ДРЕЙФУС – ТОЧКА ОТСЧЕТА

В Атлантическом океане у побережья Французской Гвианы лежат три островка – это Острова Спасения. Самый известный из них – это Чертов остров (или Остров Дьявола). Именно сюда 14 апреля 1895 года привезли отбывать пожизненное заключение Альфреда Дрейфуса, офицера французской армии, ложно обвиненного в шпионаже. Его имя и судьба, можно сказать, более чем известны, однако в недавно вышедшей в серии Jewish Lives биографии Дрейфуса профессор Йельского университета Морис Сэмюэлс (Alfred Dreyfus: The Man at the Center of the Affair. By Maurice Samuels / Yale University Press, New Haven and London) стремился выделить те качества в характере своего героя, в которых ему историки обычно отказывали, и место традиционных сухости и отдаленности заняли человеческая ранимость, безмерная любовь к семье, поразительная стойкость перед лицом жесточайших испытаний. И еще один ключевой момент выделяет Сэмюэлс – это еврейство Дрейфуса, и то, какую роль оно сыграло в жесточайшем политическом кризисе, потрясшем Францию во время и после процесса над ним. Параллели с захлестнувшей сегодня западный мир волной антисемитизма очевидны, и это та история, которая всегда повторяется только как трагедия и отнюдь не как фарс.

* * *

Французская Гвиана – это гильотина без крови.

Виктор Гюго

«С самого начала тюремные власти решили, что Дрейфус будет подвергнут исключительному режиму полной изоляции, внешне претендующими на предотвращение любых возможностей для побега, но по сути предназначенными для оказания максимального психологического давления. Хотя он в отличие от обычных преступников и был избавлен от принудительного физического труда, но зато его лишили и общения с людьми, благотворного для психического здоровья. Поскольку общаться со стражниками ему было запрещено, Дрейфус за свои пять лет заключения вообще не разговаривал, но при том никогда не оставался один. Когда в 1899 году его вернули во Францию для повторного суда, он почти разучился говорить».

Так как же он вообще это пережил? Что помогло ему выдержать? Самым главным было, по мнению Мориса Сэмюэлса, то, что он все это время писал.

Все листочки бумаги в блокноте, выданном ему стражниками, были пронумерованы, чтобы он, Боже упаси, не переслал кому-нибудь секретное послание. Ну и ладно. А первую же запись он сделал в своем дневнике в самый день приезда на Чертов остров.

До этого времени я придерживался религии разума, я верил в логику вещей и событий, и я верил в человеческое правосудие. Все, что казалось странным или экстравагантным, проходило в мой мозг с трудом. Увы! Какой полный крах всех моих убеждений!

Как я хотел бы дожить до дня своей реабилитации, чтобы криком прокричать о всех моих страданиях! Но доживу ли я? Как часто меня обуревают сомнения – так разбито мое сердце, так ненадежно мое здоровье.

Еще он писал письма – военным властям, президенту республики, но больше всего своей жене Люси. «Мне кажется, что когда я пишу тебе, то расстояния исчезают, что я вижу перед собой твое любимое лицо, и что какая-то часть тебя сейчас со мной». Она отвечала. «Я разделяю твои страдания, твои муки, бедный мой дорогой. Я бы отдала жизнь, чтобы тебе было легче». Оба знали, что их переписка досконально читается тюремщиками. Так пусть же они знают, какие мы. Он наставлял ее: «Нам надо быть храбрыми и полными энергии, чтобы наша честь была видна каждому без исключения такой, как она всегда была, – чистой и без единого пятнышка». Публичная безупречность – вот о чем они всегда пеклись. «Это было типично для их класса и среды, – замечает Морис Сэмюэлс, – еврейских буржуа, которые стремились интегрироваться во французскую культуру и сознавали роль, которую им надо было играть».

***

И отчего бы нам не любить Францию? Это была Франция, которая первой объявила, что она не будет принимать во внимание религиозные отличия, что она считает израэлитов своими детьми, равно как и весь французский народ. Если израэлиты сегодня наслаждаются политическими правами в большинстве других цивилизованных стран, то они обязаны этим Франции и принципам Французской революции.

