ДОЛГАЯ ДОРОГА СУДЬИ МУДРИКА

Выдающемуся израильскому юристу, бывшему зам. председателя Тель-авивского окружного суда Одеду Мудрику исполнилось 80 лет. Биография у отставного судьи Мудрика поистине захватывающая – за свою жизнь он дорос от рядового помощника военного прокурора до председателя особого военного суда; был юридическим советником местных советов Голанских высот и приграничной с Газой полосы, судьей дисциплинарного суда полиции, внешним контролером “Керен кайемет ле-Исраэль” – всех его должностей не перечислишь. В его послужном списке судьи процессы по делам Игаля Амира, Эхуда Ольмерта, Михаила Черного, рава Иешаягу Пинто и множество других, которые по праву можно назвать историческими. А еще преподавание юриспруденции в различных университетах и множество книг и статей, хорошо знакомых юристам.

Интервью, как увидит читатель получилось пространным, но оно могло быть еще больше, если бы господин Мудрик не торопился – в свои 80 лет он продолжает возглавлять внутренний суд Израильской ассоциации баскетбола; давать консультации ведущим адвокатским конторам страны, читать лекции и остается крайне востребованной фигурой на различных телеканалах. Так что он сразу предупредил, что времени у нас немного, и мне пришлось отказаться от целого ряда заранее заготовленных вопросов.

Мальчик из Кфар-Аты

– Господин Мудрик, давайте начнем издалека. Расскажите о том, в какой семье вы родились: кем были ваши родители?

– Мой отец родился в Ровно. Это уже тогда было, скорее, не местечко, а довольно развитый город, больше половины населения которого составляли евреи. И многие из этих евреев были вполне зажиточными людьми. Мой дед по отцу был крупным лесоторговцем – у него была концессия на вырубку и сплав леса. Так как у деда было достаточно средств, то, когда отцу было 17 лет, он послал его получать образование в Париж. Но там выяснилось, что для поступления в Сорбонну нужно обладать французским гражданством. Прожив несколько лет во Франции, отец решил поступить добровольцем в армию, чтобы, отслужив, получить гражданство и уже затем стать студентом. Однако в конце 1930-х годов стало ясно, что СССР намерен отхватить часть Западной Украины, и рано или поздно это сделает. Деду с большевиками было совсем не по пути, и он решил с семьей переехать в Палестину, тем более что несколькими годами раньше туда переехала его старшая дочь, моя тетка. Здесь они обосновались в Кфар-Ате, которая позже была переименована в Кирьят-Ату.

Дед сумел вывезти часть капиталов, огляделся на новом месте, понял, что здесь ничего нет, кроме камней, и решил делать деньги на камнях – основал большой завод по их обтесыванию. Но тут начались арабские волнения и завод деда сожгли дотла. Он остался без гроша и послал отцу телеграмму в Париж, чтобы тот немедленно приехал в Эрец-Исраэль, так как теперь на него вся надежда. Отец, который к тому времени как раз получил разрешение на службу в армию, все бросил и приехал. Здесь он женился на моей маме, семья которой приехала еще со Второй алией из Белостока. Мама всегда говорила, что, если бы отец не решил прибыть в Палестину, они бы, возможно, не поженились, но я бы такой как есть родился в любом случае, поскольку внешне – абсолютная копия отца.

В Кирьят-Ате наша семья основала небольшую фабрику, и папа многие годы был ее директором.

Вот, в принципе, вся история, но она определила мою жизнь. Так как отец не успел отучиться в университете, то он был одержим идеей, что я должен реализовать его мечту – получить высшее образование и сделать выдающуюся карьеру на общественном поприще. Поэтому мне чуть ли не с рождения внушали, что я должен учиться. Никого не интересовало, хочется мне этого или нет, есть у меня какие-либо способности или я законченный тупица. Главное – чтобы я был круглым отличником и опережал всех других товарищей по классу, по университету и т.д. И я хорошо помню, как на церемонии в честь назначения меня окружным судьей, отец подошел ко мне и со слезами сказал: “Ну вот и исполнилась моя мечта!”.

