НЕСГИБАЕМЫЙ ШОУМЕН

(Продолжение, начало в #718)

О, актерское честолюбие!.. Дальнейший разговор был пустой тратой времени. Дэвид остался без главной клоунессы, без своей comedienne, отправной точки всего замысла. Надо было начинать все с нуля.

Для обычного продюсера такой удар означал бы отложенный на неопределенный срок проект, – но не для Дэвида. Планы его, подобно падающим костяшкам домино, начали рушиться, собственно, еще раньше, но он упрямо рвался вперед, к началу репетиционного периода.
Еще в стадии переговоров он лишился композитора: Боб Меррил наотрез отказался иметь дело с режиссером Гауэром Чампионом. Несмотря на огромный успех их совместной работы над «Карнавалом», композитор не мог простить режиссеру производственные скандалы, доходившие почти до драки.

Продюсер Меррик считал это нормальным творческим процессом; в конце концов, кассовый успех должен примирять врагов и оправдывать все трения.
Да и режиссера со всеми его диктаторскими замашками Дэвиду заменить было некем. Угрозы же, потрясание кулаками и топанье ногами на композитора не подействовали. Максимум, на что Боб Меррил согласился – это изредка консультировать прогоны на публике в обмен на ройялтиз, один процент с будущих сборов. Шкура неубитого медведя.

Продюсер отправился искать нового автора музыки, а прежний, увенчанный лаврами успеха композитор, – писать музыкальные номера для его более вежливых конкурентов.

ПРОТИВ СОБСТВЕННЫХ ПРИНЦИПОВ

В поисках артистов Дэвиду-бизнесмену пришлось пойти против многих своих правил. «Долли» была его детищем, мечтой, и на этот раз он решил изменить своему принципу иметь дело только со сверхуспешными, самыми признанными талантами.
Музыку Джерри Хермана Дэвид услышал совершенно случайно. Тема «Молока и меда», комедии о вечной еврейской тоске по земле обетованной была бесконечно далека от вкусов Дэвида; он заглянул в театр только на минутку, чтобы сфотографироваться с тамошней главной героиней. Музыка Хермана привлекла его внимание, он остался в зале до конца первого акта, потом досидел и до финального номера – а когда занавес закрылся, пригласил композитора пересечь 44-ю улицу и подняться на несколько минут к нему в офис.
Херман до того ни разу не видел Меррика, и его поразили густые черные брови Могула (в то время так часто называли, обладающих большой силой деятелей искусств, – прим. ред.) и режущий глаза ярко-красный цвет стен его офиса.

– Мне понравилось то, что я слышал, – сразу перешел к делу Меррик, – но это – оперетта, совсем не то, что я сейчас ищу.
– Но именно этого требовал материал, мистер Меррик, – робко возразил композитор, – для того ведь меня и наняли.
– Вот синопсис, полистайте его. Я ищу человека, способного написать стопроцентную Американу, – заявил Меррик, – а не очередную «А идише маме».

Композитор пробежал несколько страниц и улыбнулся.
– Мистер Меррик, но ведь девять десятых такой Американы были написаны сыновьями той самой идише маме.
Могул нахмурил тараканьи брови: возразить было нечего, но он не любил, когда с ним спорили молодые малознакомые люди. Был вечер пятницы; условились, что в понедельник утром Херман принесет Меррику четыре музыкальных номера на темы «Долли» и тем докажет, что «стопроцентная Американа – это именно его область творчества, его чашка чая. Не теряя времени, композитор помчался к себе на пятый этаж без лифта в Гринич Виллидж. А Дэвид, тертый калач, пошел спать, уверенный что мошенник наверняка притащит ему свои старые залежавшиеся запасы из сундука – и уж тогда-то он с чистой совестью покажет ему на дверь.
Но в понедельник оказалось, что все четыре номера ложатся в тему, как в обойму патроны. Это было точное попадание: три из четырех написанных тогда за ночь номеров впоследствии вошли в окончательный вариант спектакля! …Меррик закрыл крышку рояля: «Что ж, малый, шоу – твоё, забирай. И раз уж ты такой шустрый, займись-ка вступительным номером и финалом: полдела от этого зависит». И уже вслед крикнул уходящему Херману: «И не вздумай ждать от меня комплиментов или прибавки – мы теперь одной веревочкой связаны!».
По дороге домой окрыленный удачей композитор стал насвистывать какую-то первую пришедшую в голову мелодию – она бодро ложилась на шаги и показалась ему даже почти знакомой. Придя к себе, Херман на всякий случай записал ее на свободном листке нотной бумаги и назвал «Call on Dolly!» («Зовите Долли!»).

