НЕСГИБАЕМЫЙ ШОУМЕН

(Продолжение, начало в #718)

Прежде всего попробовать через обычное адресное бюро Парижа. Там не говорят по-английски, но ничего, надо попытаться…

Пока ждал связи, Дэвид разбудил Леонор. Та, хоть и спросонок, но поняла своего мужа с полуслова – да, да, был ее ответ, разумеется, она согласна! Она весьма заинтересована вложить свои первые, самые рискованные деньги в новый мюзикл. Да, она вполне отдает себе отчет, что на сей раз – это очень серьезная сумма. Но разве не за этим они и ехали в Нью-Йорк?

Зазвонил телефон. Первая удача. Француз-оператор говорит по-английски и соединяет его с секретариатом Academie Francaise; там ему должны помочь связаться с любым изчленов Академии. Выясняется, что Марсель Паньоль живет не в Париже и вообще не во Франции. Его место жительства – княжество Монако, Монте-Карло. Там другие законы, и номер телефона без его разрешения получить нельзя, только почтовый адрес.

Прямо на месте Дэвид Меррик набрасывает черновик письма. Предложение о покупке прав на мюзикл по трилогии Марселя Паньоля, по всем его трем пьесам. Утром двуязычная канадская секретарша отправляет в Монте-Карло письмо, отпечатанное на дорогой бумаге под грифом «Лично в руки – конфиденциально» с нотаризованным переводом на французский.

После этого в ожидании ответа отсчет пошел на минуты.

Потом на часы.

Потом на дни и недели. Потом прошли два месяца непрерывных телеграмм, телексов и телефонных звонков на все мыслимые адреса и коды. На третий месяц глухого молчания, Меррик прямо из дома отправляется в аэропорт Ла Гуардиа, захватив с собой из багажа только паспорт и бювар с подготовленным на двух языках предложением: передача прав на театральную постановку с открытой суммой гонорара.

Через пятнадцать часов он утром без предупреждения звонит в дверь дома Паньоля в Монте-Карло. Неожиданно ему отворяет сам владелец – и прямо с порога Меррик, как есть, с дороги, в своей помятой, но наглухо застегнутой тройке, начинает свой «питч» – страстное изложение причины визита. Слегка опешивший Паньоль сначала принимает американца в темном формальном костюме не то за карточного шулера, не то за погребального директора, и думает, что ему предлагают не то услуги похоронного бюро, не то билеты в новое казино. Не проходит, однако, и двух минут, как подкупленный нахрапистым, но искренним энтузиазмом Дэвида, Паньоль приглашает его пройти в дом.

Двадцать минут спустя, в принципе согласившись на условиях, они ударяют по рукам – и сделка завершена!

Счет теперь идет действительно на минуты. Соглашение надо юридически оформить, прежде чем о нем пронюхают завистники и конкуренты и попытаются перебежать дорогу, предложить автору условия получше. Всю дорогу домой Меррик уточняет в своем желтом блокноте пункт за пунктом детали будущего контракта. Слава Богу, ему не требуется адвокат.

* * *

Членов Академии официально называют во Франции Бессмертными. На всю страну их (живых) может быть только сорок человек, не больше. Избранный в возрасте 42 лет, Марсель Паньоль, стал самым молодым академиком и первым в истории бессмертным деятелем кино. Картина по его пьесе «Мариус» была первым звуковым французским кинофильмом, хотя поставлена она была и не им, а знаменитым англичанином Александром Корда (в прошлом, как и Меррик, нищим эмигрантом – венгерским евреем, сбежавшим от большевиков).

Хотя маститый Паньоль в свои 45 все еще считался молодым автором, Меррик вполне отдавал себе отчет, что имеет дело не с каким-то новичком, мечтающим об успехе на Бродвее. Прежде, чем были подписаны окончательные варианты всех бумаг, Дэвиду пришлось еще дважды слетать в Монте-Карло, а потом еще и объехать пол-Франции, покупая доли на права у многочисленных незаконных детей Паньоля. Только для приобретения полной лицензии на постановку, ему пришлось проделать в поездках более 2,5 тысяч миль…

Еще прежде своего юридического вступления в права, Меррик оплатил гигантский подстрочный перевод всех трех киносценариев; для бродвейской их адаптации он нанял пару подающих надежды драматургов; те предложили перенести действие в Бостон. Терпению Дэвида подходил предел; веря в очевидный успех по меньшей мере литературного материала, он поторапливал молодых авторов. Но тут ему пришлось, что называется, проглотить пулю и расплатиться за нетерпение. Инсценировка явно не удалась, материал сопротивлялся американизации. Меррик полностью оплатил работу юных талантов и молча убрал все написанное ими в архив. До финальной версии либретто мюзикла ему предстояло ждать еще долгих два года.

