КАТАСТРОФА В РИСУНКАХ ЖУДОЖНИКА

Произведения искусства, созданные в лагерях смерти, традиционно преподносятся не иначе, как в качестве документальных свидетельств ужасающих преступлений нацизма. Но, кроме того, значительная часть работ мастеров кисти, оказавшихся за колючей проволокой и пользовавшихся в процессе творчеств подручными материалами, обладает несомненной художественной ценностью. Сказанное в полной мере относится к работам живописца, графика и карикатуриста Лео Хааса. В этом месяце со дня его рождения исполняется 125 лет.

На свет герой нашего повествования появился в Опаве, небольшом городке в Силезии, входившей тогда в состав Австро-Венгрии. Родители его – Антонин Хаас и Мария Ригельхаупт были евреями, соблюдавшими традиции. Лео стал в семействе первенцем. Вслед за ним родились еще двое детей – брат Хуго и сестра Эльвина. Изобразительным искусством Лео увлекся с детства. Школьный учитель рисования порекомендовал родителям Лео, чтобы тот продолжил обучаться живописи, и мальчика, когда он подрос, отправили в Германию, в Карлсруэ, в Академию изящных искусств. Первый год его учебы профинансировал состоятельный родственник, живший в США, но тот скоропостижно скончался. Чтобы продолжить образование, Лео пришлось зарабатывать на жизнь и учебу самостоятельно. Обладая еще и несомненными музыкальными способностями, парень играл на фортепьяно в барах и ресторанах, а заодно рисовал портреты посетителей, удивляя и восхищая друзей и хозяев упомянутых заведений.

В 1921 году Хаас отправился в Берлин. Экономическое положение Германии в то время постоянно ухудшалось, и это отражалось во всех сферах жизни. Лео причислили к категории иностранцев, которые должны были платить за обучение в Академии искусств значительно больше, чем граждане Германии. Но судьба подарила Хаасу встречу с художником Эмилем Орликом, у которого он начал брать уроки живописи, а затем стал его помощником. Позднее состоялось знакомство Лео с живописцем Вилли Якелем, обучившим его искусству графики. Хаас начал работать в студии графического дизайна, и это стало основным источником его доходов.

На дальнейшую творческую судьбу Лео в значительной степени повлияла поездка во Францию, которую он совершил в 1923 году. Сначала он посетил Париж, а затем побывал в Альби – на родине Анри де Тулуз-Лотрека, одного из наиболее известных представителей постимпрессионизма. В местном музее Хаас ознакомился с работами этого мастера. А оттуда Лео направился в Арль, где творил Винсент ван Гог, далее – в Марсель – к этому городу, как известно, особые чувства испытывал Поль Сезанн.

По возвращении из творческой командировки, Лео два года проработал журнальным карикатуристом в Вене, а затем вернулся в Опаву. Там он занялся литографией, продолжал создавать карикатуры и писать картины. В 1929 году Хаас женился на Софи Херман. Он стал известным портретистом. Заказы следовали один за другим, и Лео зарабатывал достаточно денег не только для содержания своей семьи, но и для финансовой поддержки родителей, живших в бедности.

Тогда же Лео Хаас вступил в Союз германских художников, членство в котором сохранял до 1935 года. Но потом покинул эту творческую организацию – в знак протеста против прихода к власти нацистов и их политики в сфере культуры. Далее Лео начал руководить небольшой типографией. В 1937 работы Хааса были провозглашены произведениями «дегенеративного искусства». И это явилось первым сигналом тревоги. После событий печально известной «Хрустальной ночи», Лео Хаас и его жена переехали к её родителям в Остраву.

