В ТЕНИ ХЕМИНГУЭЯ

В коротеньком предисловии к своей книге «Галантьер» (Galantière: The Lost Generation’s Forgotten Man. By Mark L. Lurie / Overlook Press LLC, West Palm Beach, Florida) её автор Марк Лурье рассказывает о том, как однажды услышал от своей сестры, что у них был родственник, который считался заметной фигурой в американской литературе 20 века. Попробуй узнать что-нибудь о нем, предложила она Марку, который был юристом и, с её точки зрения, лучше других знал, что делать в таких случаях.

Прошло 5 лет, пока у Марка дошли руки до этого родственника. Через интернет ему удалось выяснить, что архив Льюиса Галантьера хранится в Колумбийском университете, в Butler Rare Books and Manuscripts Library. Он поговорил с библиотекарем и договорился о встрече. Она состоялась летом 2012 года. «Там были тысячи страниц писем, фотографии, государственные документы, короче говоря, более чем достаточно, для того чтобы на четыре года погрузить меня в изучение жизни Льюиса». Из всего этого, заключает Марк Лурье, я и слепил эту книгу.

***

Из письма известного писателя Шервуда Андерсона от 28 ноября 1921 года:

«Мой дорогой Льюис!

Мой друг и очень приятный человек Эрнест Хемингуэй со своей женой отправляется в Париж. Они отплывают 8 декабря и остановятся в отеле Jacob, по крайней мере на время. Хемингуэй молод и потрясающе талантлив, и я верю, что он чего-то достигнет. Он прекрасный журналист, но в последний год фактически перестал этим заниматься. Однако недавно он получил задание писать о Европе от одной газеты из Торонто, в которой раньше работал, и это предоставляет ему шанс, которого он искал, – пожить некоторое время в Европе. Я много ему о тебе рассказывал и дал твой адрес. Уверен, что ты сумеешь его найти в отеле Jacob с 20 по 21 декабря».

Андерсон не счел нужным упоминать в своем письме, говорит Марк Лурье, что Хемингуэй решил ехать в Париж в надежде добиться литературного успеха. В Америке его рассказы не печатали, и он, в общем, отчаялся. Все, на что он и его жена Хэдли могли теперь рассчитывать, – это её небольшой траст-фонд и его мизерные командировочные от Toronto Star.

Из письма Хемингуэя Андерсону три недели спустя:

«Вот мы и на месте. Сидим рядом с Dome Cafe, напротив Rotunde, где идет ремонт, греемся у одной из угольных жаровен, снаружи чертовски холодно, а у жаровни так тепло, и мы пьем ромовый пунш горячим, и он вливается в нас, словно Святой Дух…

Сегодня утром получили записку от Льюиса Галантьера, и завтра пойдем к нему».

«Мужчина, открывший дверь, удивил Эрнеста, – рассказывает Лурье. – У него была внешность заурядного бухгалтера: худенький, пять с половиной футов роста, 130 фунтов веса, приглаженные черные волосы, аккуратно подстриженные усы щеточкой и очки без оправы. Эрнест сунул рекомендательное письмо обратно в карман, так как не был уверен, что этот маленький человечек и есть та важная персона, которую описывал ему Шервуд. Хозяин заметил нерешительность гостя и сразу понял, что к чему. Ничего, ему не к спеху».

А вот как описана эта первая встреча Хемингуэя с Льюисом Галантьером в романе Полы Маклейн «Парижская жена» (перевод на русский язык В. Бернацкой):

«Но вот сегодня вечером, после обеда, у нас была назначена встреча с Льюисом Галантьером, писателем и другом Шервуда Андерсона. Льюис был родом из Чикаго и сейчас работал в Международной торговой палате. Он слыл человеком с большим вкусом, и когда Эрнест попал в его квартиру на улице Жана Гужона, то был поражен видом дорогого антиквариата и гравюр, о чем, вернувшись домой, подробно рассказал мне. «У всех столов и стульев тончайшие ножки. Несколько изощренно, на мой вкус, но нельзя отрицать, он чувствует стиль».