На третью встречу с французским академиком Меррику удалось привезти с собой и будущего постановщика спектакля Джошуа Логана. Сам Логан, правда, предпочитал формулировке будущий менее обязывающую предполагаемый, но Дэвиду было уже не до нюансов: он чувствовал, что ковать железо пора прямо сейчас, не оглядываясь и не жалея ни сил, ни времени, ни средств. Было жизненно важно, чтобы увлеченный материалом режиссер Логан и его автор Паньоль понравились друг другу и нашли общий язык. И они нашли его, с помощью Меррика, его умения продавать идеи, но главное – из-за его искренней влюбленности в образы, созданные академиком-французом.

Образы и характеры эти резко отличались от привычных зрителю персонажей бродвейских музыкальных спектаклей.

Прежде всего – героиня. Царившие на музыкальной сцене Бродвея 50-х американские инженю: бойкие, загорелые, грубовато кокетливые, но при этом – ханжески целомудренные, они никакого отношения не имели ни к реальности, ни тем более, к Фанни, юной матери незаконного ребенка, выросшей в старом, провонявшим рыбой и колониальными пряностями порту Марселя, главного города веселого солнечного Прованса.

Даже если перенести действие вместо описанного Паньолем Марселя не в чопорный Бостон, а, скажем, в дельту Миссисипи, в Новый Орлеан, Фанни все равно гляделась бы там посторонней, чужой. Но может это и к лучшему, думал Меррик? Ему самому приелись банальные характеры стерильных блондинок из маленьких американских городков, под видом гимнасток-маджореток без труда, проходивших сквозь рогатки свирепой театральной цензуры, несмотря на их до неприличия короткие юбки и вызывающе обтягивающие свитера.

Вероятно, стоит на минуту остановиться здесь и коротко пересказать хотя бы начало шестичасовой трилогии Паньоля:

Дочь торговки устрицами Фанни с детства влюблена в Мариуса, сына владельца портового кабачка. Мариус любит Фанни, но больше всего он мечтает стать матросом и увидеть мир, уплыть подальше от надоевших ему доков Марселя.

Оставив Фанни, Мариус надолго уходит в море. Фанни ожидает ребенка. Малышу будет нужно имя, ему понадобится отец, а писем от Мариуса все нет. Мать находит для Фанни подходящего мужа – пожилого бездетного вдовца.

Весельчак Панисс, преуспевающий парусный мастер, рад возможности одним махом стать и мужем молодой женщины, и отцом наследника. Не дождавшись вестей от Мариуса, Фанни решается выйти замуж…

Когда малышу исполняется год, Мариус неожиданно объявляется в Марселе. Он настаивает на раскрытии тайны рождения ребенка, и хочет забрать его, а возможно и Фанни с собой в море.

Однако отец Мариуса и старый друг Панисса, известный в порту своей мудростью Сезар, решительно пресекает его планы. В незамысловатых морских выражениях он дает сыну понять, что родители – это те, кто берут на себя обязанности растить детей, а не просто их зачинают, и что такие родительские права он заставит своего сына уважать…

Проблемы отцовства, этот извечный человеческий конфликт между биологией и душой проходили и далее сквозным действием по всей трилогии до самого финала. Они были главной темой этой народной комедии, плотно населенной уличными философами и уличными девицами, сошедшими на берег морскими волками, танцовщицами живота, пьянчугами – чудаками и мудрецами старого портового города.

Эта главная тема – вот, наверное, то, из-за чего никогда не знавший отеческой заботы Дэвид Меррик время от времени шумно сморкался и вздыхал, шагая под утро к себе домой по опустевшему Бродвею.