– Я сейчас задам несколько странный вопрос, на который можете не отвечать. Сохранились ли у вас в памяти какие-то воспоминания о дне провозглашения Государства Израиль – самом первом Дне Независимости?

– Мне было всего три года, так что сам этот день я не помню. Однако какие-то обрывочные, но при этом очень яркие воспоминания о 1948-49 годах у меня и в самом деле имеются. Я хорошо помню, как под обстрелами мы всей семьей спускались в бомбоубежище. Помню, как каждый вечер, укладывая меня спать, мама говорила: “Лайла тов леха бли азака вэ афцаца” – “Спокойной тебе ночи без сирены и бомбежки”. Еще я помню, как в дни войны отец приходил домой с винтовкой, и мне строго-настрого запрещалось даже к ней приближаться, не только притрагиваться.

– Когда вы решили, что станете юристом? И почему именно юристом?

– В школе я был обычным книжным червем, буквально проглатывающим по несколько книг в день. Еще мальчишкой я прочитал роман американского писателя “Суд”, очень им увлекся, и мне захотелось оказаться внутри этой книги, быть то адвокатом, то прокурором, то судьей. Но решающую роль в этом выборе, думаю, все же сыграл процесс над Кастнером. Я внимательно следил за его ходом по газетам, потом прочел вышедшую по следам дела Кастнера книгу, и у меня появилась мечта стать государственным обвинителем. Разумеется, в моих мечтах я занимался не мелкими уголовниками, с которыми мне потом не раз пришлось иметь дело, а вел громкие процессы над теми, кто предал свой народ и государство. Словом, очень сильно идеализировал профессию прокурора.

Но потом, кстати, у меня появилась мечта стать премьер-министром. Я внимательно изучил биографию Бен-Гуриона, и увидел, что прежде, чем заняться политической деятельностью, он изучал юриспруденцию в Турции. Я послал в университет письмо, в котором спрашивал, на каком факультете изучают юриспруденцию, политологию и экономику одновременно? Как ни странно, мне, мальчишке, ответили, что такого факультета нет, и я должен выбрать что-то одно. И я решил, что буду учиться на юриста. Одновременно, я стал отстаивать права товарищей по классу и даже выступать в качестве их защитника в случае тех или иных конфликтов. Все это было, конечно, очень по-детски. Когда пришло время призываться в армию, как раз только-только появилась возможность получить от армии направление на учебу в вуз, и почти все мои одноклассники решили попробовать ею воспользоваться. Тогда и я заявил, что хотел во время службы выучиться на юриста, чтобы затем работать в военной прокуратуре. Шансов на то, что моя просьба будет услышана, не было никаких. На всю страну был только один юрфак – в Еврейском университете в Иерусалиме, конкурс туда был огромный, а армия получала на этом факультете шесть мест. Так что можете представить мое удивление, когда меня известили, что моя просьба удовлетворена.

Уже в первый год учебы я понял, что хочу быть не прокурором, а именно судьей. Во многом это объяснялось тем, что часть наших преподавателей составляли судьи Верховного суда, и они поражали меня и мощью своего интеллекта, и, прежде всего, своими высокими моральными качествами, чистотой помыслов и намерений. От этих людей буквально исходила какая-то особая аура благородства. Я бы даже сказал, святости. Так что не удивительно, что я стремился им подражать, и мне хотелось посвятить жизнь тому же, чему посвятили ее они – торжеству справедливости. Можете сейчас списать все это на юношеский идеализм, но так было…

“Я обвиняю!”

– Вы начали работать в военной прокуратуре в 1967 году, сразу после Шестидневной войны. Какой была атмосфера в стране в те дни, и насколько она влияла на работу правоохранительной системы?

– О, это было время, когда вся страна находилась в состоянии эйфории, а в обществе царила атмосфера небывалого подъема и единства. Я, кстати, в 1967 году участвовал в боях за Иерусалим в качестве командира отделения пехоты. Что касается военной прокуратуры, то тогдашний главный военный прокурор Меир Шамгар уже давно жил мечтой о том, что Израиль распространит свою власть на Иудею и Самарию и заранее тщательно разработал правовую базу управления этими территориями, сочетающую гражданскую администрацию с военным контролем. Так что он оказался пророком, и нам оставалось лишь удивляться, как слаженно работают предложенные им юридические механизмы.

