АКТЕР ИЗ НЬЮ-ЙОРКА РУСТЕМ ГАЛИЧ

Актер из Нью-Йорка Рустем Галич посвятил жизнь сценическому слову. «Демона» Лермонтова он читает так, что вздрагиваешь от одной мысли, что этот персонаж вот-вот сойдет со сцены прямо в зал. В знаменитом театральном училище имени Щепкина ему посчастливилось учиться у великих педагогов. Правда, со стихами и пьесами другого Галича, Александра, у него не сложилось – возможно, пока…

– Рустем, многие народные и знаменитые артисты, несмотря на многолетний опыт, перед выходом на сцену волнуются, словно первокурсники. Вы на сцене уже больше 30 лет. Что испытываете, выходя на нее? Вы один, а зал полон народа.

– С одной стороны, я не могу с Вами не согласиться, потому что творческое волнение всегда присутствует. Помню, в училище нам рассказывали, как Александра Александровна Яблочкина, которой было уже за 90 лет, тряслась перед выходом на сцену, словно осиновый лист. И молодые артистки спрашивали ее: «Александра Александровна, Вы же столько уже выступаете. Неужели Вы волнуетесь?» И она отвечала: «Да, деточка, а как же иначе? Конечно, волнуюсь».

Но когда ты переступаешь порог сцены, волнение отходит, и ты уже начинаешь парить. Конечно, у меня нет такого панического страха перед сценой, какой был, когда я только заканчивал театральное училище. Тогда меня трясло, как осиновый лист. Сейчас не трясет, но творческое волнение, которое дает подъем, все равно присутствует и никуда не девается.

– Наверное, Вас замучили вопросами по поводу фамилии. Судя по тому, что Александр Галич на самом деле был Гинзбургом, Вы явно не родственники?

– Нет, мы не родственники. Галич – это только часть моей настоящей фамилии. У меня такая старинная татарская фамилия – Енгалычев. Когда я приехал в Америку, мне все говорили, что это невозможно выговорить. Тогда я убрал первый и последний слоги, и остался Галичем. Это и стало моим сценическим псевдонимом, так скажем.

– Доводилось ли Вам со сцены читать стихи Галича или играть в его пьесах?

– Нет. Мне иногда говорят, что это было бы интересно и эффектно – Галич читает Галича. Может быть, когда-нибудь я до этой темы и дойду. Но вообще у каждого исполнителя есть определенные «вибрации», на которых он звучит. Я не случайно позиционирую себя как исполнителя русской классической поэзии и прозы, потому что замешан на вибрациях золотого и серебряного века, и мой репертуар, в основном, относится к этому периоду.

В свое время был такой показательный пример. В Нью-Йорке проводился вечер памяти Бродского, и меня попросили почитать его стихи, а моих друзей – спеть его песни. Мы все это сделали в силу своей профессиональности, имели какой-то успех. А потом вышел Роман Каплан, который знал Бродского лично, общался с ним, дышал одним воздухом, они вместе открывали ресторан «Русский самовар». Вроде бы он начал читать совершенно просто, как бы ничего не читая и не исполняя, но затянул зрителей так на свою орбиту, что зал взорвался аплодисментами, и я в том числе. Мы кричали «браво!» как сумасшедшие. Он попал в самую сердцевину понимания сути этой поэзии.

Поэтому, чтобы исполнять стихи определенных поэтов, нужно дышать с ними одним воздухом – если не в буквальном смысле, то очень чувствовать. Поэтому лучше я буду продолжать исполнять классическую поэзию.

– Чем поэзия золотого и серебряного века привлекает Вас и почему, на Ваш взгляд, нам сейчас важно знать, слышать и чувствовать ее?

– Классика потому и является классикой, что она волнует через десятилетия и столетия. Например, я уже много лет читаю Бунина, и в какой-то момент он казался мне музейным, архаичным писателем. Потом вдруг в обществе начались такие события, что все стало повторяться. И все, о чем он писал и что, казалось, делами давно минувших дней, сейчас оказалось актуально: сломанные судьбы, когда люди теряют страны, состояния, репутацию. Когда уезжают на чужбину, и вдруг случается любовь, а силы уже подорваны. Все эти мотивы хрупкости нашего земного существования, которые всегда присутствовали, снова стали актуальными. И я понял: классик, потому что он понятен другим поколениям. Точно также я читаю Пушкина, Лермонтова, и вижу там мотивы и моменты, которые созвучны нам, тем, кто живет сейчас. Я считаю, что поэзия должна заниматься вечными вещами. Этим мне и близка классика.

– Ваше любимое произведение – «Демон» Лермонтова. Вы читаете его так ярко, что мурашки по коже бегут. Вам самому-то не страшно выбирать такой образ?