И тема эта также и то, из-за чего рафинированный аристократ американского театра Джошуа Логан решился, вопреки всем советам и прогнозам, на партнерство с Дэвидом Мерриком. Логана покорила драма, от которой старалась держаться подальше ханжеская бродвейская сцена 50-х годов. Он, бездетный, сам был отцом двух приемных детей. Его физический отец покончил с собой, когда Джошуа было всего три года. Своему отчиму, скромному преподавателю военной школы, он был обязан всем: и положением в обществе, и успешной профессией, и даже своей стипендией на поездку в Москву, на репетиции к великому Станиславскому – и Логан этого никогда не забывал.

Звездный, тщеславный Нью-Йорк – не послевоенная Франция; добираться до Логана Меррику было намного труднее, чем до Марселя Паньоля, но права на постановку открывали ему множество дверей, настолько трилогия была хороша. А владевший французским Логан мог к тому же и на все сто процентов оценить ее пенящийся жизнелюбием и уличной дерзостью прованский юмор.
Джошуа Логан, коронованный критиками в качестве надежды американского театра, условно согласился на режиссуру и партнерство с начинающим импресарио Мерриком. Главным его условием, однако, было участие в постановке Роджерса и Хаммерстайна 2-го в качестве композитора и автора текстов песен.

Закружилась ли в этот момент у Дэвида голова? Ничуть.

Да, речь шла о гигантах музыкального театра. Да, этой паре было судьбой начертано подарить публике такие шедевры, как «Оклахома!», «Карусель», «Тихий Южный», «Король и Я», «Золушка» и, разумеется, «Звуки Музыки»! Да, их арии распевали везде в мире, уличные мальчишки насвистывали их мелодии, не зная ни авторов, ни названий; их играли во дворцах, в ночных клубах, на свадьбах, на стадионах – во всех уголках в земного шара, на всех существующих на земле инструментах! Можно было сбиться со счета, перечисляя их награды: все эти Оскары, Тони и Эмми. Их премьеры за один вечер делали суперзвездами актеров, о которых прежде никто не слыхал: Юла Бриннера, Джули Эндрюс, Теодора Бикеля…

Но Леонор была убеждена, что ничего менее масштабного ее Дэвид и не заслуживает, и поэтому он не должен разменивать себя на более доступные и скромные творческие контакты. «Большинство и так-то хочет для себя лишь немногого, – напоминала она мужу, – а по закону Фортуны, непременно получает и того меньше!»

Обычно за обоих творцов переговоры вел Ричард Роджерс, и личного свидания с ним Меррик добивался из последних сил. Он верил в свой дар убеждения, и его вера в материал обещала успех такой встречи. Но время шло, внятного ответа из офиса Роджерса не поступало, и к композитору отправился сам Логан с подстрочником пьесы и предложением совместной работы. В конце концов это в его, Логана, постановке собирал сейчас толпы зрителей их мюзикл «Тихий Южный». И это он, Джошуа Логан, лично переписал для них страниц пятьдесят, если не больше, нового либретто, репетируя этот спектакль!

Логан вернулся со встречи вне себя от негодования. В офисе Роджерса его предложение не только встретили решительным отказом, но намекнули, что даже и за прошлое авторство переделанных им сцен Логану придется еще побороться в суде. Успех «Тихого Южного» был уже настолько велик, что речь шла о тяжбе за несколько миллионов авторских долларов.

Что касается условий Меррика, довольно скромных надо сказать (на афише под названием шоу – титр мелкими буквами: «При участии Дэвида Меррика») – они вызвали не только гнев, но и насмешки Роджерса. Участие? Участие!? Да для любого новичка участие в работе Роджерса и Хаммерстайна означало новые горизонты, новую творческую жизнь – но что могло дать великой паре участие в их проекте какого-то Меррика?

Отказ. Но Роджерс еще и злобно прибавил: «И вообще, передай, чтобы этот шмок оставил нас в покое и держался подальше».

Вот такого, по слухам, Меррик никогда Роджерсу не забыл.