– …И тут молодого сотрудника военной прокуратуры Одеда Мудрика направляют в Шхем. Что называется, на самый ответственный участок работы. Вы помните первое дело, которым вам пришлось заниматься в качестве военного прокурора в трибунале в Шхеме?

– Это было уже в 1968 году. Почти все дела, которые я тогда вел, были связаны с палестинским террором. Следует сказать, что первое время арабы были в совершенном шоке от того, что произошло, и на занятых нами территориях царило спокойствие. Но уже через год ФАТХ начал поднимать голову и разного рода теракты стали следовать один за другим. Кроме того, нам приходилось заниматься и чисто уголовными преступлениями, так как гражданской администрации еще создано не было.

Свою карьеру я начал, кстати, не тогда, а годом ранее в качестве помощника прокурора. В чем именно заключается эта работа, я совершенно не знал, а когда спросил, мне ответили, что дело плевое: я буду заниматься делами уклонистов от армии. Если подсудимый признает свою вину, то моя задача – потребовать для него определенного наказания, а не признает, так я должен просто попросить суд отложить заседание, и дальше делом займется прокурор, которому я придан. Все так и было, пока на одном из заседаний адвокат обвиняемого не заявил, что прежде, чем его подзащитный решит признать или не признать себя виновным, он хочет сделать официальную предварительную декларацию. И тут судья спрашивает меня, согласен ли я на то, чтобы защитник сделал такую декларацию.

Я чувствовал, что здесь есть какой-то подвох, хотя понятия не имел, какое значение имеет такая декларация, и потому не знал, что ответить. Пауза сильно затянулась, но тут судья стукнул молотком и заявил, что отвергает требование защиты. И вот тогда я понял: неважно, что скажут адвокат или прокурор – важно лишь то, что решит судья. И это, естественно, еще больше усилило мое желание стать судьей.

Что касается работы в качестве военного прокурора в Шхеме, то одним из первых моих дел там стало дело террориста, заявившего, что признание вины было выбито из него под пытками. Причем его избивали так, что в результате у него полностью парализовало правую руку. Было ясно, что он лжет, и я пытался найти противоречия в его показаниях – и не находил! Он продолжал твердить: “Меня избивали, меня избивали, меня избивали…” И тут я сказал: “Ты говоришь, что в результате побоев у тебя парализовало руку. Но что было перед этим? Почему тебя ударили именно по этой руке?!”. “Да потому что я ее поднял. Вот так!” – сказал он, и высоко вздернул “парализованную” руку. И тут все стало на свои места…

– Смешно!

– Такие истории из зала суда я могу вам рассказывать бесконечно, но давайте не будем тратить на них время.

– В связи с вашей работой в Шхемском трибунале я просто не могу не спросить о том, как вы относитесь к широко обсуждаемому сейчас закону о смертной казни для террористов?

– В свое время я входил в бригаду военных судей, которая вынесла один из первых смертных приговоров террористу. Тогда я был убежден, что это – единственное наказание, которое он заслуживает. Приговор, кстати, вскоре был отменен и заменен пожизненным заключением то ли министром обороны, то ли начальником Генштаба, сейчас уже не вспомню.

Но со временем мое отношение к высшей мере наказания изменилось. Во-первых, потому, что смертная казнь выглядит как своего рода месть, а я считаю, что государство не должно опускаться до мщения. С другой стороны, наказание должно иметь сдерживающий эффект, а я не думаю, что высшая мера может сыграть роль такого эффекта для террористов. Когда они выходят на теракт, они, как правило, не думают, что им удастся выйти из него живыми. Кроме того, всегда было опасение, что если мы начнем казнить террористов, то они будут убивать пленников. Это опасение существовало, напомню, вплоть до недавних дней. Говоря коротко, я и в самом деле не думаю, что в смертной казни есть какой-то смысл, и нам стоит прибегать к подобной мере. Но…

– Но?!

