ОТЕЦ И ДОЧЬ

Как известно, люди любят читать книги и смотреть фильмы о разведчиках. Многим из наших читателей наверняка памятен фильм «Семнадцать мгновений весны», а в нем – пронзительная сцена встречи Штирлица с женой в ресторане – когда им дали друг на друга немного посмотреть. Но что на самом деле происходит в семьях разведчиков? Как живется их женам и детям в то время, когда они находятся на задании? Об этом я решил поговорить с Лиорой Рижской, отец которой в свое время служил в «Моссаде» и принимал участие в операциях, имена участников которых до сих пор тщательно засекречены.

– Лиора, когда вы узнали, что ваш отец работает в «Моссаде»?

– Это произошло уже после окончания школы, вскоре после выпускного бала. Отец к тому времени уже был на пенсии, начал заниматься бизнесом, а свое прошлое не только не афишировал, но и тщательно скрывал. Он тогда сказал, что просит меня не говорить об этом посторонним людям, и решил рассказать правду, поняв, что я уже взрослая и умею хранить тайны. Хотя, если честно, какая это была тайна?! Так, секрет Полишинеля!

– Что вы имеете в виду?

– То, что где именно работает отец, я начала догадываться еще подростком. Конечно, слово «Моссад» в доме никогда не звучало – говорилось, что «папа на службе» и что эта служба очень важна для Израиля. Причем «на службе» он был постоянно, иногда пропадал из дома на месяцы, так что мы росли практически без отца. В сущности, мы виделись и общались с ним только один месяц в году – летом, когда он брал отпуск. У нашей мамы это был второй брак: ее первый муж погиб во время выполнения боевого задания, а папа был его товарищем. И однажды я услышала, как она говорит подруге по телефону: «Ицхак оставил меня вдовой, а Миха (это мой папа), по сути, сделал «агуной»», – в смысле, вдовой при живом муже. Но время от времени отец возвращался домой и привозил нам подарки из самых разных стран, в том числе из Египта или Марокко. Я стала обращать внимание на происхождение подарков уже в подростковом возрасте, незадолго до выхода отца на пенсию. Ну а потом начала увязывать появляющиеся в газете сообщения об операциях «Моссада» или с различными загадочными инцидентами в арабских странах и Европе с этими его командировками, и так, в общем-то, и догадалась, где именно работает отец. Однажды он привез мне в подарок очень красивое платье, сделанное в какой-то арабской стране – надписи на английском на его бирке не было. Я осмелилась за столом спросить его, где он был, и отец ответил: «В Африке!». Так как Египет и Тунис тоже в Африке, то он сказал правду.

– Мне сказали, что ваше детство прошло во Франции…

– Да, так оно и есть. Когда мне было 4 года, нашу семью поселили в Париже. В то время в этом городе было довольно много сотрудников наших спецслужб, но их намеренно селили в разных районах города, а их женам и детям было велено как можно реже появляться на улицах. Поэтому мы с мамой и братом (младшая сестра родилась позже) целыми днями сидели дома, читали книги и играли в настольные игры. Когда мне исполнилось шесть, меня отдали в еврейскую школу в Париже. Но меня учили, что я не должна ничего рассказывать о себе и своей семье учителям и одноклассникам, мне нельзя ходить к ним в гости и, само собой, приглашать в гости к нам. Так что в школе я почти ни с кем не общалась, а после часа дня снова оказывалась в четырех стенах нашей парижской квартиры. Затем вдруг матери сказали, что над нашей семьей нависла какая-то страшная угроза, ей нужно в течение нескольких часов собрать все вещи и ждать, когда за нами придет машина. Вы понимаете, какие это нервы, когда вам говорят, что у вас есть всего пара часов на сборы?! Вскоре мы с мамой оказались в Бельгии. Там меня отдали почему-то уже не в еврейскую, а обычную школу, где девочка, сидевшая со мной за одной партой, начала меня травить. Не знаю, была ли она патологической антисемиткой или просто психопаткой, но я до сих пор вспоминаю те дни с содроганием. Когда мне было 11 лет, мы, наконец, вернулись в Израиль, и, хотя папа продолжал отсутствовать месяцами, жизнь понемногу начала налаживаться. У меня, а также у сестры и брата впервые в жизни появились друзья, круг общения, которого все эти годы так не хватало. Но отца нам по-прежнему недоставало, и сказать, что у нас с отцом были такие же близкие отношения, как у других наших сверстников, я не могу.

