля, ни воды, ни боезапаса – бронепоезд. Одно, что могло оказаться полезным, это врач-инфекционник, но главкому Сорокину было сейчас и не до медиков.
Фото Ivan Sorokin
Одиннадцатая держалась из последних сил, район надо было оборонять любой ценой, а в боевом состоянии находилось меньше половины людей: остальные в жару и в бреду валялись в обозах, в госпиталях, и просто на прелой соломе в теплушках, пораженные болезнью, не в силах взять в руки оружие. Утром только треть пехотинцев сумели поднять в контратаку под Ставрополем; она провалилась, и теперь надежда Сорокина была только на действия Таманской армии. Отношения с ней были сложными, ее командиры неохотно подчинялись решениям Реввоенсовета.
Выступления таманцев в направлении Невинномысской ожидали еще вчера, но они медлили, ставя весь район обороны под угрозу окружения и полного разгрома. Белокопытову было приказано срочно выяснить причину промедлений и любой ценой убедить командование армии двигаться в указанном направлении.
Вагоны с мертвецами обсыпали известкой и временно отвели подальше на запасной, а в теплушку с уцелевшими Главком приказал в качестве лекарства доставить котел горячих щей.
Медиков Белокопытов решил взять с собой, так как девать теперь было некуда, а причиной задержки он подозревал все ту же вспышку болезни. Салон-вагон прицепили к другому локомотиву и направили в расположение таманцев.
У ТАМАНЦЕВ
Белокопытов не ошибся. Узнав, что привезли доктора, командующий Таманской армией Матвеев прежде всех иных дел затребовал его к себе.
На станции Курганная два однотипных штабных вагона, темно-синий и черный, поставили параллельно на соседних путях. Доктор перешел в вагон командующего в сопровождении начохрана. Его людей остановили у входа в тамбур, но оставили при оружии, велели только отомкнуть штыки. Командарм, огромного роста моряк, настоящий морской волк в полосатом тельнике и клешах ожидал их в своем оперативном отсеке. На зеленом сукне стола лежал непременный маузер в своем деревянном ящике.
«Не курю, – предупредил моряк, – и другим не даю. – После чего молча пожал руку доктору, а потом – Белокопытову. Сели к столу.
– Подозреваю измену, – сразу к делу перешел командарм. – Планирую боевой поход, а в третьей и второй колонне у нас люди выходят из строя. За другим один – лица синюшные, будто с петли, пить не просят, а задыхаются. Раньше такого не замечалось: утром здоровый боец, а к вечеру наганом не поднять, лучше убейте, просит.
– Кто начсан? Можно его пригласить? – коротко спросил дед.
– Погоди. Тифозные, они в жару мечутся, тронешь – ожжешся; лихорадочных – тех трясет, а этот – вроде и не горячий, думаешь так себе, труса празднует. А середь ночи глядишь, захрипел браток – и нет его, хоронить пора.
– А может все-же сперва начсана …
– С начсаном такая история, – снова перебил Матвеев, – за месяц-два сменил трех. И каждый сваливает на прежних; те бегут, трибунала боятся, дезертируют. А положение хужеет, живой силы на ногах – половина, а и то меньше. Полный доктор – на армию один. Остальные – фельдшера, есть и без полевого опыта даже…
– Этот «полный» кто здесь, доктор Аполлонников? Знаю, отличный костоправ. Но кто у вас клиникой занимается?
– Чего?
– Не раненых, а больных кто осматривает? Пульс им щупает, знаете, обслушивает, отсылает в лазарет?
– А, как судовой лекарь вроде? Так бы и говорил. Начглавмед наш – Неделько Ваня, военфельдшер, о нем и речь. Он у нас на походе за лазареты отвечал. И многие бойцы на него пишут: спирт вон, невесть куда пропадает, морфий и кокаин – тоже, жалуются, его и подозреваю. Только то меж нами, молчок! Узнаю, что языки развязали, – худо будет.
Дед поглядел на командарма. Даже сидя, Белокопытов едва доставал тому до плеча, а одеты оба были одинаково, только разные надписи на бескозырках. Матвеев, типичный братан, горой возвышался над столом, его огромное лицо было открытым, обветренным, грубым – вполне революционным; Белокопытов с лисьей мордочкой был из тех, о ком говорят только морячок, но и он сидел у стола с важным видом. Он тоже знал себе цену, им восхищались: никто из штабных не владел русским «Смитом» лучше него.
– Вот скажи мне, а может ли вообще – может вражеский лекарь сделать такой саботаж, чтобы бойцов губил, а вроде как для лечения?
Дед усмехнулся.
– В вашем случае – нет. Лучший вред вашему делу – это просто сидеть сложа руки, и ждать, пока в походных условиях, без прачечных, без бани людей начнёт косить сотнями.