– Но я думаю, что по отношению к террористам “Нухбы” и их действиям 7 октября в этом отношении должно быть сделано исключение. Если для этого нужен новый закон, значит, пусть кнессет его примет. Хотя такой закон уже есть, и его вполне можно применить.

Господин юридический советник

– На следующем этапе вашей карьеры вы были сначала юридическим советником района “Отеф Аза”, потом регионального совета Голанских высот, а затем советником полиции и главой ее дисциплинарного суда…

– Да, верно. Но хочу заметить, что советником по Отеф Аза я был в тот период, когда в Газе все было спокойно; никакого сопротивления нашему присутствию там со стороны местных жителей практически не было. Скорее, даже наоборот. Де факто я был юридическим советником правительства по развитию сектора Газы и наращиванию там еврейского присутствия. А также по поиску решения по вопросу о том, что делать с теми, кто определял себя как “беженцем 1948 года”, и нашей реакции на все их лживые претензии о праве на те или иные земли внутри Израиля.

– То есть, по сути, вы были одним из создателей поселений Гуш-Катифа?

– Безусловно, я всячески поддерживал их создание, так как считал и считаю, что Земля Израиля принадлежит еврейскому народу, и в любом месте, где у нас есть возможность осуществить это право, мы должны его осуществить. Но, повторю, тогда в секторе Газы была другая ситуация. Страшный разгул террора начался там позже, когда я уже оставил эту должность. Упреждая ваш возможный следующий вопрос, скажу: я не думаю, что нам стоит пытаться возродить поселения в секторе Газы. Нельзя войти в одну и ту же реку дважды.

Что касается палестинской проблемы, то ее, безусловно, придется решать. Трансфер или предоставление им гражданства таким решением не является, но и создание палестинского государства тоже. Думаю, в итоге мы сойдемся на предоставлении им “государства минус” без четко очерченных границ, но с определенной самостоятельностью.

– Вы заложили и юридические основания для создания многих поселений Голанских высот…

– Да, так оно и есть. Но на Голанах с правовой точки зрения все было намного легче, так как если там и была какая-то проблема, то только с 7000 друзов, которым мы готовы были дать все права.

– Тогда как вы отнеслись к тому, что в 2000 году премьер-министр Эхуд Барак был готов отдать большую часть Голанских высот Сирии?

– Я считаю, что… он зашел тогда гораздо дальше, чем нужно было заходить. И не только по вопросу Голан, но и по палестинской проблеме. К счастью, все тогда сорвалось, так как арабы опять не упустили возможность упустить возможность.

– Кстати, а как вам работалось на посту советника полиции? Было интересно?

– О, не то слово! Полиция всегда находится в сердце всех правовых и общественных проблем, и нередко перед ней встает множество самых разных вызовов, связанных с границами правового поля. Как известно, сегодня суть претензий к юридической советнице сводится к тому, что вместо того, чтобы помогать правительству в реализации его целей в рамках правового поля, она вставляет ему палки в колеса. Я был тем юридическим советником полиции, который видел свою задачу в том, чтобы помогать ей наилучшим образом выполнять свои функции, предлагать конструктивные, а не деструктивные решения различных проблемных ситуаций. И думаю, мне это удалось. В итоге я сумел завоевать доверие и уважение и генинспектора, и генералов, и других сотрудников. А это было непросто, так как полиция – достаточно закрытая структура, и “чужаков” там не любят.

Встать, суд идет!

– В каком году вы были назначены окружным судьей?

– В 1993. Хотя судьей я хотел стать раньше, и уже в 1980 году направил документы в качестве кандидата на пост мирового судьи. Но тут мне предложили пост председателя военного суда, и, как вы понимаете, это было намного престижнее. Особенно, если учесть, что мне было 35 лет, и столь молодого главы военного суда в стране еще не было. Через две недели после вступления в эту должность я получил сообщение, что избран судьей мирового суда. Я не знал, что мне делать, и пошел посоветоваться к председателю Верховного суда Меиру Шамгару, который был одним из руководителей моей докторской диссертации. И он сказал, что мировых судей много, а вот председатель военного суда один. Тогда я просто переделал свою просьбу так, что выходило будто я претендую на пост окружного судьи. И спустя 13 лет мне неожиданно позвонили и спросили, заинтересован ли я по-прежнему в должности окружного судьи? Оказывается, обстоятельства сложились так, что в том году сразу несколько окружных судей вышли в отставку и надо было срочно найти достойных кандидатов на эти вакансии. Так я по рекомендации Меира Шамгара и тогдашнего министра юстиции Давида Либаи (он был вторым руководителем моей диссертации) стал судьей окружного суда Тель-Авива, а затем и его вице-председателем. Примечательно, что за мою кандидатуру все члены комиссии по выбору судей проголосовали единогласно.