Рабби Моиз Шуль, Сент-Этьен, 1886

Альфред Дрейфус и Люси Адамар поженились 20 апреля 1890 года. За день до этого его приняли в Еcole supеrieure de guerre в Париже (c 1876 по 1993 г. высшее учебное заведение французской армии), что открывало путь к дальнейшей военной карьере. Дрейфусу было тогда 30 лет, его жена была на 10 лет его младше. Семьи обоих новобрачных были выходцами из Эльзаса и очень состоятельными. При этом Адамары жили в Париже дольше Дрейфусов и были более интегрированными социально, чем они.

«Я специально использую термин интеграция, а не ассимиляция для обозначения того пути, по которому семьи, подобные Дрейфусам и Адамарам, адаптировались к французской культуре, – пишет Морис Сэмюэлс. – Они оставались евреями, даже когда посещали самые престижные французские учебные заведения, составляли словари французского языка или вступали во французскую армию. Идеология франко-иудаизма, которая оформилась в течение девятнадцатого столетия, не рассматривала процесс становления евреев французами как обнуление их еврейства. На самом деле для поколений евреев, которые интегрировались во французскую культуру за это время, офранцуживание и еврейство шли рядом».

И это, в частности, было характерно для французской армии. Военная служба была обязательной для евреев уже во время революционных и наполеоновских войн, что было следствием приобретенного ими полноценного французского гражданства. И в 19 веке многие евреи сознательно выбирали здесь военную карьеру. С 1851 по 1940 год во французской армии насчитывалось 20 евреев-генералов и сотни офицеров. Пусть жалованье и не было особенно большим, но принадлежность к военному сословию подразумевала престиж и положение в обществе. Даже если лично Дрейфусу и пришлось столкнуться с антисемитскими настроениями в начале его службы в армии, у него были все основания доверять системе, которая позволила еврею, каковым он являлся, успешно продвигаться по карьерной лестнице. Его сын Пьер рассказывал потом, что отец считал антисемитизм «облаком», висящим над страной, но «не придавал ему «слишком много значения», по крайней мере до своего ареста».

***

«Мое единственное преступление в том, что я был рожден евреем».

Альфред Дрейфус

И тем не менее именно эти слова вырвались из уст потрясенного Дрейфуса, когда 17 октября 1894 года его после ареста привезли в парижскую тюрьму Cherche-Midi. Их запомнил и сохранил в своем dossier начальник тюрьмы Фердинанд Форзинетти. Он-то, можно сказать, и спас жизнь узнику. «Я пошел взглянуть на капитана Дрейфуса. Он был в состоянии ужасной экзальтации; передо мной находился самый настоящий сумасшедший с налитыми кровью глазами, который переколотил всю мебель в камере. Мне удалось успокоить его, но не без труда. Интуитивно я чувствовал, что этот офицер невиновен».

И все же ни в одной из своих позднейших публикаций о выпавших на его долю испытаниях Дрейфус ни разу не привязал их к антисемитизму. Этот факт говорит о том, что, так же как он предпочитал не говорить открыто о своих религиозных убеждениях, то аналогичным образом он рассматривал свои мысли об антисемитизме как дело сугубо приватное.

22 декабря военный суд признал Дрейфуса виновным в шпионаже на Германию. Он был в таком шоке, что его семья и адвокат боялись, что он покончит с собой. Опять же Форзинетти установил за ним круглосуточное наблюдение, но на сей раз Дрейфус взял себя в руки. «Только ради тебя одной я сегодня сопротивляюсь, – писал он Люси, – только ради тебя одной, дорогая моя, я выдерживаю это нескончаемое мученичество».

***

Дело Дрейфуса обрушило Францию в политический кризис, потому что оно подняло фундаментальные вопросы о либеральной демократии – формы правления, которая гарантировала права личности посредством главенства закона.

