ТРАГЕДИЯ ХОЛОКОСТА ГЛАЗАМИ ХУДОЖНИЦЫ

«Снова слышится, время от времени,

Эта злая нацистская ложь:
«Холокост был придуман евреями.
Доказательств его не найдёшь».
И читают «историки» лекции,
Проповедуя ложь эту яро,
Будто не было вовсе Освенцима,
Терезина, и Бабьего Яра»

Эти поэтические строки Александра Городницкого направлены против отрицателей Катастрофы европейского еврейства, чьи голоса отчетливо слышны и ныне. Отповедью им служат сохранившиеся свидетельства евреев, переживших Холокост – документальные и художественные, в том числе – рисунки, сделанные бывшими узниками гетто и лагерей смерти. Одна из авторов этих работ – Галина Оломуцки (урожденная Ольшевски). Со дня ее рождения исполняется 105 лет.

На свет Галина появилась в Варшаве. Ее отец Адреш был продавцом книг и периодики. Он безвременно скончался, когда Галине было всего 5 лет. Ее мать, Маргарита-Хадасса, осталась одна с двумя детьми на руках – Галиной и ее братом – он был на 10 лет старше. Семья соблюдала еврейские традиции, но не придерживалась всех правил и предписаний, установленных иудаизмом. Галина посещала начальную школу, где преподавание велось на идиш, а затем поступила в гимназию. С самого раннего возраста у девочки проявился художественный дар, и детские воспоминания у нее связаны были, в значительной части, с творчеством: «Сколько себя помню, – рассказывала Галина, – я только и делала, что рисовала, и в этом была вся моя жизнь. Я почти никогда не интересовалась ничем другим. Я, просто обожала рисовать».

Когда грянула Вторая мировая война, Галина едва вступила в пору совершеннолетия. После оккупации польской столицы гитлеровскими войсками, ее семья находилась в восточной части Варшавского гетто. Девушка принялась создавать рисунки, отражавшие новую и страшную действительность. Разумеется, Галина тогда не задумывалась над тем, сколь ценными могут в будущем оказаться плоды ее творчества – когда начнутся судебные процессы по обвинению нацистских преступников. Но ее переполняло желание отражать все, происходящее вокруг, выражая ко всему и свое, личное отношение. «Этот процесс, – вспоминала Галина, – становился, порою, не контролируемым. Наблюдать и запечатлевать стало главной моей потребностью, самой важной для меня. Без этого я не представляла своей жизни вообще».

Что же касается того положения, в котором эта девушка и тысячи ее соплеменников оказались, будучи заключены в гетто, Галина вспоминала: «Я ни разу не задала себе вопрос: зачем я занимаюсь рисованием? И это – притом, что условия в гетто были крайне тяжелыми, и на повестку дня выдвинулась тема выживания. Я хорошо понимала, что с каждым днем все мы в гетто приближаемся к смерти, но в голове моей не укладывалось, что юная жизнь моя может оборваться. Видимо, я находилась не там, где существовала на самом деле. Творчество, в чем я смогла убедиться лично, может служить способом противодействия всем невзгодам, оружием борьбы с ними, источником веры и надежды».

Нет смысла рассказывать о жизни в гетто Варшавы. Об этом написано много со всеми отзывающимися болью в душе ужасными подробностями. Работала Галина за пределами гетто, добывая пропитание для своей семьи. Но не оставляла и творческих усилий. Бывая в квартале, где жили не евреи, она передавала свои рисунки одному из знакомых. Стало быть, не исключала того, что они могут пропасть. «Так удалось сохранить часть из моих работ», – подчеркивала Галина.

Но самое страшное было еще впереди. В мае 1943 её вместе с матерью депортировали в лагерь смерти Майданек. Мать Галины с партией новоприбывших, не разбираясь сразу же сопроводили в газовую камеру. Было еще несколько «селекционных» отправок на смерть безвинных и беззащитных жертв, после чего дошла очередь и до Галины. Спастись тогда ей помогло чудо. Как рассказывала она сама, обреченных узниц вели колонной, но в какой-то момент по пути произошла заминка, охранник отвлекся, и тогда Галине удалось отделиться от остальных, ведомых, что называется, на убой. Она примкнула к группе женщин, разносивших в это время по лагерю воду и котлы с супом. Исхудавшая, ослабевшая Галина, собрав последние силы, подхватила у одной из женщин ведро и двинулась с ними дальше, как будто, и действительно, была одной из этой бригады.

