Петр Люкимсон

ТАКАЯ КОРОТКАЯ ДОЛГАЯ ЖИЗНЬ

Недавно в иерусалимском центре “Гармония” открылась выставка работ Бецалеля (Салика) Каца, недавно отметившего свой 101-й день рождения. Я решил встретиться с этим удивительным человеком и художником, чтобы поговорить и о его творчестве, и об удивительной судьбе, вместившей в себя все бури столетия.

– Салик, расскажите, где вы родились и выросли?

– Родился я в 1924 году в местечке Мелени в Украине, где до этого жили все поколения нашей семьи. Когда пришла Советская власть, нашу семью объявили капиталистами, так как у нас была своя фабрика с машинами. Вокруг крестьяне держали множество овец, и наша фабрика занималась тем, что обрабатывала и чесала состриженную с них шерсть. Дома, в основном, говорили на идиш. На русском родители говорили, но плохо, почти всегда говорили на идиш, читали книги только на этом языке и учили нас читать с раннего детства. Так я уже в шесть лет запоем читал Шолом-Алейхема, что называется, в подлиннике. И могу вам сказать, что в переводах его юмор совершенно не тот. Это просто несопоставимые вещи.

– Но учились вы в русской школе?

– Да, в русской. Очень быстро усвоил русский язык, начал читать и увлекся русской литературой. Очень много читал Тургенева, Пушкина, Лермонтова и других классиков. Но, признаюсь, всегда любил Лермонтова больше, чем Пушкина. Понимаете, Пушкин, безусловно, гений, но есть в нем некая слащавость, а Лермонтов со своей глубиной всегда был мне ближе.

– А когда вы начали рисовать?

– Этот же вопрос задала мне одна женщина, которая очень впечатлилась увиденными на выставке моими работами. И я ответил ей, что, наверное, еще в утробе матери. Я рисую всю жизнь, сколько себя помню. Сначала рисовал, в основном, животных – лошадей, коров, овец, словом, все, что вокруг себя видел. Мне было интересно наблюдать за их повадками. Люди меня тогда интересовали меньше.

– Войну вы встретили в Мелени?

– Нет. Когда начались раскулачивания, родители поняли, что еще немного – и доберутся и до них, и мы ночью, тайно перебрались в Малин – есть такой городок в Житомирской области. Из Малина мы перебрались в Киев. Там мы и встретили войну. Мне было тогда 17 лет, брату – 16, то есть мы оба еще не достигли призывного возраста, но с самого начала было понятно, что война будет затяжная, и мы с братом получили повестку, в которой указывалось, что мы подлежим эвакуации. Так что, когда немцы стали подбираться к Киеву, нас в буквальном смысле слова погнали на восток. Куда именно, мы не знали – просто шли вместе с такой же толпой юнцов на восток, и все. Вскоре немцы стали сбрасывать повсюду десанты, и молодежь из нашей группы стала разбегаться кто куда. Мы с братом прятались по лесам и оврагам, так как немецкие десанты были повсюду. Заходили в деревни, просили хоть какую-то еду. Иногда крестьяне из жалости давали нам кусок хлеба, но чаще говорили: “Немцы уже в соседней деревне, так что уходите подобру-поздорову. И мы уходили – что еще нам оставалось делать?! Так мы дошли до Донбаса, а там, поскольку я уже почти достиг призывного возраста, меня взяли в армию.

– И где вам довелось воевать?

– Наша дивизия очень долго отступала. Сначала мы отступали из Украины, а затем оказались на Северном Кавказе. Все время у нас катастрофически не хватало оружия…

– А как доставали?

– Да у немцев воровали. Обычно по ночам. Так мы дошли до Грозного, где были нефтеперерабатывающие заводы. Ну, а дальше был Баку, и все понимали, что захват Баку будет означать конец войны в пользу немцев. Поэтому нас построили и зачитали приказ Верховного главнокомандующего стоять насмерть. Мы, солдатики, свято верили, что такова наша участь – и стояли. После каждого боя в ротах из ста человек в живых оставалось тринадцать-четырнадцать человек, не больше. Потом мы получили подкрепление и начали наступать. Были тяжелые бои за станцию Прохладная, а затем освободили донские степи, Ростов, Матвеев курган и двинулись к Таганрогу – там немцы хорошо укрепились и планировали контрнаступление. И там я получил смертельное ранение в живот…