– И уже через два года вы вошли в бригаду судей на процессе по делу Игаля Амира, процессе, безусловно, историческом…

– Да, судей для этого процесса выбирали, что называется, пинцетом. И я удостоился попасть в их число.

– Какое впечатление произвел на вас подсудимый? Насколько тяжелым был сам суд?

– С профессиональной точки зрения это был довольно простой процесс. Подсудимый в ходе заседаний почти ничего не говорил, был крайне апатичным. Предъявленного ему обвинения Игаль Амир не отрицал, и таким образом изначально было понятно, что он будет приговорен к пожизненному заключению. Никакого другого приговора просто не могло быть.

– Я читал написанное вами поистине танахическим языком заключение по следам этого суда. Из самого его стиля следует, что вы сознавали всю историческую значимость вашего решения…

– Это ошибка. Само постановление суда составлял не я. Но я счел своим долгом написать особое заключение. Я принял решение сделать это потому, что по моему ощущению страна в тот момент находилась на грани гражданской войны. Общество было расколото надвое, и каждая из этих частей бросала другой очень тяжкие обвинения. И я считал крайне важным написать, что теперь, когда убийца Ицхака Рабина идет в тюрьму, следует поставить точку во взаимных обвинениях и протянуть друг другу руки для национального примирения.

– Как вы знаете, существует немало конспирологических теорий вокруг убийства Рабина…

– Да, часть из выпущенных по этому поводу книг я даже читал. Но все эти теории кажутся мне совершенно безосновательными. Все попытки оправдать Игаля Амира смешны: есть запись убийства, есть орудие убийства, он сам не отрицает, что стрелял…

– Но есть еще часть материалов дела, которая засекречена. Я не прошу вас разглашать секреты, но мне бы хотелось услышать ваше мнение по поводу того, что произойдет после снятия грифа секретности? Грянет “землетрясение”?

– У меня нет ответа на этот вопрос, поскольку в материалах суда ничего секретного нет. Вы имеете в виду, видимо, материалы комиссии Шамгара. Там такая часть есть, но я ее не читал.

– Как бы там ни было, Игаль Амир уже 30 лет находится в тюрьме и содержится в полной изоляции. Тем временем мы освобождаем террористов, совершивших чудовищные убийства не одного, не двух, а куда более человек. Не означает ли это, что пришло время освободить и Игаля Амира? Или хотя бы облегчить условия его содержания?

– Но есть специальный закон, согласно которому он должен сидеть в тюрьме до конца жизни.

– Вы поддерживаете персональные законы?

– Нет, совсем нет. Но в данном случае Игаль Амир пытался убить не человека, а нашу демократию. Поэтому ни о каком помиловании не может быть и речи.

– А об облегчении условий содержания? Напомню, что по международным законам столь долгое содержание в одиночке приравнивается к пытке…

– Здесь, возможно, стоит что-то пересмотреть… В то же время…

– Что “в то же время”?

– …Есть постановление Верховного суда, согласно которому пожизненное заключение не должно приравниваться к смертному приговору, то есть осужденный на такое заключение не должен умереть в стенах тюрьмы. Я считаю, что поднимаемые вами сейчас вопросы должны быть вынесены на широкое общественное обсуждение. Возможно, данный вопрос должен быть решен кнессетом. Но, несомненно, не обычным, а квалифицированным большинством.