Морис Сэмюэлс

«Франция всегда была головоломкой для исследователей антисемитизма, – пишет автор новой биографии Альфреда Дрейфуса. – Европейская страна, показавшая наибольшую открытость по отношению к евреям, была также той страной, в которой впервые сформировался современный антисемитизм. Но то, что кажется парадоксом, таковым не является; антисемитизм возник как реакция на эту открытость. Именно заметность евреев в самых высоких сферах публичной жизни Франции – таких как государственный аппарат республики, искусство и особенно банки – сделало их в конце 19 века мишенью и для ксенофобных националистов справа, и для определенной разновидности социалистов слева».

К началу 1880-х годов во Франции стали доминировать две конкурирующие версии прошлого и будущего. Одна была ориентирована на прогресс. Она приветствовала изменения, принесенные французской революцией, – политический, экономический и социальный либерализм. Другая была рассерженной и ностальгической. Она тосковала по старому феодальному порядку и по обществу, укорененному в религиозных ценностях. Ее поддерживали главным образом те, кого оставила позади капиталистическая модернизация: обедневшие аристократы, католические фундаменталисты, лавочники на грани банкротства и некоторые сегменты крестьянства. И так отношение к евреям стало разделительной линией между двумя Франциями. А во время дела Дрейфуса оно стало линией фронта в идеологической гражданской войне.

***

– Я обвиняю подполковника дю Пати де Клама в том, что он был дьявольским вдохновителем судебной ошибки… и затем в течение трех лет всяческими нелепейшими и преступными способами защищал свое злосчастное детище.
– Я обвиняю генерала Мерсье в том, что он… стал сообщником преступников, покрыв своим авторитетом величайшую несправедливость нашего века…

– Я обвиняю генерала де Буадефра и генерала Гонса в том, что они стали сообщниками того же преступления…

– Я обвиняю… трех экспертов, сличавших почерк… в том, что они составили лживые, злостные рапорты.
– Я обвиняю военное ведомство в том, что оно организовало, пользуясь органами печати… чудовищную кампанию, направленную к тому, чтобы вести общественное мнение по ложному следу и покрыть свои грехи.
– Я обвиняю первый военный суд в том, что он нарушил закон, вынося обвинение на основании не представленного суду документа…

Эмиль Золя. Я обвиняю, 13 января 1898 года (перевод взят из интернета)

Статья известнейшего писателя, опубликованная газетой «Орор», вызвала невиданный во Франции взрыв антисемитизма. Размах юдофобских манифестаций и беспорядков шокирует: на протяжении нескольких месяцев погромы, – которые Морис Сэмюэлс уподобляет российским, разве что с меньшим количеством жертв, – произошли в 69 городах Франции, причем даже в тех, где евреев вообще не было. «Смерть евреям! Да здравствует армия!» – эти лозунги скандировались тысячами митингующих от Парижа до Алжира. Именно в последнем было и больше всего насилия, в течение всего 1898 года там не проходило и дня без сообщений о нападениях на евреев и уничтожения их собственности, хотя и аресты погромщиков тоже имели место.

В течение двух следующих лет во французском обществе сформировался раскол. Возьмем, к примеру, творческую среду. Многие значительные писатели были дрейфусарами: сам Золя, Анатоль Франс, Марсель Пруст. Но и противная сторона не имела недостатка в звездах: Поль Валери, Леон Доде, Жюль Верн. А взять импрессионистов! Вот дрейфусары – Клод Моне, Камиль Писсарро, Поль Синьяк. А вот антидрейфусары – Поль Сезанн, Огюст Роден, Пьер-Огюст Ренуар, Эдгар Дега. Уже очень большому количеству людей было ясно, что обвинение против Дрейфуса шито белыми нитками, практически все подлоги и натяжки выявлены, найден истинный изменник, майор Эстергази. Но нет, народ не хотел ничего слышать: всему виной – евреи, «Франция для французов».

***

После пяти лет мученичества я возвращаюсь, чтобы найти справедливость.