– Ну, к счастью, не такое уж оно, видимо, оказалось смертельным…

– Больше всего мы все боялись полосных ранений в живот – от них почти никто не выживал; в первую очередь из-за попадания инфекций, и смерть эта была очень мучительной. Так что я был уверен, что я погиб. Но тут я вспомнил, как однажды увидел убитого солдата, которого не успели похоронить. Он был молодым, очень красивым, с пышной шевелюрой, и тут, когда я на него смотрел, у него из глаза выполз червячок. И я подумал: неужели я тоже буду так лежать, и из меня будут выползать черви. И вот с этим ранением в живот я пошел обратно, перешел вброд какую-то речушку и упал на той стороне. Вдобавок пуля тогда пробила мне седалищный нерв, и я перестал чувствовать левую ногу. Так что мне казалось, что я ступаю на одной ноге. На той стороне реки уже были санитары, и я был уверен, что меня теперь хоть похоронят по-человечески. Там, на той стороне реки, я и упал. Какое-то время лежал в полузабытьи, и тут почувствовал, что кто-то хочет отнять у меня автомат. А это был главный солдатский инстинкт: во что бы то ни стало сберечь оружие. Я пришел в себя и вижу, что какой-то санитар пытается взять у меня из рук автомат. Дело в том, что санитары тогда были вооружены берданками, и за автоматами они охотились. Я стал сопротивляться, но вижу: он продолжает тянуть. И тогда я дал очередь… Он отскочил в сторону и говорит: “Ты что делаешь, сумасшедший?! Смотри, как ты мучаешься! Дай я тебе облегчу твои страдания!”. Тут он мне вколол какой-то укол, и я потерял сознание. Очнулся я на краю братской могилы. Слышу один из закапывающих говорит другому: “Смотри, этот зашевелился. Надо бы его в медсанбат!”. “Да ну, – отвечает тот. – Он все равно не жилец. Закапываем!”. Но первый все же настоял на своем, и так я в итоге оказался в госпитале в Баку, где я находился больше года. Так как рана у меня гноилась, то врачи решили ее не зашивать, только перевязывали, но со временем сама плоть начала нарастать, и так я выкарабкался. Когда пришло время меня выписывать, я был признан годным к нестроевой службе, то есть, по сути, подлежал списанию.

– И куда направились дальше?

– Я и сам не знал, что делать дальше. И тут вспомнил, что мой дядя работал в Киеве на авиазаводе и после начала войны вместе с заводом был эвакуирован в Новосибирск. Адреса завода я не знал, но решил все же на всякий случай написать письмо дяде, и на конверте вывел: “Новосибирск, авиазавод имени Антонова, Меиру Элилейбовичу Кацу”. И как ни странно, письмо дошло по назначению! Дядя ответил мне, что мама с моим младшим братом, который очень тяжело заболел и потому не подлежал призыву, находятся в эвакуации в Коканде. И я из Баку на пароме добрался до Туркмении, а оттуда уже попал в Коканд и нашел маму…

– Вы продолжали в годы войны рисовать?

– Конечно. Когда только было можно и чем только можно. В Коканде, кстати, тогда был эвакуирован ГосЕТ, и они попросили меня расписать им задник. Я и расписал, надеясь что-то на этом заработать. Но когда дело дошло до оплаты они сказали, что денег у них нет, так как еврейский театр никто в этом городе не посещает, и они играют при пустом зале.

– После войны, как я понимаю, вы вернулись в Киев?

– Да, но тогда было негласное постановление, что эвакуированных, особенно евреев, на прежнее место жительства не возвращать, а оставлять там, куда они были эвакуированы. И когда мы с мамой и братом вернулись в Киев, то нас отказались прописывать, а без прописки никого на работу не брали. Так что на что мы должны были жить, было совершенно непонятно. Это было очень тяжелое время, очень! А затем я представил свои работы и сдал экзамен в Киевскую академию художеств – и поступил. Затем было пять счастливых лет учебы, и я начал работать профессиональным художником. В основном, я специализировался на портретах. Передать на холсте характер человека, его внутренний мир и устремления – это очень увлекательная задача. Для меня на портрете всегда было важным передать глаза. Если ты сумел схватить и отразить выражение глаз – значит, портрет обязательно удастся. Слова о том, что глаза – это зеркало души, на самом деле очень точны.