УДАР, ЕЩЕ УДАР…

Через несколько дней Дэвида ожидал еще один удар. Гауэр Чампион, тот самый, из-за кого пришлось искать нового композитора, объявил, что будет занят на другой постановке и предложил отложить репетиции «Долли» еще на полгода. «Что ж, подождем, – легко согласился Меррик с беззаботной улыбкой.

А сам, сломя голову, в панике бросился искать замену режиссеру. Теперь на руках у него было еще не законченное (но уже полностью оплаченное!) либретто; готова музыка, автор которой не был его первоначальным выбором – и не было основного: ни режиссера, ни хореографа, ни исполнительницы главной роли.

Захватив с собой Хермана с его партитурой, Меррик явился на переговоры к Хэролду (Хэлу) Принсу, тогда еще не старому, но уже обладавшему многолетним опытом самому успешному бродвейскому режиссеру. Прослушав музыку, Хэл Принс решил, что это, пожалуй, не его чашка чая, но, чтобы как-то смягчить отказ, мастер на прощанье вздумал дать создателям пару бесплатных советов.

Мне посчастливилось взять интервью у легендарного старца ровно за месяц до его кончины 31 июля в 2019. В одной из бесед девяностолетний Хэл со смехом вспоминал, что прежде всего он рекомендовал авторам избавиться от «этой глупой примитивной песенки в начале и в конце спектакля»: это и был музыкальный номер «Привет, Долли!»
Еще смешнее было то, что и Херман, и Меррик с благодарностью приняли его рекомендацию. Оба тоже считали тогда, что эту тему, на ходу насвистанную счастливым композитором по дороге домой, недурно было бы заменить чем-то более солидным, пышным, более основательным…
(Поразительно, но такая же судьба выпала на долю известной песни Дороти «По ту сторону радуги» из «Волшебника Изумрудного города» – руководство студии требовало вырезать ее из фильма; то же самое – и на долю песенки Одри Хепберн «Лунная река» из «Завтрака у Тиффани», спасенную от ножниц монтажера только благодаря яростным протестам актрисы. И даже знаменитый номер «Жизнь – это кабаре!» прокатчики пытались забраковать, оттого что Лайза Минелли произносила там само это слово неправильно: КабО-Оре, выпевала она, напирая на «о» во втором слоге…).

К счастью, планы Гауэра Чампиона вскоре изменились, он оказался свободен, с ним был немедленно заключен договор, и теперь уже вся троица занялась поисками главной исполнительницы.
Чтоб не наскучить читателю, не станем здесь приводить длинный список примадонн, к которым обращались авторы. Можно лишь уверить, что ни одно из мировых имен музыкального театра не было упущено Мерриком. Тем не менее, несмотря на его репутацию продюсера и недавний успех пьесы «Сваха», все дивы на его предложения отвечали отказом.

Наиболее интеллигентной и доброжелательной актрисе показалось, что все шоу состоит лишь из одного музыкального номера, максимум – на пятнадцать минут действия, коим, собственно, и исчерпывается сюжет будущего зрелища. Остальные музыкальные номера и их персонажи – это лишь куклы, механические двигатели этого примитивного сюжета.
Звезду звали Бетт Дэвис. И на первый взгляд, она была полностью права – а у Дэвида не хватало ни эрудиции, ни знания примеров античного театра, чтобы объяснить актрисе, что в том-то и была оригинальность и новизна его замысла: поместить женщину-кукловода, вполне современную, реалистичную Master of Ceremonies, «ЭмСи», своего рода конферансье, – и поручить ей управлять всем бесконечным хороводом, этим парадом условных образов-масок. И таким образом быть посредником между сегодняшним нью-йоркским зрителем и обитателями тихого предместья Йонкерс конца девятнадцатого века.

(Внимание, читатель: spoiler – забегаем вперед! Следует отметить, что менее, чем через год все упомянутые выше дивы уже жестоко сожалели и соревновались за право сыграть главную роль в этом новом мюзикле).

СЧАСТЛИВЫЙ СЛУЧАЙ

находка и создание главной роли

Как бы ни расходились мнения режиссера и продюсера в поисках главной героини, последнее, что обоим могло прийти бы на ум – это обратиться к актрисе по имени Карол Чаннинг. Чампион вообще не хотел о ней слышать – ему донесли, что актриса, которую он когда-то открыл и сделал имя, заявила, что предпочитает его хореографии работу заклятого его конкурента Боба Фоссе.