Альфред Дрейфус

В августе 1897 года тюремное начальство устроило Дрейфусу «новоселье» – переместило его в специально выстроенный домишко на противоположном конце острова. Внутри он был разделен железной решеткой: с одной стороны находился узник, с другой – неустанно наблюдавшие за ним стражники. Дрейфус все время болел, его терзала лихорадка, тело было покрыто язвами от укусов насекомых, и власти стали задумываться, что с ним делать, если он умрет. Были запрошены и получены все необходимые материалы, чтобы забальзамировать его для доставки во Францию. В соответствующей инструкции указывалось: «Для того, чтобы лицо осталось совершенно нетронутым, мозг следует сохранить в черепе».

Как мы знаем, Дрейфус не был человеком религиозным, однако, доведенный до глубин отчаяния, он, по словам автора книги о нем, стал искать помощи высших сил. «Одной ночью 1897 года, прикованный кандалами к своей кровати, с паразитами, ползающими по его голове и телу, он воззвал к тому, что именует “путеводной звездой,” и услышал внутренний голос, сказавший: “Сегодня, еще меньше, чем когда-либо, есть ли у тебя право покидать свой пост? Какие бы пытки к тебе не применяли, ты должен идти, пока они не бросят тебя в могилу; ты не должен сгибаться перед своими палачами, пока у тебя есть хотя бы малейшие силы”». И он поклялся держаться и далее, а Люси написал: «Вопрос не только в моей жизни, это вопрос моей чести».

Отметим, что все это время Дрейфус оставался в полном неведении о том, что происходило во Франции, пока он был в заключении на Чертовом острове. Письма Люси подвергались жесточайшей цензуре, и вся политическая информация из них, как правило, вымарывалась. Только в ноябре 1898 года он получил ее письмо, извещающее, что его прошение о пересмотре приговора принято. И вот 5 июня 1899 года в 12:30 пополудни старший охранник вручил Дрейфусу официальное послание, объявляющее, что его приговор отменен. «Сим указом капитан Дрейфус депортации более не подлежит». Он был восстановлен в звании, и ему разрешалось вновь носить военную форму. Его ожидали возвращение во Францию и новый военный суд в городе Ренне. «Моя радость была громадна, невыразима, – писал он в своих мемуарах “Пять лет моей жизни”. – После указа суда я поверил, что конец уже виден, что оставалась лишь простая формальность».

***

Я обвиняю второй военный суд [в Ренне] в том, что он, подчиняясь дисциплине, покрыл это беззаконие и совершил, в свою очередь, юридическое преступление, оправдывая заведомо виновного…

Эмиль Золя. Я обвиняю, 13 января 1898 года (перевод взят из интернета)

Далее следует отрывок из рассказа Шолом Алейхема «Дрейфус в Касриловке». Пер. И. Гуревича:

Когда наступил последний день суда, Касриловку трясло как в лихорадке. Люди были не прочь уснуть на целые сутки и проснуться только тогда, когда Дрейфус, даст бог, будет уже на свободе. Но, словно назло, никто из них в ту ночь глаз не мог сомкнуть, ворочались с боку на бок, воевали с клопами и с нетерпением ждали утра.

Как только рассвело, все отправились на почту. Почта была еще закрыта, даже ворота были на замке. Народ понемногу собирался возле почты и вскоре запрудил всю улицу. Евреи расхаживали взад и вперед, зевали, потягивались, крутили пейсы и тихо напевали псалмы.

Когда сторож Ерема открыл ворота, евреи все разом ринулись в них. Ерему это взорвало, и, чтобы показать, что здесь его власть, он напустился на касриловцев и с позором, простите, выгнал вон на улицу. Там они дожидались Зейдла до тех пор, пока, наконец, не дождались. И, когда Зейдл получил газету и прочитал им о вынесенном Дрейфусу «мудром» приговоре, поднялся крик, вопль до неба! И был этот крик обращен не против судей, которые судили неправедно, не против генералов, которые присягали ложно, не против «франц-усиков», которые так некрасиво себя показали, – нет! Крик был обращен против Зейдла.