– Нет, не страшно. «Демон» очень органично вошел в мою жизнь. В свое время он меня очень сильно взволновал, и волнует до сих пор. Ни один спектакль я не играл так долго, как этот – 75 раз. Каждый раз были новые составляющие – новые музыканты, танцоры, и текст мне никогда не надоедал. Всегда в новом антураже он звучит совершенно по-новому, и всегда – очень современно. Зал это чувствует и восторженно принимает спектакль.

– Вы играете в разных странах, не только в США и России. На Ваш взгляд, чем отличаются друг от друга русская публика, американская, русско-американская, другая?

– Я играю только на русском языке, и потому могу говорить лишь о русскоязычной публике. По большому счету, не вижу принципиальных отличий. Люди, которые приходят на этот жанр, как правило, знают, что это такое, что их ждет встреча с поэзией и частично, может быть, со мной. Я бы сказал, происходит восторженно-приподнятое восприятие.

– Наверняка, обычные американцы тоже приходят к Вам на спектакли. Как они реагируют – зная русский язык или не зная его?

– Те, кто знает русский язык, подходят ко мне, мы разговариваем. У них очень доброжелательная и, я бы сказал, восторженная реакция. Что касается тех, кто не владеет русским, у меня было несколько опытов, когда мы делали спектакли с подстрочным переводом. Им тоже нравилось, они что-то понимали. Но в основном, я работаю, конечно, на русскоязычную аудиторию, поскольку считаю, что поэзия – это не просто текст, который можно перевести. Это некий культурный код, когда люди с младых ногтей впитывают какие-то классические тексты, понимание эпохи, когда они были написаны. Я знаю, что, если прихожу в какую-то аудиторию и начинаю читать стихи – зрители начинают читать вместе со мной.

– Вы говорили про спектакли с подстрочным переводом. Вам самому-то были интересны такие выступления?

– Эти спектакли практически не отличались от других. Просто на экране выводился текст, и зрители читали. Но не было такого, чтобы в зале сидели только американцы, большинство, все равно, русскоязычные.

– В Вашей творческой биографии были «Щепка», ГИТИС. Каково вам было учиться и преподавать в этих священных для любого русского артиста стенах?

– В моей биографии было только Щепкинское училище. Во все остальные заведения я по молодости поступал и не поступил. Для меня Щепкинское училище – родной дом, и попадая туда, я конечно, испытываю священный трепет возвращения в родное гнездо. Для меня это естественное чувство: в этих стенах я родился как актер. Четыре года проучился там на актера, потом два года – на педагога, а потом 12 лет преподавал. Это огромный кусок моей жизни. Когда приезжаю в Москву, обязательно навещаю свою родную кафедру «Сценической речи и художественного слова» и, если есть возможность, хожу на экзамены. Мне интересно, чем там сейчас занимаются студенты.

– С кем из великих сводила судьба в училище?

– Сказать, что вот прямо сводила, достаточно сложно. Но когда мы учились, еще был жив Михаил Иванович Царев, мы ходили с ним по одним полам, в одних стенах. С его именем и биографией отчасти связана и моя судьба, потому что в свое время он открыл речевое или чтецкое отделение актеров художественного слова, которое я оканчивал. А мой последний педагог, Аркадий Иванович Смирнов, был ассистентом Михаила Ивановича на одном из курсов.

Когда я уже окончил училище, Аркадий Иванович брал меня с собой в дом Михаила Ивановича, где Варвара Григорьевна Царева, бывшая балерина Большого театра, устраивала литературные салоны.

Конечно, Юрий Мефодиевич Соломин – когда я учился, он был царь и бог в училище, возглавлял кафедру актерского мастерства. Одно время у нас было самоуправление, и мы, студенты, входили в состав ученого совета. И мы все сидели за одним столом – Юрий Мефодиевич Соломин, Элина Авраамовна Быстрицкая, Николай Александрович Анненков, старейший актер Малого театра. Ну и мы, желторотые студенты, «вякали». По тем временам это было нормально.

– Вам реально давали слово?

– Да, конечно. Это были горбачевские времена, нам давали слово, мы произносили всякие смелые студенческие речи. Соломин некоторых студентов «размазывал» по стенке за вольные речи. Но мы чувствовали себя совершенно на равных.

А мой педагог, Сергей Васильевич Харченко, актер Малого театра, учился у Веры Николаевны Пашенной. Естественно, все разговоры о том, как они учились, как она их обучала – все это было, можно сказать, через одно рукопожатие.

У нас были совершенно потрясающие педагоги. Аркадий Борисович Немеровский, который в свое время учил Доронину, Высоцкого, и вообще был основоположником школы театрального фехтования и сценического движения. Мы были одним из его последних выпусков, и я даже ездил с ним в Осетию в качестве секретаря приемной комиссии.

И конечно, мой самый главный педагог – Владимир Сергеевич Митрохин, руководитель нашего курса. Он работал с Елизаветой Федоровной Саричевой, которая была ученицей Станиславского. Так что, можно сказать, через одно рукопожатие в общем-то причастен к великим.

