О ПАЛЬЦАХ, ВПЕЧАТАВШИХСЯ В ХЛЕБ

Нина Федоровна Соболева всю блокаду провела в Ленинграде. Когда фашисты окружили город, ей было семь лет, и она все помнит очень хорошо. Во время нашего разговора с нынешней жительницей Чикаго я чувствовал, что для неё это не просто история. Это жизнь. Она не рассказывала вроде бы ничего особенно страшного – обычные житейские ситуации, в основном, про хлеб. Но временами у меня мурашки бежали по коже.

– Нина Фёдоровна, как блокада вошла в Вашу жизнь?

– Когда началась блокада, мне было 7 лет, и я очень хорошо помню, что это такое. К сожалению, у нас в семье не было никакого фотоаппарата, чтобы запечатлеть всё, что с нами происходило. И уж тем более ни о какой компьютерной технике и речи не шло. Но я умела читать и писать.

Я очень хорошо помню хлебные карточки. Их выдавали на декаду. Я составляла таблицу, и каждая декада состояла из двух столбиков: 5 квадратиков в одном, 5 в другом. В каждом я карандашом писала слово «хлеб» с буквой «п» на конце и ставила число «125». То есть 125 граммов хлеба.

К сожалению, я в то время не понимала, что эти мои рисунки являются, можно сказать, документами, поэтому выкидывала их. А надо было сохранять.

Я помню, как ходила с бабушкой за хлебом. Мы тогда жили на Петроградской стороне. Она работала уборщицей в Технологическом институте, и ей тоже полагалось 125 грамм хлеба, отдельно.

Один эпизод я запомнила очень хорошо. Мы пришли в булочную на углу проспекта и попросили нам взвесить хлеб на два дня. Получалось полкило. Продавец разрезал буханку пополам и дал нам половину. Бабушка уже хотела её взять, но рядом стоял… Человек был укутан настолько, что я даже не знаю, кто это: девушка или юноша, мальчик или девочка, женщина или мужчина. В общем, он вцепился своей ладошкой в этот разрез хлеба и хотел выхватить.

Эти четыре отверстия от его пальцев в нашем хлебе я очень хорошо помню до сих пор. И хотя я была маленькой девочкой, но здесь не выдержала и толкнула его. Он упал, а я, не очень понимая, что делаю, даже пихнула его ещё слегка ногой. В итоге хлеб остался у бабушки в руках, и мы его, естественно, потом ели. А я вот, так я поступила…

– Вы так рассказываете об этом, что у меня ощущение – Вам до сих пор стыдно за этот поступок…

– Конечно, сейчас я не понимаю, как это случилось. Тогда, в конце 1941-го или в начале 1942-го, мне было всего 7 лет. Но вот так: я толкнула его, чтобы выхватить этот хлеб.

Понимаете, наше поколение, которое прошло эту Великую Отечественную войну – оно не для всех понятно. Тем, кто родился позднее, нас не понять. И вовсе не потому, что люди этого не хотят: им просто трудно это сделать, они родились в другое время.

Вот я вам сейчас расскажу о такой мелочи. Если сейчас дома, например, остаются какие-то обрезки еды, их сразу, не задумываясь, кидают в мусор. А в наше время было иначе: режут хлеб и крошки аккуратно собирают в бумажку. Потом кладут в тарелочку, слегка заливают плотным маслом. И дают мне, ребенку, полакомиться. Понимаете?

Это касается не только еды, но и всего остального. Сейчас, если на одежке есть маленькая дырочка, её не задумываясь кидают в мусорный ящик. А мы любую петлю на чулке поднимали крючком и закрепляли. Такие привычки, которые выработались во время Великой Отечественной войны, остались и потом. Это такое свойство сохранения, спасения.

Например, если есть какие-то памятные документы, я не выбрасываю их сразу, а оставляю: может быть, кому-то потом это будет интересно посмотреть и вспомнить.