– А вы? Сам ты, что делал бы на походе, доктор?
Дед молча полез в саквояж и вытащил сшитые суровой ниткой плотные листы дорогой «оперативной для донесений» бумаги.
– Вот. Рекомендации, требования санитарии и гигиены при опасности вспышек инфекционных заболеваний в армии.
– Годи. Заболеваний – это заразных что ли?
– Совершенно верно. Если есть минут десять у вас – ознакомьтесь, если хотите.
Морской волк вдруг слегка покраснел, как юная институтка.
– А может… лучше ты прочитай? А я, коли что не ясно, спрошу? Полагаю, так быстрее пойдет. Жаль, начштаба моего нету, он-то – малый сухопутный, грамотный…
Дед надел пенсне, но едва лишь закончил преамбулу и чтение первых пунктов, как Матвеев остановил его.
– Все! – сказал он, – все верно! Дальше не надо. Дальше все будет, что я сколько раз говорил им, я знаю! Армия измотана, больна, голодает. Ей перформировыться надо и уходить на Царицын, а не оборону держать, то и без стекол видно любому.
Он встал и надел через плечо ящик своего маузера. Встреча была окончена. На выходе из вагона он пожал руки обоим посетителям.
– Вы тут, донесли мне, с семьей прибыли? Я на ЭрВэЭс иду сейчас в Пятигорск, все им выдам! Дак я велю, чтобы круп вам дали пока, жиров. И сахару колотого четверть фунта – от меня. Не обессудьте, жировать особенно не приходится.
Вечером, перед тем как командарм Матвеев отбыл в своем вагоне в Пятигорск, с доктором встретился его зам, командующий Первой колонной Ковтюх, и внимательно, молча выслушал все его советы. Принесли продукты, угольные брикеты и воду для кипятильника.
А к полуночи салон-вагон оцепили бойцы охранения таманцев с примкнутыми штыками. Доктору вдруг объявили, что он находится под арестом и, не покидая отсека, должен ожидать решения своей судьбы Реввоенсоветом Северо-Кавказской Республики.
Контрразведка Первой колонны шутить не любила. Для доктора Гинзбурга, бывшего барона, она требовала расстрела за политический саботаж: «под видом санитарных советов внесение расстройства в единые ряды революционной Таманской армии».
В ОЖИДАНИИ ПРИГОВОРА
Всю ночь, пока дед был заперт в своем купе, по вагону в одном халате, простоволосая, бродила бабка, что-то бормотала себе под нос и умоляла каждого, кто попадался ей, раздобыть для нее каких-то перьев.
Санитары и охрана внутри вагона были разоружены, но официально не арестованы. Белокопытову даже оставили его «Смит» под слово революционера, что он в ответе за доктора головой и сам будет его стеречь. Начохран сразу же принял условия: зная вольные нравы таманцев, он опасался самосуда.
Бабке разрешили увидеться с дедом, принести ему питьевой воды и поесть, так как понимали, что часы его сочтены. Ей даже позволили разговаривать с мужем через дверь, но ни ему, ни особенно, бабке было не до разговоров. Было ясно, что она помешалась: требовала достать ей настоящую, непременно настоящую восковую свечу, соль и куриные перья. На ее серое застывшее лицо смотреть было жутко, и проводник решил порыться у себя в отделении; он первым узнал, что деда расстреляют, как только вернется из Пятигорска командарм Матвеев с приговором Реввоенсовета.
Накануне вечером проводник подключился с коммутатора своей щитовой к полевой линии и подслушал разговор между командармом и замом. Ковтюх настаивал, что доктора Гинзбурга, сына барона, подослали враги – ибо тот советовал неслыханное: разоружив пленных, нижних чинов немедленно распускать их по домам – в целях предотвращения инфекции! Своих же гражданских беженцев, держать на пять верст, а лучше на семь от боевых порядков.
Это было покушением на святая святых Таманской армии! Семьи бойцов на марше всегда держались рядом с ними – это поднимало мораль в частях, а самих родичей оберегало от вооруженных мародеров. Гражданских теперь набралось тысяч за тридцать, их и так уже требовалось охранять, а в армии оставалось по пятнадцати патронов на бойца. Матвеев, как часто бывает с решительными, но нетерпеливыми людьми, быстро поддался доводам Ковтюха, отказался от прежних соображений и разрешил взять доктора под арест. Моряк, впрочем, и без того не шибко доверял сухопутным, особо, когда они были медспецами со стеклами на носу.
ВМЕШАТЕЛЬСТВО ПОТУСТОРОННИХ СИЛ
Покидать вагон дозволялось теперь только по нужде и только под конвоем. В подушках вагона нашлись гусиные перья, но они не годились обезумевшей бабке. У себя в щитовой проводник нашел восковой огарок и старую австрийскую охотничью шляпу с петушиным пером. Труднее всего оказалось с солью: ее удалось выменять у таманцев – щепотку на тройное количество чёрного чаю.