– У меня мурашки по коже бегут от одних только имен, которые Вы называете. У Вас отделение актеров художественного слова. Чем эта специализация отличается от традиционного актерского мастерства?

– Нас готовили для работы на филармонических площадках – с моноспектаклями, речевыми композициями. Основное принципиальное отличие заключалось в том, что база программы подготовки была общей, но акценты смещались в сторону речи. Если у студентов, которые занимались драматическим театром, профилирующим предметом являлось актерское мастерство, и они делали спектакли, а речью занимались два раза в неделю, то у нас профилирующим предметом была речь. Мы занимались ею с утра до ночи три полных дня. Курс у нас был небольшой, всего восемь человек, и с нами работали отдельные педагоги по дикции, голосу, текстам. Потом художественный руководитель все это собирал воедино. То есть акценты были смещены в сторону речевых моментов. Что в принципе естественно, поскольку актерское образование зиждется на трех китах: актерское мастерство, сценическое движение и сценическая речь. Для нас самой главной была именно речь. Собственно, она и стала моей специальностью.

– Вы не жалеете, что не пошли в традиционный драматический театр?

– Нет, я просто счастлив, что не пошел туда. То, чем я занимаюсь, мне намного интереснее, и здесь я чувствую себя независимым: я сам себе театр. Работа артиста речевого жанра, как нас учили – а сейчас я и сам в этом убедился – больше сродни работе режиссера. Когда все персонажи у тебя словно на ниточках, и ты играешь не какой-то один образ, а много образов. В плане жизни в Америке мне это абсолютно развязывает руки, потому что я беру любой литературный материал, сам ставлю его. Мне не нужно ни каких-то особых декораций, ни режиссеров, ни партнеров: я придумал роль, отрепетировал, выхожу один на площадку. Если нужен музыкальный антураж – приглашаю исполнителей. И все – я независим. У меня в репертуаре порядка 15 спектаклей, которые я вожу по всему миру.

– В драматическом спектакле актер может «спрятаться» за декорации, получить помощь от партнеров. Вы выходите к зрителю один, и этого всего нет…

– Тем и интересна эта специальность, что ты не «спрячешься» ни за декорации, ни за партнеров, ни за свет, ни за звук. Все, что умеешь, то «на-гора» и выдаешь.

– Вы живете в Америке 25 лет. Почему решили приехать сюда?

– Я приехал в отпуск, решил попробовать найти работу, и меня тут же взяли на русскоязычное радио. Потом так все само и покатилось: работа на телевидении, концерты. Я думал, что приехал на какое-то время, а оказалось, как в фильме «Москва слезам не верит»: нет ничего более постоянного, чем что-то временное (смеется).

– В Америке драматический актер – человек небогатый, если, конечно, он не звезда. Как Вам удается удержаться наплаву?

– Во-первых, мне помогает то, что у меня есть две специальности. Я – «играющий тренер», который выступает не только как исполнитель, но и как педагог сценической речи и художественного слова. У меня очень много мастер-классов и преподавательской деятельности. А во-вторых, я понял, что неправильно ограничивать себя каким-то одним городом, поскольку рано или поздно зрительский интерес в одной точке иссякает. Поэтому восемь месяцев в году я гастролирую, у меня много городов – и европейских, и канадских, и американских, и российских. Это позволяет мне находиться наплаву, приезжать куда-то раз в год, давать большое представление и быть всегда желанным.

– Когда я думаю о судьбе рядового американского актера, почему-то вспоминаю комедию «Тутси» с Дастином Хоффманом, когда герой старался, но успех пришел к нему совершенно неожиданно в женской роли. У Вас такие повороты судьбы были?

– На любом этапе случаются такие повороты. Кстати, моя самая первая роль в народном театре была женской: я играл старуху Мухрышкину в мюзикле «Секрет по-русски» про Левшу. Это был самый поворотный момент, потому что я тогда испытал вкус славы и аплодисментов, и именно тогда понял, что нет более интересных и захватывающих эмоций, чем когда ты выходишь на сцену. Мне было 14 или 15 лет, и я с тех пор уже навсегда посвятил себя театру.

– И каково было в 14 лет играть старуху?

– С большим успехом. Я получил диплом лауреата «Театральной весны» за лучшую женскую роль сезона.

– Вы видите в своих учениках таланты, будущих звезд? Может, среди них есть будущие Качаловы, Книппер-Чеховы?

– Что из них получится со временем, никто не знает. Для того, чтобы стать Качаловым или Книппер-Чеховой, нужно посвятить театру всю жизнь. А в плане задатков, конечно, все дети, которые ходят в театральные кружки, лагеря, в театры, очень талантливы. Моя специализация – поэзия и художественное слово, и из плеяды тех детей, которые мне попадаются, я пытаюсь выявить тех, кто наиболее предрасположен к этому жанру, и работать с ними.