ЮРИЙ ГЕРИЧ: МУЗЫКА ОБЪЕДИНЯЕТ ЛЮДЕЙ

Многие знают Юрия Герича как прекрасного музыканта. Звуки рояля очаровали его в раннем детстве, когда семья только приехала в США, а затем он выступал в разных джазовых и рок-н-ролльных коллективах, где его партнером одно время был даже Джимми Хендрикс, а также играл на семейных и корпоративных торжествах. Но музыка для него всегда была чем-то большим, чем просто профессия, и этим он поделился с читателями в канун своего 81-го дня рождения.

– Юрий Андреевич, музыка для Вас – это состояние души?

– Да. У меня очень большая коллекция грампластинок и дисков. В специальном шкафу стоит музыкальное оборудование. Оно скромно выглядит, но стоит тысячи долларов. Это меня спасает, особенно сейчас, в возрасте. Я полдня слушаю музыку, и начинаю понимать те вещи, которые раньше не понимал. Сейчас уже дошел до Прокофьева и Шостаковича – нет проблем. Раньше был в восхищении от них, но многого не понимал, а теперь понимаю лучше. Музыка, как и литература – это способ быть мудрым, потому что она раскрывает душу. Поэтому какие-то вещи можно делать только через нее. И я очень сожалею, что люди это забывают. Великие гении, композиторы, которые писали столетиями – у нас все есть. А мы этого не замечаем в наш век информации и все тупеем и тупеем. Чтобы избежать этого, я слушаю музыку каждый день, особенно на пластинках.

– А сколько у Вас пластинок, и какие самые любимые?

– Шостакович, Пятая симфония. Она была написана в 1938 году. Когда ее исполняли, публика в России аплодировала 40 минут. Это было после красного террора, и он это изобразил. И люди поняли это через музыку.

У меня, в основном, пластинки русских композиторов и исполнителей, но есть и другие. Большинство записей – 1960-х годов. И отличные записи. Ко многим из них есть фотографии, информация. По интернету такого не получишь.

Моя коллекция поделена на классику, поп-музыку и джаз. А почему именно пластинки? Цифровая музыка – очень плоская, и это не замечаешь, пока не сравнишь. У меня примерно 200 компакт-дисков и столько же пластинок. Я редко слушаю диски – только для музыки, но не для звука. Если я хочу услышать звук, ставлю именно пластинку. Некоторых людей я в данном плане вразумил: они даже не знали, что такое может быть. А я им поставил пластинку, они послушали и «сошли с ума»: такой шикарный звук, словно у меня каждый день концерт прямо в моей комнате. Качество звука настолько высокое, как будто сидишь в первом или втором ряду. Может, даже лучше.

– Вы всю жизнь работали переводчиком, и музыка всегда была для Вас хобби. Почему со временем она превратилась в нечто более серьезное?

– Я бы не сказал, что она была хобби. Это вторая профессия. Я всю жизнь играл, и играл как профессионал. Просто, во-первых, работа переводчиком позволяла больше заработать, потому что музыканты, в основном, бедные. А во-вторых, она отвлекала меня от музыки: я уезжал в командировки, неделями и месяцами не мог упражняться и играть. Но заработать на музыке очень трудно. Конечно, кому-то повезло стать миллионером, а кому-то – нет. И это даже не говорит о таланте человека: просто так получилось.

– Вы родились в оккупированной фашистами Латвии, все детство скитались по Европе, жили в лагерях для перемещенных лиц, потом переехали с родителями в Америку. Как в таких условиях вообще получилось начать заниматься фортепиано, и откуда возникла любовь к музыке?

– Мне было 6 лет, мы с мамой возвращались из школы в Сан-Франциско. И вдруг я услышал звуки. Спросил у мамы, что это такое. Она объяснила, что это рояль. Мне захотелось посмотреть. Мы зашли в студию, там была женщина, которая показала мне рояль. Мы решили, что я буду заниматься у нее. Но она была американкой, и ее уроки оказались слишком простыми. И мне нашли русскую преподавательницу из Санкт-Петербурга, ее звали Вера Волтер. Когда она услышала меня, то оставила своим учеником на много лет. У нее было очень строго. Если плохо играл, била линейкой по пальцам, а когда не выучил урок – отсылала домой. Но платить-то нужно было все равно. Так что русская музыкальная школа у меня была самая серьезная.

В первый раз я выступил с концертом в 9 лет. Меня не нужно было заставлять играть: я мог упражняться по несколько часов в день.

– Обычно дети это не любят.

– Сестра это ненавидела. Ее заставляли, но она так и не выучила ничего, и не умеет играть. А у меня всегда был интерес, я просто не мог понять, как ее делают, эту музыку. Когда начал слушать симфонические вещи, не мог осознать, как композиторы это пишут, откуда это выходит, что значит? У меня всегда были вопросы, касающиеся музыки.

В старшей школе играл в группе на гитаре. А когда в 17 лет познакомился с американским джазом, вообще сошел с ума, ходил в джазовые клубы – в 1960-е годы они были очень популярны. В Сан-Франциско клубы были разделены сетками, с одной стороны, сидела молодежь до 21 года – чтобы не давать ей напитки. А с другой находилась взрослая публика. Мы, подростки, ходили туда слушать серьезных музыкантов.

– Мне всегда было интересно знать, какие музыку и песни слушали и пели в русской эмиграции первых волн? Вы ведь вряд ли могли слушать то, что звучало в Советском Союзе. А мы мало знаем те песни, которые были популярны у Вас.