– Не может быть! – кричала Касриловка в один голос. – Немыслимо, чтобы на свете был такой суд! Земля и небо поклялись, что правда должна всплыть, как масло на воде. Что ты нам рассказываешь сказки?

– Ослы! – кричал в ответ Зейдл из последних сил и тыкал им газету прямо в лицо. – Нате, смотрите, что написано в газете.

– Газета-мазета! – кричала Касриловка. – А если ты с утра до ночи будешь прыгать до неба, – мы тебе разве поверим? Это же нечто такое, чего не может быть! Не может быть! Не может быть! Не может быть!

А на самом-то деле – кто оказался прав?..

***

Подполковник Альфред Дрейфус, офицер ордена Почетного легиона

Надпись на надгробии могилы

Он стал подполковником только в 1917 году, когда начал принимать участие в боях, причем вместе со своим сыном Пьером. В армию же вернулся в 1914 году в качестве артиллерийского офицера сразу после начала Первой мировой войны и служил в укрепрайоне к северу от Парижа. Кто бы мог подумать! Ему было уже 55 лет, и служба была далеко позади. После его полного и безусловного оправдания и награждения орденом Почетного легиона в 1906 году тогдашний министр обороны представил Дрейфуса к присвоению ему звания майора. Так и было сделано, но сам Дрейфус считал, что это несправедливо – ведь за проведенное им в ссылке время его сверстники уже поднялись куда выше. Он попробовал оспорить это решение, но получил отказ, и в итоге 26 июня 1907 года подал в отставку. В последовавшие годы он занимал себя писанием мемуаров, чтением, сотрудничеством с научными журналами. Он уделял также большое внимание тому, чтобы его дети получили хорошее образование. В свою очередь его жена Люси взяла на себя ознакомление их с еврейским наследием – она читала с ними Тору, водила в синагогу на праздники и на йорцайт почивших членов семьи. Дрейфус всему этому отнюдь не противился. Хотя сам он, как уже говорилось, верующим не был, но, по собственным словам: «К тем, кто верит, отношусь с симпатией – я знаю о моральной красоте веры».

Он скончался 12 июля 1935 года от последствий операции простаты. На его похоронах были только члены семьи и главный раввин Парижа, прочитавший кадиш и посетовавший, что страна, по всей видимости, забыла о его героизме. Однако непритязательность церемонии, замечает Морис Сэмюэлс, «отразила скромность человека, погруженного в свой внутренний мир и публичность жизни которого шла вразрез с его желаниями и склонностями».

***

Нам, евреям, нечего ожидать от «этой» цивилизованной Европы. Антисемитизм вырос больше, чем мог себе представить самый худший пессимист среди нас. Так называемые умеренные партии увязли в антисемитизме. И в их глазах мы тоже инородцы, только инородцы. Наше отечество где-то в другом месте. Наша настоящая родина все еще ждет нас.

Die Welt, Вена, 29 декабря, 1897

Принято считать, что именно антисемитская вакханалия во время дела Дрейфуса привела Теодора Герцля к мысли о необходимости еврейского государства. И сам он писал в одной статье 1899 года, что «сионистом меня сделал процесс Дрейфуса». Когда он услышал вопли толпы «Смерть евреям!» у Еcole Militaire, где происходила процедура разжалования обвиненного, то подумал, что раз такое может случиться даже в просвещенной Франции, это значит, что евреи обретут безопасность, только если у них будет своя родина. Сейчас ученые отмечают, правда, что Герцль допустил некоторую натяжку – его тогдашний репортаж в австрийской Neue Freie Presse не содержит упоминания об антисемитизме, и, он, судя по всему, даже не подозревал тогда, что Дрейфуса оговорили. Зато чисто художественно увязка прорывной идеи с трагическим событием смотрелась куда более эффектно. Но, как бы то ни было, дело Дрейфуса несомненно сыграло трансформационную роль в развитии сионистского движения.