Меррик, в свою очередь, тоже не мог простить Чаннинг ранний успех: уже после второй премьеры она попала на обложку журнала «Тайм», куда Дэвид много лет безуспешно пытался пробиться. Это второе ее шоу называлось «Джентльмены предпочитают блондинок», и его долгие международные туры обеспечили ей мировую известность и годы безбедного существования.

Успех Чаннинг, впрочем, был непрочен; ей всегда пели хором немыслимые дифирамбы критики, но спектакли, в которых она участвовала, сходили со сцены быстро и тем портили ей репутацию вот уже много лет.
Однажды агентесса актрисы чуть ли не насильно затащила Меррика на «Миллионершу» по Джорджу Бернарду Шоу; исполнение заглавной роли Дэвиду понравилось – во всяком случае настолько, что он решил пригласить Чаннинг на короткую беседу к себе в офис.

«В чем дело, Кэрри? – начал Меррик в обычной своей нагловато бесцеремонной манере. – Твой опыт и способности только крепнут с годами, а спектакли – проваливаются. Что, силенок не хватает вытянуть целое шоу?

– Ничуть, – не моргнув, парировала актриса, – просто мне приходится иметь дело с изнеженной молодежью: они даже замечание на репетиции боятся сделать прямо, чтобы не обидеть, не задеть чье-нибудь самолюбие. А я – перфекционист, моим спектаклям не хватает требовательного, равного мне партнера: деспота, тирана уровня, скажем, Гауэра Чампиона.
– Гауэр-то у нас есть, но он не хочет тебя, – не отказал себе в удовольствии сообщить Меррик.

– Тогда скажи ему, чтоб он засунул свое мелкое, недостойное его таланта уязвленное самолюбие к себе в бисексуальную задницу, и дал мне шанс попробоваться на роль!
С годами у актрисы, как оказалось, окрепли не только способности, но и иммунитет к театральному хамству. Сердце Меррика начало таять – если только допустить, что у него вообще был этот орган.

– Хорошо, я попробую, – пообещал он. – Но только чтоб ты знала: мне тоже оскомину набили твои улыбки на снимках, этот огромный лягушечий рот от уха до уха с тридцатью двумя сверкающими в нем зубами! Наше шоу не реклама дантистов, оно совсем не об этом.

– О, не волнуйся, это всего лишь для глянцевых обложек и первых страниц. Когда придет твоя очередь туда попасть, ты тоже засверкаешь зубами из-под усов. И держу пари, не забудешь перед съемкой подстричь свои тараканьи брови.
– Туше*, – только и смог сказать Меррик.

(*от фр. Toucher – поражение в споре, – прим. ред.)

* * *

В пятом часу утра из номера Мисс Чаннинг в гостинице «Карлайл» вышли, едва волоча ноги от усталости, два прилично одетых джентльмена. Чтобы послать им вслед воздушный поцелуй, выглянула, запахивая халат, и хозяйка номера. Огромные зеленые глаза ее были обрамлены еще большими зловещими черными кругами, она сама едва держалась на ногах. В коридоре ночной страж-секьюрити, лифтер и горничная понимающе переглянулись.

Но разговор, что услышал в лифте видавший виды мальчишка-лифтер был для него необычным.

– Вот так баба, Дэвид, а? Долли у нас в кармане: утверждение жизни! Самую суть нашла – можно идти спать теперь … И ведь умна дрянь, как змея – кто бы мог подумать… – сказал в лифте один из гостей.
– А выложилась как – и на первой же читке! – воскликнул другой. – В полуобмороке, верно, сейчас, но четыре часа репетиции – и вуаля, готова роль, нате вам! Что значит изголодаться по настоящей работе…

Перед выходом из гостиницы оба на минутку остановились в вестибюле у внутреннего телефона. – Вы еще не свалились, Карол? – спросил Гауэр Чампион. – Ах, в ванной уже? – прошу извинить. Роль – ваша. Доброй ночи.

Среди профессионалов не принято определять свой род занятий впечатляющими толпу названиями. Никому, например, в голову не придет сказать о себе: я, знаете, – кинозвезда! Это звучит еще нелепее, чем заявить о себе в России: здрасьте, я – олигарх. Или в США – я американец. Режиссер на Бродвее не режиссирует пьесу, а только ставит (stages) ее. На вопрос о профессии продюсер скорее всего скажет, что он только собирает спектакль (puts the show together).