…Льюис пригласил нас поужинать в «Мишо», модный ресторан, у которого я иногда останавливалась, чтобы поглазеть в окна. У входа я задержалась, комплексуя из-за одежды, но Эрнест, похоже, совсем не осознавал моей робости. Он торопил меня и, придерживая за плечо, слегка подталкивал к Льюису, радостно говоря: «Вот она – эта удивительная, проницательная девушка, о которой я вам говорил».

– Хэдли, я очень рад. Знакомство с вами – большая честь для меня, – сказал Льюис, а я залилась краской. Я чувствовала смущение, но в то же время мне было приятно, что Эрнест гордится мной.

…К концу вечера мы, основательно поднабравшись, пришли к нам, и Эрнест пытался заставить Льюиса боксировать с ним.

– Ну, хоть полраунда, так, смеха ради, – упрашивал он, раздевшись до пояса.

– Никогда не имел склонности к драке, – отнекивался Льюис, отступая, но, выпив еще несколько коктейлей, стал сговорчивее. Я совершила ошибку, не предупредив его: что бы ни говорил Эрнест, спорт для него серьезное занятие. Я помню его взгляд в Чикаго, когда он чуть не уложил Дона Райта на пол в гостиной Кенли. Этот бой прошел точно так же. Первые несколько минут он напоминал смешную карикатуру – мужчины, согнув ноги в коленях и выставив кулаки, кружились на одном месте. Было ясно, что Льюис далеко не атлет, и я подумала, что Эрнест не станет драться в полную силу, но вдруг, без всякого повода, он нанес мощный удар.

От этого удара голова Льюиса на мгновение откинулась назад, а очки отлетели в угол. Очки разбились вдребезги, а на лице остались ссадины.

Я подбежала к Льюису, желая хоть чем-то помочь, но увидела, что он смеется. Эрнест тоже покатился со смеху – все обошлось в конце концов. А у меня не шло из головы: как легко мы могли потерять нашего единственного приятеля в Париже».

Именно Льюис помог Эрнесту набраться достаточно смелости и отослать оставшиеся рекомендательные письма.

Льюис Галантер родился 10 октября 1895 года в еврейском гетто Чикаго. Семья его перебивалась кое-как, продавая папиросы, которые отец и мать (оба выходцы из Латвии) набивали в своей маленькой квартире. Вряд ли Льюису удалось бы оторваться от нищеты, если бы в это время в Чикаго не появились благотворительные центры для развития детей бедняков, так называемые сеттльменты. Как пишет Марк Лурье, Льюису разрешили изучать предметы в соответствии с его способностями (а они были у него незаурядными), и к 13 годам он выучил французский язык, добился немалого прогресса в немецком и читал в оригинале писателей, поэтов и философов 19 века на трех языках. Его учителя предсказывали, что он непременно попадет в университет, а потом и диссертацию защитит. Но в 13 лет этому вундеркинду пришлось идти работать, надо было помогать семье, которая перебралась в Лос-Анджелес.

Так получилось, что помимо работы клерком Льюис стал захаживать в магазин, продававший пластинки с классической музыкой, и довольно скоро к его литературной эрудиции добавилась ещё и музыкальная. Неудивительно, что в 1910 году Andrews Talking Machine Company наняла его в качестве продавца. Завсегдатаям магазина, среди которых было немало состоятельных людей, нравился совсем еще зеленый подросток, со знанием дела толковавший о истории музыки, и его пригласили стать членом престижного Los Angeles Union Club.

Этот клуб, рассказывает Марк Лурье, гордился тем, что его посещает тысяча самых успешных жителей Лос-Анджелеса. В 1911 году клуб обрел новый дом – девятиэтажное здание в даунтауне города. Чего там только не было! Ресторан с официантами в белых перчатках, бар, библиотека, зал для игры в карты, 58 номеров для гостей, желавших переночевать… Шестнадцатилетний Льюис «использовал представившуюся возможность наблюдать за поведением богатых, он запоминал их слова и интонации, о чем они говорили и о чем не говорили, как они одевались, какие блюда заказывали и как дегустировали вина, как обращались с прислугой, а также он не упускал из виду и то, для чего предназначались разные столовые приборы. Так, Los Angeles Union Club стал лабораторией, в которой Льюис усваивал искусство этикета и манер, и главное, стал выстраивать свой светский образ».