В середине марта 1939 года Богемия и Моравия были оккупированы немецкими нацистами, и там ввели в действие антиеврейские расовые законы. Евреев стали лишать работы и имущества. Лео был направлен на принудительный труд – по очистке и ремонту канализационных коллекторов. В октябре 1939 года Хааса депортировали в трудовой еврейский лагерь Ниско в Польше, расположенный неподалеку от Люблина. Этот лагерь был предшественником Аушвица, создававшимся по личной инициативе Адольфа Эйхмана. В Ниско Лео стал водителем фургона, доставляя продукты питания и строительные материалы из Люблина, а также учеником портного и сапожника. Находясь в этом лагере, Хаас не по собственной воле рисовал портреты солдат СС, разузнавших, что он – художник. Это давало ему возможность получать улучшенное питание, и его снабжали всем необходимым для рисования. Более того, Хаасу разрешалось свободно передвигаться по лагерю, что позволяло зарисовывать прибывающие и уходящие составы и запечатлевать суровые лагерные будни. Когда в июне 1940 года Ниско находился в стадии ликвидации, немалому числу заключенных удалось переправиться на другой берег реки Саан, который контролировался Красной Армией. Остальные несколько сот узников были отправлены в те города, откуда их свозили в Ниско. Так Лео Хаас вновь оказался в Остраве. Узнав, что его жена собирается бежать на восток, Хаас решил развестись с ней, чтобы не оставлять своего престарелого отца одного. Мать Лео скончалась за год до того.

Судьба вскоре послала Хаасу другую женщину – Эрну Давидовиц, впоследствии ставшую второй его женой. Семья Эрны участвовала в деятельности организации, которая переправляла евреев с оккупированных нацистами территорий в безопасные тогда еще районы Польши. В 1941 году, после смерти отца, Хаас присоединился к семье Эрны и также занимался изготовлением документов, с которыми еврейские беженцы отправлялись в путь с надеждой на спасение. В августе 1942 Лео был арестован гестаповцами. «Ночами, район за районом, улица за улицей, наш город «очищали» от евреев, – вспоминал известный художник Иегуда Бэкон, так же, как и Лео Хаас, проживавший в Остраве. – Никто из оставшихся не знал, куда увозили людей. Когда подошла наша очередь, выяснилось, что всех свозили на специальное место сбора, откуда был один путь – в Терезин». В это, так называемое, «образцово-показательное гетто», расположенное в 60 км к северу от Праги, были депортированы Эрна Давидовиц, ее родители, а также брат и сестра Хааса.

Условия жизни в Терезине отличались от тех, в которых находились узники в других гетто и концлагерях. В гетто Терезина функционировали больница и школа, работала библиотека, был организован оркестр и театр, а охранявшие гетто жандармы не отличались предельной жестокостью, помогая заключенным поддерживать связь с внешним миром. Но, при всем этом, Терезинское гетто рассчитывалось на 17 тысяч человек, а там было сконцентрировано 60 тысяч. В результате вспыхнули и быстро распространились инфекционные заболевания. К концу 1942 года умерло более 15 тысяч человек. Что же касается людей, не заразившихся опасными болезнями, то жили они впроголодь, слабея день ото дня.

Стоит особо отметить: Терезиенштадт были депортированы многие деятели искусства: артисты, музыканты, художники. Лео Хааса поначалу направили на тяжелую работу – по перевозке материалов для строительства железной дороги, но после того, как он нарисовал портрет председателя Терезинского юденрата, раввина Якоба Эдельштейна, Хааса перевели в графическую мастерскую проектно-технического отдела Терезина. Этот отдел, среди прочего, занимался подготовкой проектной документации для организации строительства железнодорожной ветки, которая должна была протянуться через гетто. В мастерской работали известные художники Отто Унгар и Феликс Блох, а возглавлял ее Бедржих Фритта, который стал близким другом Лео Хааса. Лео рисовал портреты своих коллег, а также принял на себя руководство кружком рисования, организованного для малолетних узников. Это давало Хаасу право на дополнительное питание. Еду он, как правило, приносил в детский блок гетто и раздавал ребятишкам.

Работа в графической мастерской позволяла ее сотрудникам свободно перемещаться по территории гетто. Пользуясь этим, Хаас навещал жену Эрну и своих родных. Это также облегчало художникам доступ к бумаге и краскам. Эти материалы они тайком использовали для зарисовок с натуры, стремясь отразить в них реальную жизнь в Терезине. Делалось это с надеждой на то, что мир узнает об ужасах гетто. Художники прекрасно понимали, что рискуют жизнью, но это их не останавливало. «Ужасающие события, казалось, сами просились на бумагу, и я взял за правило быть готовым делать наброски в любое время», – вспоминал впоследствии Лео Хаас. – Фритту, меня и других наших коллег захватила идея – создать достоверные документальные свидетельства происходившего. Днем мы рисовали, прячась по чердакам или укрывшись в толпе, а ночью – в мастерской, при свечах. Мы рассуждали так: если нас выследят и убьют, то наши рисунки расскажут потом людям о реалиях гетто. Через некоторое время мы узнали, что подпольем, действовавшим в Терезине, установлены контакты со свободным миром, и что наши художественные произведения переправляются в нейтральную Швейцарию».