– Когда наше первое с вами интервью, посвященное судебной реформе, было опубликовано в соцсетях, оно вызвало мощную волну реакций. Многие читатели заявили, что никогда не простят вам того приговора, который вы вынесли по делу Изабеллы Бельфер – вы приговорили больную пожилую женщину к шести годам тюрьмы за преступление (если это можно было назвать преступлением!), которое совершила ее дочь, увезя рожденную от израильтянина девочку в Россию. То есть, по сути, заставили мать отвечать за дочь. И сами признали это, заявив, что ключи от камеры находятся в руках осужденной – как только вернут ребенка в Израиль, доктор Бельфер будет освобождена…

– Да, я действительно так сказал. Следует понять, что Изабелла Бельфер была, вне сомнения, соучастницей в похищении ее внучки. С этим фактом, кстати, никто и не спорил. Спор заключался в том, что Бельфер, ее дочь и внучка выехали из Израиля законным путем, то есть в Израиле похищения не было. Похищение состоялось в России, из которой ребенка решили не возвращать. Но в России то, что они сделали, не считается похищением. И тут возникал вопрос: можно ли за то, что было сделано в России, судить по законам Израиля? Я же постановил, что само преступление начало совершаться еще в Израиле, и значит, оно подсудно. Но при этом я действительно считал, что если девочку вернут, то наказание можно отменить. Верховный суд, как известно, признал мою правоту в главном, но счел возможным вдвое сократить срок наказания.

Но тем, кто досрочно освободил Изабеллу Бельфер из тюрьмы, был президент Владимир Путин. Когда Шимон Перес прибыл с визитом в Москву, Путин сказал ему: “Прежде, чем мы начнем говорить, я бы хотел, чтобы вы пообещали освободить доктор Бельфер”. “Кто такая доктор Бельфер?” – удивился Перес. “Проверьте, и узнаете!” – ответил Путин.

Как выяснилось, муж доктор Бельфер считался в России медицинским светилом первой величины, и, похоже, Путин был одним из его пациентов. Как только мать девочки согласилась устроить ее встречу с отцом, Изабелла Бельфер была освобождена.

– В вашем послужном списке значатся также оправдательные приговоры Эхуду Ольмерту (по делу о махинациях с пожертвованиями в “Ликуде” – Ред.) и Михаилу Черному, также вызвавшие немалый шум в обществе. И все же какие судебные решения, принятые вами на посту судьи, кажутся вам наиболее значимыми и которыми вы гордитесь?

– Может, это прозвучит нескромно, но таких решений было немало. Я напомню сейчас два из них, которые были прецедентными и прочно вошли в судебную практику Израиля. Первое: это мое постановление о том, что, если кто-то был невинно приговорен к тюремному заключению или даже провел за решеткой длительный срок в качестве предварительного заключения, государство обязано выплатить ему компенсацию за перенесенные страдания. Раньше такого просто не было: государство совершало ошибки и даже не думало за них платить. Именно это решение позволило получить компенсацию Амосу Баранесу и многим другим невинно пострадавшим, а недавно и Роману Задорову.

Второе – это дело о рамках допустимой самообороны. Я принял это решение по делу нового репатрианта из России, на которого напали с ножом, а он сумел отбить нападение и затем погнался с отобранным ножом за одним из нападавших и ударил его в спину. Прокуратура заявила, что в момент удара пострадавший не представлял опасности, и таким образом налицо превышение рамок необходимой самообороны.

Подсудимый не говорил на иврите; его адвокат также был новым репатриантом, уже выучившим иврит, но все еще не в полной степени. Но парень он был ушлый, голова у него работала хорошо, и я еще подумал: а ведь через пару лет он станет настоящей звездой. Но дело не в этом. Выслушав обвиняемого и адвоката, я решил, что этот самый пострадавший, если бы его оставили в покое, вполне мог бы развернуться и снова наброситься на жертву. Таким образом, я объявил действие подсудимого совершенным “в рамках продолжения самообороны и защиты своей жизни”, и вынес оправдательный приговор. Дело вроде бы не громкое, но я доволен, что избавил невинного человека от тюрьмы, а термин “расширенные рамки самообороны” прочно вошел в юридический лексикон Израиля.

– Спасибо за это интервью, и долгих вам лет жизни с той же потрясающей активностью, что и сегодня.