Весной 1914 года Публичная библиотека Лос-Анджелеса объявила о приеме абитуриентов на годичную программу подготовки библиотекарей. Льюис успешно отучился, получил соответствующий документ и вернулся в Чикаго. Там он нашел работу продавца в книжном магазине Kroch’s Bookstore. Это было место, куда приходили пообщаться известные литераторы и журналисты, такие как поэт Карл Сэндберг, прозаики Теодор Драйзер и Шервуд Андерсон, редакторы популярных газет The Little Review, The Dial, Friday Literary Review. Именно там Льюис Галантер подружился с Бэртоном Раско, тогда редактором отдела литературы Chicago Tribune. Все эти знакомства привели к тому, что написанные Льюисом обзоры книжных новинок и рецензии на них стали понемногу появляться на газетных страницах. Первая такая публикация была напечатана газетой Chicago Examiner 15 декабря 1917 года. Именно тогда 22-летний Льюис начал писать свою фамилию на французский манер, с ударением на последний слог – Galantiеre. Тем самым он еще и затушевывал свое еврейство.

Но уже совсем скоро его ждал Париж.

Следуя рекомендательным письмам Шервуда Андерсона – и опираясь на устные дополнения к ним Галантьера, – Хемингуэй стал посещать литераторов-экспатов, проживавших тогда в Париже. Среди них весьма авторитетным был Эзра Паунд, поэт и издатель, человек по характеру весьма самолюбивый и своенравный. Хемингуэй был разочарован встречей с ним, причем настолько, что решил написать на Паунда пародию и опубликовать её. На свое счастье, он догадался предварительно показать свой текст Льюису, который уже тогда был признан в Америке как знающий критик и вел ежедневную колонку под названием Paris News Letter в газете New York Tribune. Хемингуэй потом рассказывал:

«Я едва не порвал с Эзрой, ещё до того, как мы подружились по-настоящему. Он был малый не без претензий, и когда я впервые приехал в Париж, то написал на него карикатуру для The Little Review. Если бы Льюис Галантьер не отговорил меня от её публикации, то гнев Эзры обратил бы в пепел его бородку а la Van Dyck и он никогда не напечатал бы мою первую маленькую книжку…».

Как отмечает Марк Лурье, именно Паунд убедил Хемингуэя в том, что его проза должна быть экономной и выверенной. Стиль самого Галантьера был иным, не то, чтобы многословным, но без недосказанности, которая могла бы привести к неточностям. «Эрнест Хемингуэй, которого год назад прислал ко мне Шервуд Андерсон, – признавался Льюис, – от меня сбежал, и теперь его высиживает Мама Паунд». А 5 ноября 1922 года имя Хемингуэя впервые появилось в колонке Галантьера в New York Tribune. Я восхищен его работой, писал автор Paris News Letter, и глубоко верю в его дальнейший прогресс.

Лучшее, как говорится, враг хорошего. Галантьер не только сам похвалил Хемингуэя, но и в августе 1923 года попросил своего друга Бэртона Раско написать рецензию в Chicago Tribune на его первую книгу, которую сам же в Чикаго и отправил, – «Три рассказа и десять стихотворений». Прошло несколько месяцев, Хемингуэй ждал, но ответом было молчание. Тогда недовольство автора-дебютанта стало переключаться на его добровольного ходатая. Масла в огонь добавила статья в рождественском выпуске New York Times Book Review «Париж – литературная столица Соединенных Штатов». В ней были сказаны добрые слова в адрес Льюиса Галантьера, «парижского литературного корреспондента New York Tribune», а также упоминалось, что он «американский гражданин французского происхождения». Дальше в статье перечислялись многочисленные американские литераторы, обосновавшиеся во французской столице, но … ни слова о Хемингуэе. Более того, как бы добавляя ложку дегтя в бочку меда, автор статьи написал следующее:

«Кроме всех тех писателей, которые приезжают в Париж, чтобы делать серьезную работу, и которые проводят за ней по шесть часов ежедневно, тут есть еще группка «молодых интеллектуалов», которые днем и ночью торчат в известном всякому Cafе du Dome. Там они проводят время, рассуждая о том, когда начнут писать свои книги. И так они беседуют, подливая выпивку и транжиря улетающие часы».