– В Сан-Франциско у меня был русский друг, который познакомил меня с джазом, мы с ним ходили в клубы. Я бы не сказал, что русские тогда слушали что-то особенное. Конечно, у нас были концерты в Русском центре. Например, у меня есть программка с автографом Рихтера. Я пошел туда на его выступление, когда он приезжал к нам в 1960 году. Еще там часто выступали русские хоры – все что хочешь было. В основном, там была отечественная музыка, все слушали Чайковского, а американской музыкой не каждый увлекался. Но мы с другом слушали джаз, нам это было интересно.

Я бы не сказал, что было какое-то особенно сильное влияние, но всего понемногу: немножко литературы, немножко школы, немножко музыки, были концерты, балы, и все это вместе создавало культуру русской эмиграции.

– Первое, что мне попалось в интернете по запросу на Вашу фамилию, это незабвенная музыка Love Story. А что она значит для Вас?

– Я выпустил диск, чтобы показать, что я могу играть – и классику, и популярную, эстрадную музыку, и рок-н-ролл. Просто я люблю красивые мелодии. Love Story – красивая мелодия, и я решил ее исполнить. На этом диске есть и другие красивые мелодии.

Здесь, в Вашингтоне я редко играл классику, поскольку, в основном, выступал на семейных мероприятиях или на корпоративных вечерах, свадьбах. Люди хотели слушать популярную музыку. У меня тысячи нот в голове, я знаю наизусть, наверное, несколько тысяч мелодий.

Мое поколение в 1960-е годы очень интересовалось музыкой. Люди часами стояли в очередях за пластинками. Мы, подростки, не любили телевизоры – читали книги и слушали музыку, это была наша страсть. 

– Вы только что упомянули о выступлениях на вечеринках. Люди отдыхают, закусывают, а Вы – всего лишь наемная сила на празднике, Вам нужно работать. Какие ощущения возникали в этой связи?

– Я так привык к тому, что все болтают, вокруг шум и гам: мне даже немного неудобно, когда слишком тихо. Поэтому мне часто говорят, что я играю очень громко. Для меня это нормальное ощущение: все вокруг разговаривают, а я играю.

– Доводилось выступать на вечеринках у знаменитостей?

– В 1960-е годы я выступал в разных ансамблях. В одном из них, с поверхностной музыкой, Joey Dee and the Starlighters, с нами одно время играл Джимми Хендрикс.

Тут ведь как – повезет тебе или не повезет. Мы в юности создавали разные группы, мечтали пробиться, но так, чтобы выступать на каких-то особенных концертах – такого я не помню.

– Вашей маме недавно исполнилось 105 лет? Какую музыку Вы связываете с ней?

– Она очень любила…

– Почему «любила»? Любит.

– Да, любит. Правда, в последнее время не слушает из-за слуха. А раньше очень любила «Шехерезаду» Римского-Корсакова. Очень любила Чайковского. Кстати, я недавно поставил его пластинку «Лебединое озеро» и был удивлен, какая это шикарная музыка. Знаете, когда он ее написал, она ему сначала не понравилась. А теперь это самый знаменитый балет в мире.

Когда слушаешь Чайковского, понимаешь, что – один во всем мире, его заменить нельзя. Представляете, каково это – написать музыку для балета? Самого балета еще нет. Тебе дают сюжет, и ты должен что-то придумать, менять темпы, представлять, как будут танцевать, придумать все мелодии, что будет исполнять каждый инструмент. И это все должно быть в голове у человека! Я удивляюсь, как эти гении могли, несмотря ни на что, создавать такие вещи, которые люди никогда не забудут.

– Вы уже начали отвечать на мой следующий вопрос: а какую музыку адресовали бы себе? И почему?

– Я очень люблю Рахманинова. Для меня он – первый композитор. Вы знаете, что в 1950-е годы музыканты в Америке ненавидели его и считали, что у него дешевая легкая музыка? Он шел не в ногу со своим временем и создавал романтические произведения, когда уже были Стравинский, Шостакович, Прокофьев – в основном, авангардная музыка. А Рахманинов писал то, что хотел. Это же относится и к Чайковскому, которого Рахманинов считал самым великим композитором. А почему? Потому, что они умеют создавать оригинальные мелодии, которые люди запоминают. А это самое сложное.

Я приведу пример: Чайковский написал знаменитую мелодию в «Лебедином озере», которая состоит просто из гаммы. Никто этого не делал, а он создал. Это гений!

Я могу понять, как работают писатели. Но как работают композиторы? Какой у человека должен быть ум, когда ты пишешь музыку для оркестра из 150 инструментов, и это должно иметь смысл, все должно быть правильно. Как они это делают? Мне уже пошел девятый десяток лет, и меня это до сих пор удивляет. Я считаю, что они – самые гениальные из гениев.

И ведь заметьте: музыка – это абстрактный вид искусства, ее не существует в природе – лишь у птиц, они поют. Это только человеческое творение, и композиторы посвящают ей всю свою жизнь.  Она идет из души. А кроме того, это международный язык, который все понимают, несмотря на национальности. Можно сказать, что это небесное создание. Я не хочу сказать, что музыка – от Бога, но это разговор, который все понимают.

Недаром этот разговор мне так понравился в детстве: это была какая-то мистерия, то, что можно искать и слушать всю жизнь. Увы, сейчас молодежь не интересуется серьезной музыкой, ей нужны шоу, ритм, всякие бикини. О музыке никто не говорит. Поэтому в Америке ее больше не создают. Это обидно, ведь в 1960-е годы мы были в центре музыкального мира, все слушали американскую музыку, даже за «железным занавесом». Когда Билли Джоэл поехал в СССР, люди сходили с ума на его концертах. У меня есть запись его выступления в Ленинграде. Музыка объединяет