Но неужели оно не повлияло на тех оппонентов сионизма, кого Морис Сэмюэлс именует интеграционистами, которые «верили, что евреи должны интегрироваться в страны своего рождения, но все равно оставаться евреями»? «С одной стороны, – продолжает Сэмюэлс, – интегрированные евреи рассматривали несправедливость, учиненную в отношении Дрейфуса, как нарушение принципа эмансипации, который гарантировал евреям равенство перед законом. Они чувствовали нависшую над всеми ними угрозу и были готовы бороться с ней. С другой стороны, однако, они опасались того, что переоценивание этой угрозы было чревато подрывом доверия к самому пути интеграции и таким образом поощряло сионистское движение». Короче говоря, противостоять сионизму было для них не менее, если не более важно, – так оно и продолжалось до Холокоста.

Еще одной важной идеологической концепцией, стремившейся ответить на «еврейский вопрос», был социализм, провозглашавший классовую солидарность трудящихся панацеей от этнорелигиозных преследований. Как это проявилось на примере дела Дрейфуса? Часть французских социалистов во главе с Жюлем Гедом вообще расценила его как внутрибуржуазный конфликт, и никакого интереса к нему у рабочего класса нет и быть не может. Но другой их лидер, Жан Жорес, с этим не согласился, стал одним из самых выдающихся дрейфусаров и в немалой степени содействовал присоединению этого движения к борьбе с антисемитизмом во Франции.

Странным образом все сторонники трех главных еврейских политических идеологий – сионисты, интеграционисты и социалисты – нашли в деле Дрейфуса подтверждение своим ответам на «еврейский вопрос», и это при том, что их ответы были диаметрально противоположными. Заметим, что евреи-ультраортодоксы, не признававшие ни сионизма, ни социализма, солидаризировались с интеграционистами, вплоть до того, что вообще сочли необходимым держаться вне политики. Спасло их это? Ответ известен.

«Евреи рубежа веков, – говорит Морис Сэмюэлс, – могли не соглашаться почти ни в чем, имеющем отношение к еврейской жизни, – от того, как надо молиться, до того, а нужно ли еврейское государство, – но если речь заходила об общей для всех беде, они были вместе – и когда читали о страданиях узника Чертова острова, и когда радовались награждению оправданного еврейского офицера орденом Почетного легиона». И в этом была уникальность дела Дрейфуса – в мире вдруг прорезалась единая еврейская нация. Где это единство сегодня – другой вопрос.

НАША СПРАВКА:

Промотав наследство и деньги жены, майор французской армии Мари Шарль Фердинанд Вальсен Эстергази пытался восстановить свое состояние в игорных домах и на фондовой бирже. Зажатый со всех сторон кредиторами, он прибегает к чрезвычайным мерам: сочинял ложные письма, угрожал убить себя и своих детей. Через Зэдока Кана, главного раввина Франции, Эстергази обратился за помощью к Ротшильду, и получил её в июне 1894 года. Но видно вскоре он профукал и эти деньги.

20 июля 1894 года Эстергази прибыл в кабинет германского военного атташе в Париже подполковника Максимилиана фон Шварцкоппена под предлогом получения визы.

Ссылаясь на острую нужду в деньгах, Эстергази предложил фон Шварцкоппену подробные сведения о французском мобилизационном плане. Если проверка предоставленной им информации закончится успешно, он будет готов, начиная с 15 августа, негласно передавать немцам сведения, например, план передислокации французской артиллерии, описание пушки калибра 120 мм образца 1890 года, проект справочника по полевой артиллерии и сведения о намерении начать военную кампанию на Мадагаскаре.

Когда преступления Эстергази вскрылись, в них обвинили еврея. Благо Дрейфус, как и полковник фон Шварцкоппен, был родом из Эльзаса.

До сих пор антисемиты не сдаются, доказывают, что майор Эстергази – патриот Франции, был двойным агентом, и работал на французскую контрразведку. В своё время за предателя Эстергази заступался российский военный атташе, что позволяет предположить, что за деньги он мог шпионить и на Россию.