Естественно, что этот язвительный пассаж Хемингуэй воспринял как адресованный лично ему и пришел в ярость. Почувствовав изменившееся отношение своего друга, Галантьер в апреле и мае 1924 года поместил два комплиментарных материала о нем – в европейском издании Chicago Tribune и в литературном журнале The American Mercury. В первом случае это была рецензия на сборник рассказов Хемингуэя «В наше время», а во втором он поставил его в один ряд с такими знаковыми именами, как Джеймс Джойс, Эзра Паунд и Вильям Карлос Вильямс. В знак дружбы Галантьер показал Хемингуэю свои статьи, перед тем как посылать их для опубликования. Он не знал, что до этого тот накатал на него ядовитый пасквиль, который отдал в литературный журнал The International Review и который вышел в мае 1924 года. Льюис был представлен в нем как «американский гражданин, еще не достигший 35 лет, франко-немецко-еврейского происхождения… пишущий под псевдонимом Луис Гэй». (Льюис таким образом отделял свои литературные экзерсисы от официальной должности, которую он занимал в Международной торговой палате). Хемингуэй также написал про Галантьера, что он «часто выступает в роли обвинителя, временами переходит на личности и всегда напирает на отсутствие культурной базы почти у всех, кто является объектом его внимания». Можно сказать, что происшедшее явилось результатом, конечно же, недоразумения, и все-таки от Хемингуэя, по мнению Марка Лурье, требовалось извинение. Но тот либо предпочел отделаться шуткой, либо решил при случае оказать Льюису какую-нибудь встречную услугу или в чем-то помочь. А в письме Паунду, уведомлявшему того о статье в The American Mercury, Хемингуэй заметил, что «по незнанию о ней я подсунул Форду (редактору The International Review) маленькую сатиру, доказывающую, что Галантьер – еврейчик и дурак».

Случай хоть как-то исправить свою неловкость Хемингуэю вскоре представился. У Льюиса была подруга Дороти Батлер, ранее хористка в Manhattan Opera Theater, с которой Эрнест и его жена Хэдли познакомились летом 1922 года, когда они все вместе ездили в Германию. У Хемингуэев тогда сложилось впечатление, что Дороти «всегда предпочитает видеть себя главной звездой в спектакле, в то время как всем остальным отводятся роли второстепенные». Это был такой неприятный нарциссизм, к которому Эрнест, замечает Марк Лурье, был особенно чувствителен, но не признавал в самом себе. И, когда позднее Льюис прервал свой роман с Дороти, Хемингуэй был очень доволен.

Но прошло не так много времени, и Дороти вернулась к Галантьеру. Дружеские отношения между ним и Хемингуэями, которые отговаривали его от союза с ней, испортились. В июне 1924 года в парижском отеле Ritz Льюис и Дороти сыграли свадьбу. Из семьи Льюиса на ней не было никого. Не было и Эрнеста с Хэдли.

Попытка к примирению была, правда, сделана, когда в ноябре того же года скончалась мать Дороти, которую Хемингуэи очень любили. Эрнест даже отправил Дороти соболезнующее письмо. Она ответила на это выражением глубокой благодарности и заверила, что они с мужем навестят их. Льюис написал и ответ от себя.

«Дорогой Эрнест!

Мне бы хотелось повидаться с Хэдли и тобой, когда я отойду от всего. Сейчас же я чувствую, что все внутри меня в полном хаосе…

Надеюсь, что Хэдли поправляется и что ты и наследник [Бамби, новорожденный сын Хемингуэев] в порядке.

Всегда твой,

Льюис»

Приведем еще отрывок из письма Хемингуэя от 6 декабря 1924 года его другу Вильяму Смиту, в котором он ссылается на историю с Галантьером. Эрнест начинает с того, что количество «настоящих белых парней» в мире ограничено, их вообще может быть пять или шесть максимум. Их, продолжает он, могло бы быть и больше, если бы они не женились на всяком говне. «Здесь есть один парень по имени Льюис Галантьер, парень просто замечательный, и его подцепила и женила на себе самая поганая сучка в мире, и он перестал быть хорошим парнем».