С утверждением исполнительницы на главную роль, «Долли» была собрана продюсером воедино; дальнейшая работа зависела от режиссера, и Меррик-автор, завершив свою творческую функцию, вернулся к привычной для себя деятельности Меррика-бизнесмена.

МЫ ЭТО УЖЕ ПРОХОДИЛИ

обычная истерия прогонов

Разумеется, это не означало, что отныне все пойдет гладко и спектакль помчится по накатанной дорожке прямо к премьере на Бродвее. Когда после громкого провала своей любимой брехтовской «Карьеры Артуро Уи» Меррик, мрачнее тучи, прилетел из Нью-Йорка на прогоны «Долли» в Детройт, ему это настроения не повысило. Шоу находилось в плачевном состоянии. Местная публика аплодировала жидко, на поклон актеры выходили хорошо если три раза, а пресса выражала сомнение, что спектакль вообще дотянет до нью-йоркской премьеры. Одна из рецензий даже так и называлась: «Прощай, Долли!»

Последовала обычная цепь скандалов, криков, угроз немедленно закрыть шоу, ответных угроз актеров откупить у продюсера все права и послать его наконец к чертовой матери, начались попытки делать замечания режиссеру – сквозь все это уже проходили основные участники процесса в прежних постановках Меррика – и в «Джипси», и в «Карнавале».

«Если наше шоу и сможет стать хитом, это будет по совершенно ложной, глупой причине, – орал Меррик, топая ногами, – оно сойдет в Лету, и никто не вспомнит о нем уже через полгода!»

На столе у меня лежит оригинал записки, отосланной тогда же труппе режиссером Гауэром Чампионом: «Когда мистер Усатый соизволит убраться вон со сцены, прошу сообщить об этом моей ассистентке и жене Мардж, и тогда я вернусь, чтобы продолжить работу».

Мистер Усатый восвояси не убрался, но письменно обязался больше не показываться в зале во время репетиций. Вместо этого он отправил телеграмму в Нью-Йорк консультанту Мериллу: «Прилетай ночным рейсом уикэнд спасать свой процент шоу не получается (именно так – не получается!) меррик».

А заодно на всякий случай Дэвид забил помощь еще двух популярных бродвейских авторов песен.

КРАЙНЯЯ МЕРА

предварительной рекламы

И наконец, в качестве крайней меры, он позвонил старому приятелю – менеджеру Джо Глейзеру, и в порядке дружеской услуги попросил того записать со своим клиентом на гибкую пластинку вступительный номер «Долли» – единственный, на взгляд Меррика, элемент спектакля, что полностью был тогда готов к премьере.
Такой, давно уже не практикующийся способ рекламы был в то время весьма популярен: наиболее заманчивый номер мюзикла записывался на одностороннюю гибкую пластинку-«сорокопятку»каким-нибудь популярным исполнителем, и ее копии рассылались во все бюро предварительных продаж билетов как сувенир и образец-приманка для зрителей и агентов.
Этим клиентом, популярным исполнителем с неповторимым голосом, был уже немолодой, но все еще пользовавшийся достаточной популярностью в провинциальной Америке и особенно за границей, сам Папс – «Папа» Луис Армстронг.
Взглянув на ноты, Папа, живой классик, ухмыльнулся и слегка пожал плечами, но спорить не стал: раз менеджер Глейзер просит это спеть, он знает, что делает.

В нью-йоркскую тон-студию «Брилл» был вызван композитор Херман для аранжировки – и ему тоже показалась странной идея пригласить гиганта джаза записать эту нехитрую припевку в стиле 19 века, его valentine, нечто вроде цыганского приветствия: «К нам приехал, к нам приехал…».

Впрочем, каждый из участников звукозаписи, не тратя попусту время на рассуждения, занял свое место; подготовили аппаратуру, и через час дело было сделано: Папа, слегка переврав текст, записал «Хелло, Долли!», сходил в уборную выкурить еще закрутку марихуаны, до которой был большой охотник – и забыл обо всем мероприятии: последний раз он записывался более двух лет назад.
Единственное, что отличало эту запись от других – это то, что предприимчивый агент Глейзер решил оттиснуть на обратной стороне одну из старых мелодий Папы Армстронга и выпустить пластинку в двустороннем формате в широкую продажу: чего ж добру зря пропадать, авось пару долларов сделает…

ТРЕБУЕТСЯ ПАРАД-АЛЛЕ

и еще одна бессонная ночь композитора

В Детройте тоже не теряли времени зря. Прибытие «шоу-доктора» Мерилла поначалу оказалось неприятным сюрпризом для всей творческой группы, так как продюсер по своей привычке утаил от всех его приезд, а самому доктору солгал, что все только и жаждут его прибытия в ожидании помощи. Напряжение в театре, однако, быстро ослабло, стоило доктору лишь взглянуть свежим глазом на само действие и, главное, на реакцию зала.