Вернувшись на нары, девушка просто легла и, закрыв лицо руками, стала думать о близкой смерти. Но ей предначертан был иной поворот судьбы. Как во сне, на пороге возникла староста барака и спросила, есть ли здесь кто-нибудь, кто умеет рисовать. Галина, будто пробудившись, отозвалась, и ей было поручено написать лозунги на стенах. Староста осталась довольна ее работой, и предложила Галине кофе и несколько кусочков хлеба. Затем ей дали новое задание: украсить стены барака, и она нарисовала яркий замысловатый узор, поднимающий настроение (если это вообще было реально в лагерных условиях), за что удостоилась одобрения от начальства. Некоторые поблажки позволили Оломуцки оставить себе немного красок, и втайне она продолжила создавать работы, основанные на том, свидетельницей чему становилась. В своих рисунках она, по преимуществу, изображала узниц, находившихся в лагере вместе с ней. Работы старательно прятала. Получая заказы от администрации лагеря, Галина обрела право на дополнительный паек. Девушка немного окрепла, но главное, во мраке забрезжил слабый луч надежды на спасение. Хотя, никаких гарантий, что она останется в живых не было, и быть не могло. Так тянулись дни и недели.

Потом Галину отправили в Освенцим-Биркенау, где она стала заключенной под номером 48652. Ее определили на текстильную фабрику, но работа у нее там не ладилась. Неизвестно, чем это бы закончилось, если бы снова девушку не выручило умение рисовать. Когда об этом ее таланте узнали немцы, то стали обращаться к ней. В качестве вознаграждения ей выдавали хлеб и сыр, что помогло не умереть от голода. Надо сказать, что и узницы лагеря, время от времени, просили, а порою просто умоляли Галину запечатлеть в портретных рисунках их и своих дочерей. Не рискуя ошибиться, можно предположить: рисунки представлялись заключенным единственным способом сохранить память о себе для родных и близких, остававшихся на свободе. Некоторые узницы при этом были убеждены, что в отличие от них, художница не погибнет, и доживет до освобождения. Они просили ее, когда это произойдет, забрать их портреты с собой. Галина признавалась, что лица многих женщин настолько сильно запечатлелись в ее памяти, что она могла создать портретные их изображения и многие годы спустя.

Некоторое время Галина была занята на принудительных работах, трудясь на предприятии, где производились боеприпасы. 18 января 1945 года девушка покинула Освенцим – в составе колонны, следовавшей «маршем смерти» в Равенсбрюк. И вновь она находилась, можно сказать, в шаге от гибели, ибо тех, кто не в силах был идти по мерзлой земле, отводили в сторону и расстреливали на месте. Галина дошла до пункта назначения – столь велика была в ней воля к жизни, а из Равенсбрюка ее с группой узниц переправили в другой лагерь – Нойштадт. 2 мая того же 1945 года заключенных этого лагеря освободили войска союзников.

В судьбе Галины открылась новая глава. Вернувшись в Варшаву, она узнала, что и ее брат был убит нацистами. И нужно было продолжать жить, хотя холодящие душу сцены из минувшего снились по ночам, и Галина осознавала, что время не лечит. Но и оставаться одной, наедине со своими воспоминаниями, было непомерно тяжело. Она вышла замуж за архитектора Болеслава Оломуцки. Позднее они переехали в Лодзь, где Галина поступила в Академию художеств. Сразу после войны, в 1945-1947 годах, художница по памяти создавала много работ, посвященных трагедии евреев Польши и всей Европы. Кроме своей художественной ценности, эти произведения имеют большое значение, как документальный материал периода Холокоста. В 1960-х годах был организован ряд выставок работ признанного уже мастера кисти – в Лондоне и Париже. «На каждой из них, – отмечала Оломуцки, – я обязательно выставляла на обозрение некоторые из портретов, созданных в лагерях смерти. Так мною выполнялось клятвенное обещание, которое было дано женщинам, слезно просившим меня об этом за колючей проволокой. Они смотрят на нас из трагического прошлого, чтобы мы не забывали о нем, и не допустили повторения той трагедии в будущем».