Как ни странно, этот инцидент сыграл решающую роль в дальнейшем сотрудничестве Меррика и Логана. Не на шутку разозленный грубым высокомерием композитора, режиссер отбросил, наконец, условие участия в постановке великой пары и согласился на равное партнерство с Мерриком.

С начала работы над проектом «Фанни» прошло, между тем, уже почти три года.

12 сентября 1953 года, в который уж раз проглотив пулю (то есть, запрятав поглубже в карман самолюбие), Меррик предпринял последнюю отчаянную попытку заполучить Роджерса и Хаммерстайна и написал им из Парижа письмо. В нем он извещал, что Паньоль продлевает ему действие контракта еще на несколько лет, «… и было бы прекрасно, если вы и м-р Хаммерстайн стали соавторами этого шоу. Как жаль, что переговоры так быстро прекратились…» И далее, прибавлял Меррик самым скромным и любезным тоном, на который только был способен: «Я знаю, что совершил ошибку, допустив чтобы третье лицо обсуждало наши деловые предложения с писателями или иными творческими людьми. Тесное сотрудничество, к которому мы стремимся, является настолько личным, что помимо принципиальных сторон, любой посредник может только помешать успешному соглашению».

Ответа Меррик не дождался и в этот раз, и тогда окончательно поставив крест на великой паре, он вплотную занялся поисками нового композитора. Но зато теперь у него был Логан!

Тот, однако, должен был закончить работу еще над тремя постановками: таково было еще одно условие. Время не стояло на месте, но сейчас уже и сам Логан трудился день и ночь, чтобы поскорее покончить с прошлыми обязательствами и приступить к «Фанни».

Для пробных прогонов «на публике» Логан выбрал необычный город – Нью Орлеан. Большинство продюсеров эту стадию работы предпочитало проводить поближе к дому, в Бостоне, например, в Нью-Хэйвене или в Филадельфии. Там и климат полегче, и публика более привычная к новым постановкам, но Логану было важно вернуться в Луизиану, в город, где он вырос, и сейчас, на вершине мировой славы и с пьесой, обещавшей шумный успех на Бродвее в скором будущем.

В этот портовый город он пригласил на местную премьеру и Меррика. В своем темном шерстяном костюме и котелке, Дэвид выглядел почти комично среди легко одетой публики, привыкшей к духоте и жаре Луизианы. Однако, как и всегда, он создавал впечатление, что ни жара, ни дождь не властны над складками его брюк и безукоризненной, туго накрахмаленной манишкой. Дэвид Неуязвимый…

Намеренно не заметив ироничных взглядов, которыми обменялся Логан со своей женой, Меррик, войдя в театральное фойе, прежде всего кивнул своему шоферу, и тот распаковал коробку с подарком Логану от нового партнера. Это была механическая кукла-автомат начала 19 века. Она изображала веселого мавра в феске, курившего кальян, выпуская настоящий дым! Логаны коллекционировали старинные французские автоматоны, и эта игрушка точно подошла к играющему в шахматы механическому мавру, подаренному ему когда-то самой Коко Шанель. Партнерство начиналось на доброй ноте.

Местная критика отнеслась благосклонно к новой премьере Логана «Любезный Сэр», комедии характеров о романтической связи театральной актрисы и холостяка-банкира. Актерское исполнение было признано безупречным, однако рецензенты отмечали ряд неуклюжих поворотов сюжета. Режиссер отнесся к этому легко. Для его уровня профессионала это было не более, чем для хорошего портного – отделка уже почти готового, хорошо получившегося костюма: стоит только убрать нитки здесь, загладить шов там, срезать излишки материала… То, на что рядовому постановщику потребовался бы еще с десяток репетиций, Логан планировал завершить «на ходу» за одну неделю, не прекращая показы.

Уже наутро после премьеры, однако, появились первые признаки, что он несколько переоценил свои силы. Проработав всю ночь над новым текстом, режиссер наутро не смог появиться на дневном представлении, был не в состоянии даже просто ответить на телефонные звонки. Через два дня, отослав актерам еще ряд дополнений и сокращений, Логан приехал, наконец, на вечерний спектакль проверить в зале, как их принимает публика. Его было не узнать, он был мрачен, подавлен, с трудом реагировал на окружающих. Едва дождавшись конца представления, Логан, не сказав никому ни слова, исчез.