По мнению Мерилла, шоу было гораздо ближе к завершению, чем казалось удрученному продюсеру и его приунывшей труппе; все дело было лишь в перекомпоновке структуры спектакля: мягкими, чересчур изящными номерами заканчивался первый акт и так же нежно и медленно начинался второй. Им надо было найти другое место. Не хватало короткого, но яркого апофеоза в финале первого действия, этакого грубого, режущего глаза красками, а уши – звуками, шествия, общего парада-алле!

Напуганный опасностью конкуренции коллеги-доктора, Херман, вернувшись из Нью-Йорка, сразу помчался к себе в отель работать финал, и в три ночи разбудил Кэрол Чаннинг, чтобы проиграть ей тему «Прежде, чем пройдет парад!» – та была в восторге, и еще через три часа несколько человек во главе с режиссером уже слушали новый финал, с удовольствием притопывая шлепанцами и отстукивая на спинках стульев ритм. Все были в халатах и пижамах – кроме, разумеется, Меррика, уже одетого в свою формальную «тройку» с серым жилетом – ибо в сутки этот монстр никогда не спал более четырех часов!

Не дожидаясь конца номера, Гауэр обернулся к Меррику: «Здòрово, Дэвид, но ты отдаешь себе отчет, что на это потребуются новые декорации и еще одна смена костюмов на весь состав?»

– Ладно, валяйте, – ответил продюсер. – А мне еще до обеда надо быть в Нью-Йорке. Увидимся на неделе.

И ушел.

– Даже не спросил, во что это обойдется, чудовище, – глядя ему вслед со злобным восхищением воскликнул режиссер. – А секретарше моей так пятерку в день все не соберется прибавить, скупердяй, одни обещания…

Закрывшаяся было за Мерриком дверь внезапно снова приотворилась и в просвет просунулась его голова.

– Секретарша твоя, Гауэр, помимо всего еще и твоя жена! – напомнил продюсер. – От финала зависит всё – будет успех, все станем богаче, у всех интерес. А протратить весь бюджет на канцелярскую помощь – тут и конец шоу-бизнесу. А нет бизнеса – нет и шоу, подумай! Привет!
Когда за Дэвидом снова закрылась дверь, в наступившей тишине Гауэр громко и, как многим показалось, с восхищением рассмеялся.

– Indomitable! – только и смог сказать он. – Другой бы заныл: денег нет, ставьте номер на фоне холстов, перед занавесом, а этот… Ничто его не берет, Усатого. Несгибаемый!

И слова режиссера подсказали мне название этой книги.

РОЖДЕНИЕ «ХИТА»

благополучное завершение родов

Через десять дней весь состав переехал в Вашингтон, и там в своей новой перекомпонованной версии «Хелло, Долли!» открылась под овации восторженных зрителей и хвалебные отзывы прессы. Местные критики предупредили нью-йоркскую публику, что ей готовится сюрприз: новый гигантский хит.
 

А еще через неделю, после премьеры на Бродвее в театре Сент-Джеймс 16 января 1964 года стало ясно, что действительность превзошла самые фантастические прогнозы провинциальной критики. После первых осторожных отзывов последовали дни усиливающегося экстаза, почти истерии – зрителей, газетных ревю, телерепортажей, радиопередач. Экстаз нарастал подобно снежному кому, катящемуся по склону горы. Рецензенты принялись восхвалять костюмы, свет, музыку, хореографию, кордебалет; пели дифирамбы Кэрол Чаннинг и остальным исполнителям. Даже самые злобные обозреватели ухитрялись теперь с сахариновыми улыбками находить слова одобрения и признания заслуг и для Меррика тоже.

А Дэвид только ухмылялся в усы. Он знал, что успех, как огонь – ночных бабочек, привлекает десятки, сотни, тысячи друзей, и он-то знал цену этим новым друзьям и их признанию. Важнее было другое. Он чувствовал: период медленного, мучительного рождения нового зрелища благополучно закончился. И его трудная карьера, казалось, побежит теперь вперед в ногу с мировым временем. И почему-то ему было грустновато от этого…

(Продолжение следует)