Однако годом спустя матримониальная ситуация изменилась и для самого Хемингуэя. Вместе с Хэдли и Бамби он уехал в Австрию на горнолыжный курорт Шрунс. Там он закончил роман «И восходит солнце (Фиеста)», познакомился с подругой Хэдли – Полин Пфайфер и влюбился в нее. И вот цитата из воспоминаний Хемингуэя «Праздник, который всегда с тобой» (перевод М.Брук, Л.Петров и Ф.Розенталь):

«… Молодая незамужняя женщина временно становится лучшей подругой молодой замужней женщины, приезжает погостить к мужу и жене, а потом незаметно, невинно и неумолимо делает все, чтобы женить мужа на себе. Когда муж – писатель и занят трудной работой, так что он почти все время занят и большую часть дня не может быть ни собеседником, ни спутником своей жены, появление такой подруги имеет свои преимущества, пока не выясняется, к чему оно ведет. Когда муж кончает работу, рядом с ним оказываются две привлекательные женщины. Одна-непривычная и загадочная, и, если ему не повезет, он будет любить обеих.

…И тогда вместо них двоих и их ребенка их становится трое. Сначала это бодрит и радует, и некоторое время все так и идет. Все по-настоящему плохое начинается с самого невинного. И ты живешь настоящим днем, наслаждаешься тем, что имеешь, и ни о чем не думаешь. Ты лжешь, и тебе это отвратительно, и тебя это губит, и каждый день грозит все большей опасностью, но ты живешь лишь настоящим днем, как на войне.

…Когда поезд замедлил ход у штабеля бревен на станции, и я снова увидел свою жену у самых путей, я подумал, что лучше мне было умереть, чем любить кого-то другого, кроме нее. Она улыбалась, а солнце освещало ее милое, загоревшее от солнца и снега лицо и красивую фигуру и превращало ее волосы в червонное золото, а около нее стоял мистер Бамби, пухленький светловолосый, со щеками, разрумяненными морозом, – настоящий уроженец Форарльберга.

– Ах, Тэти, – сказала она, когда я обнял ее, – ты вернулся, и ты так хорошо съездил. Я люблю тебя, и мы очень без тебя скучали.

…Я любил только её и никого больше, и, пока мы оставались вдвоем, жизнь была снова волшебной. Я хорошо работал, мы уходили в дальние прогулки, и я думал, что мы снова неуязвимы, – и только когда поздней весной мы покинули горы и вернулись в Париж, то, другое, началось снова. Так кончился первый период моей жизни в Париже.

Через некоторое время последовал развод».

«Праздник, который всегда с тобой» был опубликован в 1964 году, уже после смерти автора. Газета The New York Times попросила тогда у Льюиса Галантьера рецензию на воспоминания его бывшего друга. «В последней главе [этой книги], носящей лирическое название “Париж никогда не кончается”, – писал Льюис, – этот великолепный художник … защищает себя перед женой, которую оставил более тридцати лет назад…». И далее:

«Более всего эта книга является песнью любви, адресованной его первой жене. Мы знали, что в неуязвимой броне её искренности таилась сила, далеко превосходящая его… Две страсти боролись в груди этого Фауста и умирали, вцепившись одна в другую … и низшая из них сопротивлялась до последнего вздоха. И в этой борьбе мы должны видеть трагедию, но не патетику».

Галантьер назвал свою рецензию по-хемингуэевски: «Париж никогда не кончается». На неё было много откликов, и один из них принадлежал Хэдли.

«28 мая 1964 года.

Дорогой Льюис!

Я не могла оставить твою рецензию на «Праздник, который всегда с тобой» незамеченной и непризнанной. Потому что все в ней говорит о том хорошем месте, которое я, судя по всему, всегда занимала в его отношении ко мне. Я глубоко благодарна тебе – несмотря на то что радость, которую ты мне принес, заставила меня разнервничаться. И вообще я вышла переоцененной – и Эрнестом, и книгой, и тобой…

Спасибо тебе, Льюис, и какой же ты замечательный писатель!»

О самом Льюисе Галантьере в «Празднике, который всегда с тобой» Хемингуэй не упомянул ни разу. Свои воспоминания он предварил следующими словами: «По причинам, вполне убедительным для автора, многие места, люди, наблюдения и впечатления не вошли в эту книгу».