В какой-то момент Галина поняла, что ходить по земле, где лежат безвинно убиенные родные, выше ее сил. Добавим: подобное чувство испытывали многие польские евреи, пережившие Холокост, в пламени которого канули члены их семей. И это побудило значительную часть еврейского населения покинуть Польшу. Вот и Галина эмигрировала во Францию. Произошло это в 1957 году. Художница жила и работала в Париже, причем, довольно долго, до 1972 года, но в культурную жизнь французской столицы так полностью и не вписалась. Она решила репатриироваться в Израиль. На исторической родине своего народа Галина Оломуцки обосновалась в Холоне, встретив в следующем,1973 году, Войну Судного дня и пережив ее. А потом были и другие войны, но они не отодвинули у Галины на второй план ту войну, которая отняла у нее и родных, и ее юность.

Оломуцки продолжала рисовать до последних дней своей жизни. Настоящее и прошлое переплетались в ее творчестве, дополняясь взглядом в будущее, с мыслью о том, что народ, который перенес трагедию Холокоста, заслужил этой непомерно высокой ценой право на свободу и независимость – на возрожденной потом и кровью земле предков.

Из Холона Галина переехала в Ашкелон, где и ушла из жизни в 2007 году. Сохранившиеся работы, созданные ею во время Второй мировой войны и сразу после нее, были переданы художницей в «Музей наследия, документационный и учебный центр Холокоста и еврейского сопротивления имени Ицхака Каценельсона» – «Бейт Лохамей ха-геттаот». Стоит напомнить: это первый в мире музей Катастрофы европейского еврейства, один из немногих, где достойно отражена тема еврейского сопротивления в годы Холокоста. Другие работы Оломуцки можно увидеть в Яд ва-Шеме в Иерусалиме, а также собраниях ряда стран, включая «Музей современной истории» во Франции и музей концлагеря Освенцим. Что касается мемориального комплекса Яд ва-Шем, то в нем творческое наследие Галины Оломуцки представлено, в частности, на выставке «Искусство в годы Катастрофы», размещенной на Интернет-сайте мемориала. Содержание этой виртуальной экспозиции составили произведения, созданные двадцатью еврейскими художниками, большинство из которых погибло в нацистских лагерях смерти. «Изображая своих собратьев, – говорится в описании экспозиции, – живописцы стремились сохранить память о беспримерной трагедии для будущих поколений, сопротивляясь, тем самым, процессу дегуманизации и уничтожения, который осуществлялся немецкими нацистами. Несмотря на ужасающие условия жизни и ежедневную борьбу за выживание, художники, с высокой степенью постоянного риска, создавали свои произведения, преодолевая нехватку художественных средств и материалов для творческого труда. Они выразили силу человеческого духа – ее не смогли сломить безжалостные палачи». Это предисловие завершается цитатой из предсмертного стихотворения поэтессы, узницы Терезина, Герты Шмаль-Вольф: «Моё тело превратилось в настоящий скелет, но душа моя жива и свободна». В качестве образца творчества Галины Оломуцки, на выставке демонстрируется созданный ею рисунок: «Продавец нарукавных повязок», созданный в Варшавском гетто в 1942 году. К этой работе дается пояснение: «Одетый в лохмотья, истощённый подросток торгует повязками с «Маген Давидом», но не желтого, а синего цвета. После оккупации Польши в сентябре 1939 года нацистские власти обязали евреев носить такие повязки. Целью этого унизительного приказа было обеспечить быстрое распознавание евреев, с последующим отделением их от основного населения. Приказ действовал и после того, как евреев уже переселили в гетто. На его улицах появились тогда объявления, в которых содержалось напоминание о том, что евреи обязаны носить нарукавные повязки, с предупреждением о строгих наказаниях в случае невыполнения данного распоряжения».

Добавим: внимательного рассмотрения заслуживает каждый рисунок Галины и других авторов работ, представленных на выставке «Искусство в годы Холокоста». Сложенные вместе, произведения эти создают масштабную картину Катастрофы европейского еврейства. И она по-особенному воспринимается ныне, на фоне событий, развернувшихся на Ближнем Востоке и в ряде государств Европы.

А в завершении – еще одна цитата из стихотворения Александра Городницкого – о политиках, историках и прочих «деятелях», не признающих Катастрофы, как бесспорного факта и страшного явления действительности 20 столетия:

«Объясняется всё это просто,
И излишни ненужные прения:
Отрицание Холокоста
Означает его одобрение.
Ожидая, что вымрут свидетели,
Проявляют завидную прыть,
Этой «славной» идейки радетели,
Что мечтают его повторить».