С помощью Меррика, через три четверти часа его обнаружили запершимся в ванной комнате своего гостиничного номера. Перепуганному портье, полицейскому и вызванным им санитарам скорой помощи пришлось взламывать дверь. Полностью одетый, в лакированных туфлях, даже не ослабив галстук, режиссер стоял под холодными струями душа и кричал, чтобы к нему не приближались, чтобы его оставили в покое, так как он умирает от жары и духоты.

Когда Логана пришлось затянуть в смирительную рубаху, чтобы увезти в госпиталь, у Меррика, по словам свидетелей, подкосились ноги и он попросил, чтоб ему помогли сесть и принесли воды. Выглядел он много хуже, чем сам Логан. Казалось, самую жизнь уводили от него, заключенную в железные объятия санитаров, вспоминал он впоследствии. Ровно тридцать пять лет назад точно так же уводили из дома его мать – и он помнил, как она так же кричала, что задыхается в смирительной рубашке.

Дэвид еще долго сидел на стуле один в пустом номере после того, как все разошлись. Полиция уже собрала подписи всех свидетелей происшествия, и гостиничная обслуга, отправив на хранение личные вещи Логана, занялась уборкой комнат. Чтобы не мешать, Дэвид перешел на балкон и уселся на балюстраде, не в силах двигаться дальше.

К нему уже дважды подходили горничные, напоминая, что пора опечатывать номер. Наконец появился хамоватый молодой человек, очевидно их бригадир, и попросил освободить помещение. Номер был оплачен до конца недели, но у Меррика не было желания вступать в спор. Он просто вытащил двадцатидолларовую купюру и попытался объяснить, что снимает этот номер до утра, а сейчас хочет, чтобы его оставили в покое.

Не тут-то было!
Неизвестно с чего, служащему попала вожжа под хвост, и он начал читать Меррику лекцию о правилах отеля, единых для всех постояльцев. Дэвид огрызнулся довольно миролюбиво и прибавил еще десятку – парню на чай, но этот его невинный жест вдруг вызвал настоящую истерику. Служащий вызвал охрану отеля и стал кричать, что не позволит каждому «везучему сукиному сыну» плевать на тяжелый труд простых людей. «Еще один пациент, – подумал Дэвид и, когда охранники с извинениями удалились вместе с бунтарем-бригадиром уборщиц, он неожиданно для себя рассмеялся.

«Удачливый сукин сын» – так когда-то уже называли его в детстве, на собачьих бегах – друзья, которые в момент спускали все свои гроши, делая наугад вслепую глупые ставки.

Везучий сукин сын Меррик… вот уж действительно, редкое везение, дальше некуда! После трех лет тяжкой работы и сотен тысяч, затраченных на покупку прав, он остался ни с чем, вернулся туда, откуда начал: ни пьесы в руках, ни режиссера, ни хореографа, ни партнера… Пара могущественных врагов – единственное, что приобрел он за это время: к тому времени Роджерс и Хаммерстайн уже отчаянно сожалели, что упустили возможность стать авторами проекта и изо всех сил пытались ставить ему палки в колеса.

Так Дэвид и просидел до самого утра в номере, не задумываясь ни о будущем, ни о прошлом. Ступор обычно помогал ему прийти в себя после очередного нокдауна судьбы.

Впрочем, в таком ступоре он пробыл недолго и уже на вторые сутки горячо, брызжа слюной в телефонную трубку, объяснял найденному им новому композитору Бэртону Лэйну, что тому выпала редкостная удача – войти в историю в качестве соавтора бессмертного произведения, стать при жизни классиком музыкального театра. Как и обычно, на согласие Лэйна потребовалось лишь двадцать минут междугороднего разговора по телефону. Имя Логан заставляло тут же отвечать на телефонные звонки, а Меррик-продавец был не менее талантлив, чем Меррик-шоумен. Меррик-сэйлсмен. Продавец…. Продавец идей и воздушных замков.