Но я не могу упрекнуть ни одного человека, который нас не понимает и ведет себя иначе. Потому что эти люди родились в другое время. Это всё равно, что нас заставить сохранять всякие знания о том, как наши предки жили в пещерах. Нам этого не понять. Поэтому и я не обижаюсь на других: у всех свое представление о каждом событии, о каждом человеке, который встречался в жизни.

– А Вы помните, как сняли блокаду?

– К тому времени я уже была, не скажу, что взрослой, но все-таки больше понимала. Но почему-то запомнила только то, как по городу строем вели пленных немцев, какие они были. Конечно, все радовались.

– Вам хотелось растерзать их?

– Нет, не хотелось. Я ведь не могу сказать, что каждый из них участвовал в нападении на Ленинград. Там были просто пленные немецкие солдаты, и я с грустью смотрела на них. Но, конечно, это было страшно.

И я помню эти карточки, эти четыре ямки от пальцев, вонзившихся в наш хлеб, чтобы его отобрать. Это горько вспоминать, страшно, но это было.

– От многих блокадников я слышал, что тот блокадный хлеб – самое вкусное, что они ели в своей жизни. У вас такое же ощущение?

– Хлеб для нас был самым главным. Остальное продовольствие мы тоже получали по карточкам, но их я не очень запомнила. А вот хлебные, которые выдавались три раза в месяц, помню.

– А что еще Вам запомнилось из блокады?

– Я помню это время, но была тогда ребенком и не могла как следует его оценить. Например, папа во время войны дважды лежал в госпитале, и мы с мамой навещали его. Однако я никогда не спрашивала, на каком фронте он получил ранения и как это было. Только потом, уже будучи взрослым человеком и изучая разные сведения о войне, я нашла описание, какие ранения он получил.

Сейчас я только могу смотреть на фотографии. Моя бабушка по линиям отца умерла зимой 1941 года. В то время был обычай: на похоронах профессиональный фотограф делал снимки. У гроба стоят папа и мой двоюродный брат в военной форме. Это значит, что они уже были участниками Финской войны. А на второй карточке я вижу и себя, приютившуюся в уголке с другими детьми.

– Скажите, какую цену Ваша семья лично заплатила за блокаду? Сколько родственников вы потеряли?

– Я составляла генеалогическое древо своего семейства, но многих не удалось найти. И я не знаю, получится ли восстановить какие-то сведения о них. Конечно, после войны многие родственники – мы, папины братья и сестры – собирались, встречались, сидели, и вспоминали, как жили в блокаду. Причем никаких телефонов у нас не было, поэтому посылали друг другу по почте обычные письма. Я хорошо помню это. А кто не помнил, тому это, наверное, неинтересно.

– А что для Вас значит блокада Ленинграда? Это часть вашей жизни? Это горе, это судьба?

– Блокада Ленинграда, Великая Отечественная война – это важная часть моей жизни. Она заложила какие-то элементы характера. Но это не главная часть, потому что потом началась совершенно другая жизнь. У меня была интересная работа, я была членом молодежного клуба Петроградской стороны, побывала во многих странах. Когда дочка переехала в Америку, я стала навещать её и внуков. А потом она написала мне, что не сможет приезжать ко мне, если я вдруг заболею, и предложила жить с ней. Я согласилась, но попросила, чтобы у меня была возможность два раза в год ездить в мой Петербург, который остался моим родным и любимым городом, и встречаться со своими оставшимися родственниками, коллегами, друзьями. Так продолжалось несколько лет, а затем прямо перед моим вылетом грянула пандемия, и всё пришлось отменить. А затем началась СВО. Это был страшный поворот в моей жизни. Она изменилась, все стало совсем не так. Хотя надо сказать, что у меня всё было хорошо в Америке. Здесь – мои самые близкие и родные люди: дочка, внуки, две правнучки. И конечно, я продолжаю собирать информацию о том, как выживали ленинградцы. Когда вижу что-то в газетах или в интернете, распечатываю и кладу в папку «Блокада». Не знаю, может быть, я зря храню эту гору информации. Но пока выбрасывать не буду: может, это будет кому-то интересно.