– И чьи из ваших портретов для вас самые памятные?

– Я работал, в основном, по заказам, а заказывали мне в те годы, в основном, портреты Сталина, членов Политбюро и правительства. Я не любил их писать, но деваться было некуда. Мои портреты Сталина считались в Украине одни из лучших. Но написать было мало – чтобы такой заказ был принят, надо было пройти еще через художественный совет и цензуру.

Помню, после смерти Сталина мне поручили написать портрет Георгия Маленкова, который на тот момент был фактически руководителем государства. Никто не хотел браться за эту работу, так как у него было бабье, очень невыразительное лицо, и, если выполнить такую работу честно, то можно было нарваться на неприятности. Я тоже, разумеется, делать этого не хотел, но мне поручили эту работу в приказном порядке, и деваться было некуда. Разумеется, на холсте я облагородил его лицо, но в то же время Маленков получился очень узнаваемым, так что портрет понравился. Что касается одежды, то я изобразил все как есть – он позировал мне в этаком френче военного образца, но с гражданскими пуговицами.

Худсовет оценил мою работу очень высоко, я уже считал, что она принята, но тут со своего места поднялся цензор и говорит: “Товарищ художник, как это у вас получается, что товарищ Маленков у вас фактически в военной форме, и при этом у него в пуговицах по четыре дырочки? Таких пуговиц в таком френче быть не должно!”. Тогда я сказал, что это – решаемая проблема, взял кисть, краски – и замазал дырочки. И портрет был принят!

– Но затем началась хрущевская оттепель, стало вроде бы возможно рисовать, что хочешь. Чем вы занимались в те годы?

– У меня по-прежнему было очень много заказов, так что для работы на себя времени почти не оставалось. Теперь я писал портреты передовиков производства, героев социалистического труда – словом, отражал “социалистическую действительность”. Нередко выезжал в колхозы и совхозы, чтобы “отражать жизнь села”. Повторю, я не любил эту работу, но и отказаться от нее тоже не мог. Но одновременно в тех же украинских деревнях попадалась порой очень привлекательная натура. Так, в одном из колхозов председатель познакомил меня с дояркой, у которой было совершенно удивительное, очень одухотворенное лицо, и я с жаром взялся написать ее портрет. Сейчас он висит в одном из государственных музеев Украины. Есть в украинских музеях и другие мои работы, но, к сожалению, немного. Еще некоторые мои работы находятся в “Яд ва-Шеме”.

– Когда вы репатриировались, и что вас больше всего поразило в Израиле?

– Я приехал в Израиль с одной из дочерей в 1990 году. А поразило больше всего то, что здесь не праздновали День победы. Это было, согласитесь, странно: народ, который больше всего пострадал в той войне, не празднует победу над гитлеровцами. Соответственно, никаких льгот нам, ветеранам войны, тогда не полагалось, хотя в СССР их было множество. Мы, ветераны, начали встречаться с различными политиками, чтобы добиться празднования Дня Победы и признания нашего статуса, и, помню, я был поражен, когда от одного из политиков услышал, что мы к этой победе отношения не имеем, так как победили немцев англичане и американцы. Но с того времени очень многое изменилось, и я, конечно, этому очень рад.

В заключение остается сказать, что в Израиле Бецалель Кац многие годы сохранял необычайную творческую активность, написав в своей квартире множество портретов. Многие из них поистине удивительны: в них живет подлинная боль и мудрость прожитых лет. Почти до ста лет он оставался вполне самостоятельным человеком, и лишь недавно вынужден был переселиться в иерусалимский дом престарелых “Неве хорим”, где – и это я могу засвидетельствовать – является чем-то вроде местной знаменитости и всеобщим любимцем. Как только я называл его имя, лица сотрудников этого заведения тут же освещались улыбками, и каждый старался помочь его найти. Кстати, он продолжает рисовать и сегодня, и сейчас работает над портретом одного из работников дома престарелых.

– К сожалению, силы уже не те, да и зрение стало сильно слабеть, – посетовал художник.

Но в целом для своих ста с лишним лет он выглядит, безусловно, неплохо, а ясности его мышления и памяти могут позавидовать и многие из тех, кто куда моложе. Так что остается пожелать ему лишь здоровья и еще долгих лет жизни. Ведь в Израиле наше традиционное пожелание “до 120” с каждым годом все больше перестает носить чисто символический характер.