Под утро за вагоном вспыхнули два автомобильных прожектора, по узкому коридору протопали сапоги, дверь купе с визгом отодвинулась, и кто-то хриплым голосом приказал деду: «Выходьте!»
Белокопытов взвел курок – пока жив, он не собирался сдавать медика на расправу без письменного приказа Главкома. Бабка не вышла из своего купе, лишь раздвинула настежь двери и свечой подожгла перья. Завоняло паленым, будто шмалили гуся. Бросив в пламя щепотку соли, безумица громко взвыла: «ЧЕмче! ПАтла!! ЛУпта! ШУпта!!!» Деда подвели к ее купе; он молча снял, спрятал в футляр свое золотое пенсне и протянул бабке. Даже не глянув на него, та принялась ворожить с удвоенной страстью, причитая и вскрикивая. Конвоиры, суеверные мужики, терпеливо ждали, пока она закончит свои заклинания, но она не успокоилась, пока не повторила дважды: «ОднОта, двОта, трОта, чЕмче, пАтла, лУпта, шУпта, джЕвер, бАшна, джА!»
Наступила тяжелая, смертельная пауза.
И тогда в полной тишине старший конвоир откашлялся, обернувшись к Белокопытову с его револьвером, вытащил из-за обшлага листок с печатью и не торопясь, со значением, зачитал текст:
«Реввоенсовета СевКавРеспублики чрезвычайным решением, октября одиннадцатого, сэ гэ: Матвеев Иван Иванович, командующий Таманской армии, от должности отстраняется и с тем приговаривается к расстрелу за неподчинение боевому приказу Главнокомандующего каковой приведен в исполнение.
Решением Эр-вэ-эс Республики на том основываясь, медвоенспец доктор Гольдберг Мэ Эм от своего аресту освобождается и с благодарностью за службу».
Затем обратился к деду не менее торжественно: «Так шо, товарыщу дохторе, зараз вам возможно з’еднатыця з вашею законной супругою, покушать те що вам забезпечено, и продолжать службу нашейи справы мыровой рыволюции».
Быстрее всех оценил неожиданный оборот событий Начохран. Он выполнял поручения Сорокина, когда тот еще командовал отрядом в сто пятьдесят казаков. И он понимал, как близко сейчас от обитателей салон-вагона, ходит еще кругами Костлявая: ждет, сволочь, после осечки, другого шанса. Поэтому, возвратив конвою оружие и приказав всем лечь на пол и оставаться внутри, Белокопытов помчался на дрезине в депо.
Верный «Смит» и на этот раз не подвел его, и через час конфискованная у таманцев «Овечка» оттаскивала их, пыхтя, подальше от Курганной – подальше от смерти, под защиту Сорокина и его казаков.
ПОД ЗАЩИТОЙ ГЛАВКОМА СОРОКИНА
Сорокина и его людей в Таманской армии ненавидели тяжелой крестьянской ненавистью. О расправе с ним мечтали давно, долго и терпеливо.
Пропасть взаимного недоверия между красными командирами была чудовищной, каждый подозревал в измене каждого. Странно, но тон этому задавали не так сами военные, сколько их новорожденные гражданские правительства. Гражданским правительствам, впрочем, военные тоже не доверяли. Слишком уж много в них было инородцев: латышей, чехо-словаков, евреев и даже… китайцев.
Воспитанные в подполье в условиях строгой конспирации, готовые ждать предательства в любой момент, все эти штатские эс-эры, эс-деки и анархо-синдикалисты были патологически не способны к совместным действиям во имя общей цели.
Их ставленники, командиры, избранные криками на солдатских митингах, ревниво следили за чужими успехами, постоянно спорили кому командовать, обижались до слез, если чувствовали, что их достоинства не оценены совдепами по заслугам. Всех вместе, скопом, их объединяло лишь одно общее чувство: нелюбовь к тем, кому улыбнулась удача, кому пофартило, чей талант расцвел, попав на благодатную почву. Это не было просто завистью, просто ревностью: любой успех товарища по оружию воспринимался как личная обида, как удар по самолюбию, как грубое присвоение законно принадлежавшей им доли счастья. Именно тогда, в первые же дни Советов, и родилась паранойя, объяснявшая любую неудачу изменой и кознями врагов. Так же, как и успехи соперника – сговором дружков и ловкими интригами наверху.
Главкому Сорокину недавно исполнилось тридцать четыре года. Настоящий самородок, он рожден был для военной карьеры. Наскоро, за три месяца прошедший только школу прапорщиков, он обладал уникальным военным чутьем: сочетанием осторожности, дерзости, расчета и – что немало – предчувствием военной удачи.
kackad.press 