Рисунки Лео Хааса тех, казавшихся вечностью, дней и недель отражали страдания узников Терезина. Художник изображал истощенных людей, бродящих в поисках хоть какой-нибудь пищи, рисовал портреты заключенных, муки больных и похороны умерших. От его рисунков веет холодом, царившим, в ожидании заключенными смерти, и над обреченными кружат символы близкой гибели – черные птицы… Один из рисунков автор пометил (в левом нижнем углу) крошечной буквой «V» –знаком антифашистского подполья Терезиенштадта.

Весной 1944 года было объявлено о предстоящем посещении Терезина комиссией Красного Креста. Нацисты придавали этому большое значение, стремясь пустить пыль в глаза мировой общественности и скрыть истинное положение в гетто. С этой целью были оперативно оборудованы скверы с ухоженными газонами, открылся детский сад. А 7500 больных и престарелых отправили в Аушвиц. Туда же депортировали сестру и брата Лео, но это произошло еще раньше, и впоследствии родные Хааса были умерщвлены. Художников нацисты также привлекли к работам по приданию гетто в Терезине пристойного вида. Комиссия Красного Креста приехала, увидела только то, что ей показали, и уехала, но скрыть правду немцам не удалось. Стало известно об утечке из гетто важной информации, а если точнее – неопровержимых доказательств тех зверств, которые творились в Терезиенштадте. В июле того же 1944 года нацисты начали производить по всей территории гетто обыски. Не остался в стороне и проектно-технический отдел. Предметами поисков там были рисунки работавших в отделе художников. Но те были предупреждены о намерениях нацистского руководства. Фритта зарыл около 140 своих рисунков во дворе, поместив их в металлический ящик. Унгар спрятал свои работы в углублении стены одного из зданий, а Хаас, с помощью одного из заключенных, замуровал более 1500 эскизов и набросков в стене чердака казармы. Среди них были и работы, сделанные им в лагере Ниско. Чтобы не вызвать подозрений и не спровоцировать немцев на более тщательные поиски, художники оставили некоторые, вполне безобидные работы на виду. Но нацисты уже знали о том, что часть своих произведений группа художников смогла переправить из гетто в Швейцарию, и как они предположили, – с помощью бывшего торговца произведениями искусства, Лео Штрасса. Они допросили Штрасса, но он держался мужественно, отрицая подозрения.

Обыском для художников дело не закончилось. Наоборот – это было только начало. Их арестовали гестаповцы и доставили на допрос к самому Адольфу Эйхману. «В качестве доказательства «вины» нам показали по два-три рисунка каждого из нас. Присутствовавший в кабинете капитан Гюнтер, – рассказывал годы спустя Лео Хаас, – показал мне лист бумаги, на котором были изображены евреи, искавшие картофельные очистки, и спросил: «Как вам пришла в голову идея сделать такой рисунок, который искажает реальность? Вы действительно верите, что в гетто люди голодают? Представители Красного Креста не придерживались такого мнения». Хаас ответил, что сделал набросок с натуры, запечатлев обитателей гетто, которых увидел по дороге на работу. Эйхман пытался выяснить, как художники осуществляли контакты с внешним миром, но узнать ему ничего не удалось. А далее арестованных сопроводили в гестаповскую тюрьму, где стали жестоко пытать. Феликса Блоха забили насмерть. Отто Унгару переломали пальцы руки так, что два пальца пришлось ампутировать. В тюрьму были брошены и члены семей художников, включая детей – пятилетнюю дочь Унгара и трехлетнего сына Фритты.

А что же Хаас? Он в то время находился на строительстве железнодорожных путей вместе со многими другими узниками гетто. Немало их погибло на этой каторжной работе, а сам Лео сильно повредил ногу. Врач Павел Вроцлав, прооперировав Хааса с помощью подручных средств, фактически спас ему жизнь. Лео, по «делу художников», был заключен в тюрьму. Он, как и Фритта, был обвинен в нелегальной переправке за пределы гетто рисунков, «искажающих действительность». Оба они были депортированы из Терезина в Аушвиц. Та же участь постигла почти всех работников проектно-технического отдела Терезинского гетто.