Меррик-мечтатель, тем не менее поставил Лэйну железные условия: он дал ему ровно месяц, чтобы освободиться от всех своих прошлых обязательств. Получится – и тогда тот «в доле», если же нет – увы…

Что касается Логана, врачи пока что даже не решались отправить его домой в Нью-Йорк, и Меррик, специально оставшись для этого в Нью-Орлеане, каждый день аккуратно навещал его в госпитале. Дэвид уверял режиссера, что у него вполне хватит и финансов, и сил, и желания, чтобы дождаться его выздоровления и начать совместную работу над спектаклем. Когда жена Логана рассказала об этом репортерам – те, зная Меррика, не поверили ни единому ее слову. Они были убеждены, что мадам Логан просто сочиняет, пытаясь преуменьшить тяжесть заболевания мужа…

Трогательное внимание и великодушие Дэвида, поражавшее хорошо знавших его коллег, было в немалой степени обязано влиянию Леонор. Это она убеждала мужа сохранять и продлевать деловые отношения с Логаном, надеяться на улучшение его состояния, невзирая ни на какие расходы, и ни разу не вспомнив о все растущем риске ее капиталовложений.

Пораскинув мозгами, Дэвид, впрочем, и сам сообразил, что даже и в нерабочем состоянии, Логан одним своим именем открывал ему столько возможностей, сколько ни один самый шумный успех на Бродвее не смог бы.

Как когда-то в нищей юности Дэвид упрямо продолжал ставить на фаворита, на Логана – и на меньшее он идти не хотел.

И, как и в далеком прошлом, его умение терпеть на сей раз полностью окупилось: не прошло и пяти месяцев, как Логан смог снова занять свое режиссерское кресло.

К этому времени с начала работы над «Фанни» прошло, правда, уже с лишком четыре года, а Дэвид все еще числился в подающих надежды.

Пока что единственным везением этого сукиного сына Меррика оказался его кошачий дар приземляться на все четыре лапы, падая с любой высоты…

События с этого момента понеслись с нарастающей скоростью – и счет времени наконец-то стал действительно измеряться часами.

И каждый час приносил новые проблемы. Но теперь они решались на ходу, даже самые сложные – без остановки работы, чистой импровизацией! Напрочь лишенный мелкого авторского самолюбия Логан пригласил в помощь С.Н. (Сэмюэля) Бермана, самого европейского из американских драматургов. За несколько минут ими было решено, вопреки всем советам, оставить действие в Марселе. Узнав об этом, суперзвезда Мэри Мартин отказалась от главной роли, считая, что она не подходит для роли по характеру. Логан, не моргнув, тут же позвал на роль ее всегдашнюю дублершу Флоранс Хендерсон, заметив: «Мэри права, уж больно она… американиста. А эта будет меньше капризничать и комплексовать, а стараться – больше». В неслыханно короткий срок авторам удалось многословную трилогию превратить в энергичное компактное музыкальное представление в двух актах – и Логан начал отбор остальных исполнителей. Как всегда, доделки и увязки режиссер оставил на потом; нетерпеливо дернув плечом, он заметил, что нестыковками сюжета сможет позже заняться любой бродвейский «доктор», а ему не до мелочей.

Мелочи?! Ничего подобного Меррик прежде и представить себе не мог! Он впервые столкнулся с необходимостью выстраивать спектакль практически с нуля и во многом сам пробирался наощупь. Лишь одно он твердо запомнил, благодаря прошлому опыту: талант, первоклассный талант творцов – это главное, во что стоит не жалея, вкладывать средства, единственное, что способно превратить любой провал в неслыханный успех. Меррик гордился тем, что внял совету Леонор: трижды, не давая воли своим страхам и сомнениям, продлевал он договор с Логаном – и дождался-таки выздоровления этого первоклассного мастера!

Счастливой находкой Дэвид считал и отбитого им у Голливуда композитора Бэртона Лэйна. Последнему был обещан щедрый аванс, и Дэвиду не терпелось познакомить Логана с обнаруженным им талантом. По настоянию Меррика Лэйн весь уик-энд провел в междугородних звонках в Голливуд, пытаясь аннулировать свой прежний договор на три фильма со студией Метро-Голдвин-Майер. Наконец это удалось, и в понедельник утром он, торжествуя, позвонил Меррику, чтобы сообщить радостную новость.

Ответом ему было глухое молчание.

(Продолжение следует)