– Но потом они, наверное, наладились…

– Сложный вопрос. Когда отец вышел на пенсию, и у него появилось на нас время, мне было 16, а брату – 18. Мы уже не были детьми, начинали самостоятельную жизнь и привыкли обходиться без отца. Поэтому вот той близости, о которой я говорила, так и не произошло. То, что чувствовала наша мать, я уже сказала. Может быть, поэтому в итоге у него оказались самые близкие отношения с нашей младшей сестрой.

Но я ни в коем случае не хочу, чтобы вы подумали, будто я не любила отца или даже чувствовала по отношению к нему какую-то враждебность. Наоборот: мы все его боготворили! Именно потому, что мы крайне редко, в отличие от наших сверстников, его видели, образ отца у нас был окружен едва ли не ореолом святости. Мы знали, что наш папа – герой, что он «на важной службе» для государства и все такое, а потому его мнение для нас очень много значило. Долгое время допустить, что отец в чем-то может ошибаться, для нас было просто невозможно.

То, что папа в жизни ошибался, и довольно часто, лично мне стало ясно уже когда я закончила службу в армии, то есть была вполне взрослой. Сейчас я хочу сказать лишь одно: зихроно ле-враха, светлая ему память. Он оказался замечательным дедом для всех своих внуков, словно попытался через них компенсировать то, что не додал нам как отец. Вместе с тем хочу добавить, что эта работа, безусловно, сказалась на его психике. После выхода на пенсию были у него и нервные срывы, и затяжные периоды депрессии. В итоге именно после того, как дети разъехались, и они стали жить одни, мама решила с ним развестись, и осуждать ее за это решение я не могу. Больше того: прекрасно ее понимаю.

– Вы сказали, что ваш отец стоял за многими операциями «Моссада», но его имя еще долго будет засекречено, как и причастность Израиля к этим операциям. Вас это никак не задевает? Не кажется несправедливым по отношению к отцу?

– Он сам выбрал такую судьбу. Его это никак не задевало. Скорее, наоборот – он как раз этой причастностью к государственным тайнам высшего уровня гордился. Так почему это должно задевать меня?

* * *

Мало кто знает, но у «Моссада» и ШАБАКа есть свой постоянный штат психологов, работающих с сотрудниками этих спецслужб. Причем работа эта начинается уже на стадии их отбора, где особое внимание уделяется их психологической устойчивости и умению держать язык за зубами. Кстати, именно последнее – сохранять тайну о том, где именно ты работаешь и чем занимаешься, от самых близких людей, включая жену, детей и родителей; ограничение в возможности расслабиться и хотя бы иногда откровенно поговорить, и оказалось самой тяжелой частью в работе разведчика.

В последние годы психологи спецслужб решили сделать в этом плане некоторые послабления. Например, разведчикам сегодня разрешаются делиться с женами некоторыми подробностями тех заданий, которые они выполняли, но, разумеется, что именно разрешено рассказать, тщательно с ними согласовывается. Также недавно было разрешено проводить корпоративные вечеринки для сотрудников спецслужб так, что в них могут принимать участие сотрудники и других, менее секретных отделов. Это позволяет расширить круг общения тех, чья работа должна оставаться в строгом секрете, немного высвободить их подлинную личность, которую многие зачастую вынуждены то и дело скрывать. Психологи надеются, что эти и другие меры помогут если не предупредить, то снизить риск возникновения неврозов и психопатии, которыми, увы, часто страдают после выхода на пенсию «бойцы невидимого фронта».

Так что не завидуйте разведчикам, господа. Не такая уж это и романтическая работа.