Хаасу – в Аушвице он стал заключенным № 199885 – помог выжить его художественный талант. Узнав о его способностях, начальство принудило его выполнять зарисовки для «ангела смерти», доктора Йозефа Менгеле – в качестве иллюстраций к его расовым генетическим «исследованиям». Бедржих Фритта скончался в этом лагере от заражения крови, всего через 8 дней после прибытия туда.

В ноябре 1944 года Лео в числе других, остававшихся в живых художников, перевели в лагерь Заксенхаузен. Их отправили в блоки, которые были отделены от остальной части лагеря колючей проволокой с электротоком. Там, с целью подрыва экономики стран антигитлеровской коалиции, изготовлялись поддельные английские фунты стерлингов, американские доллары, а также псевдо-почтовые марки и фальшивые документы. В конце февраля 1945 группу фальшивомонетчиков перевели в австрийский лагерь Маутхаузен, поместив в камеру смертников. 5 мая их перевели в лагерь Эбензее, где на следующий день они были освобождены американскими войсками.

«Почти сразу, после обретения свободы, – рассказывал Лео Хаас, – мы с Эрной отправились в Терезиенштадт, чтобы найти спрятанные там мною и моими друзьями работы. И нам удалось их разыскать! Со временем я представил эти произведения всему миру». Супругам Хаас посчастливилось обнаружить и закопанную в землю металлическую коробку, где сохранились рисунки Фритты и рукопись детской книжки – последний его подарок сыну, с надписью «Томашеку, в его третий день рождения в Терезиенштадте, 22 января 1944 года». Томаш, переживший Холокост, бережно сохранил произведения своего отца, и передал их потом Еврейскому музею в Берлине. «Единственное, что у меня осталось, что принадлежит только мне, что было сделано специально для меня, – это книга моего отца», – заявил он. В 1998 году эта книга была опубликована под названием «О мальчике, который не стал лагерным номером».

В Терезиенштадте Хаас с прискорбием узнал и о том, что большинство его друзей и членов их семей погибли. Жене Лео Хааса, Эрне, удалось остаться в живых, но, пережив депортацию в Аушвиц, она стала жертвой медицинских экспериментов и тяжело болела, уйдя их жизни в 1955 году. После смерти матери маленького Томаша Фритты, Эрна постоянно заботилась о малыше. Супруги Хаас, выполнив обещание, данное ими отцу и матери ребенка, официально усыновили его, оставив ему фамилии обеих семей – родной и приемной – Фритта-Хаас.

Вскоре после кончины Эрны, Лео и Томми переехали в Восточный Берлин, где Хаас в третий раз женился. Он стал профессором и преподавал в Университете им. Гумбольдта, работал в кинематографе, был главным редактором сатирического журнала «Eulenspiegel», где публиковал свои карикатуры. Хаас продолжал писать картины, представляя свое творчество во многих странах мира. В октябре 1946 года на судебном процессе по делу бывшего коменданта тюрьмы Терезиенштадта Хайнриха Йокеля рисунки и эскизы Лео Хааса и его друзей способствовали тому, что этот нацистский преступник был приговорен к смертной казни.

13 августа 1983 года, после долгой и тяжелой болезни, Хаас скончался. «Я считал своим долгом до конца своих дней обличать нацистских убийц и тех, кто их поддерживал, творя чудовищные преступления. От имени всех безвинных жертв, и от имени моих погибших друзей», – заявил Лео незадолго до смерти.

История жизни Лео Хааса представлена в мемориале «Яд ва-Шем» в Иерусалиме. Его работы занимают достойное место в музейном разделе «Искусство Холокоста». Художественные свидетельства трагедии европейского еврейства служат грозным предупреждением нынешним и грядущим поколениям. По-особенному воспринимаются они ныне в контексте роста в мире антиизраильских и антисемитских настроений, выплескивающихся на улицы многих городов – Европы и других континентов. Печально видеть, что уроки беспримерной трагедии усвоены далеко не везде и не всеми. Но ход истории не раз подтверждал справедливость утверждения: «Если ты стреляешь в прошлое из пистолета, будущее выпалит в тебя из пушки».