МНОГОЛИКАЯ, МНОГОГОЛОСАЯ, МНОГОРУКАЯ

Памяти Ларисы Герштейн

«9 декабря, в возрасте 72 лет скоропостижно умерла Лариса Герштейн – певица и радиоведущая, бывший вице-мэр Иерусалима.

Лариса Герштейн родилась 20 августа 1951 года в Киргизии (СССР). Ее отец, кинооператор и режиссер Иосиф (Юз) Герштейн, был родом из Киева, работал на Фрунзенской киностудии. Семья матери была сослана в Киргизию в 1940 году из Западной Украины. В 1961 году семья переехала в Ленинград. Лариса окончила химический факультет Ленинградского педагогического института.

В 1975 году репатриировалась в Израиль вместе с родителями. Некоторое время работала в Хайфском Технионе.

В 1990 году вышла замуж за Эдуарда Кузнецова, которого в СССР сначала приговорили к смертной казни за попытку угона самолета, а потом через 9 лет выпустили из тюрьмы. Работала вместе с мужем на радиостанции “Свобода”.

С 1993 по 2003 год была заместителем мэра Иерусалима.

Лариса была известна как певица, исполнявшая песни на разных языках – русском, иврите, идиш, ладино, английском, испанском, цыганском. Регулярно выступала с концертами. Была основателем Фонда Окуджавы в Израиле и председателем Комитета в защиту демократии и прав человека.

Жила вместе с мужем в поселке Моца Илит, около Иерусалима».

Вот такое, очень официальное и сухое сообщение я прочитал субботним утром 9 декабря на одном из израильских новостных сайтов. За несколько дней до этого Лариса Герштейн не вышла в теле-радио эфир еженедельной программы “Полный шалом”, которую она вела в течение многих лет с Виктором Топаллером, а после его смерти с… с кем-то.

Я не был ни другом Ларисы, ни приятелем, ни даже хорошим знакомым. А познакомился с ней, по-моему, в конце 1970-х, кажется, на совместном концерте с моим другом Павлом Берлиным. Потом время от времени где-то с ней встречался, иногда целенаправленно.

Но предложение редакции “Каскада” написать о ней вызвало во мне массу воспоминаний и ассоциаций, и я согласился. И знаете, как иногда бывает: ты уже всё обдумал, распланировал, когда, что и в каком порядке писать, а пальцы самостоятельно выводят на клавишах компьютера нечто совершенно другое. И ничего ты с этим поделать не можешь. Я понимаю, что не всё может оказаться интересным читателю, возможно, не всё даже к месту и поэтому нисколько не обижусь на тех, кто не захочет читать всё. Наоборот, рекомендую прямо с этого места перейти к концу.

С Эдуардом Кузнецовым я познакомился в 1982 г. Он тогда был мужем Сильвии Залмансон, тоже участницей “самолетного дела”. Она получила 10 лет, отсидела 4, уехала в Израиль, где возглавила кампанию “Let my people go!” за освобождение своего мужа и его “подельников”. Он приехал в Израиль в 1979 и жил вместе с ней как раз напротив моего дома в Ришон-леЦионе.

В 1982 году Кузнецов возглавил (вместе с Георгом Морделем, издателем и редактором журнала на русском языке “Круг”) первый в истории Израиля список русскоязычных эмигрантов «Самех» на выборах в Кнессет. Меня пригласили на “хуг байт – домашнее предвыборное собрание” сторонников Кузнецова и его сотоварищей. Тогда попытка “русских” не увенчалась успехом.

Кузнецов и Герштейн познакомились в 1980-м на приеме у тогдашнего президента Израиля Ицхака Навона по случаю 10-й годовщины начала алии из СССР. (У Навона, между прочим, была “русская” жена – красавица Офира, совсем молодой ушедшая из жизни. Её именем был назван город, который израильтяне построили в Синае, на месте захваченного Шарм-а-Шейха). Завязался бурный роман, но поженились они только в 1990.

В эти дни о Ларисе Герштейн написали многие и многое (И меня вот бес – “Каскад” попутал). Тем более, оказалось интересным, что говорила сама Лариса. Вообще-то, за свою жизнь она многое о себе сказала, но в последний раз это случилось в июне этого года в интервью Элле Митиной, опубликованном в журнале “Алеф”. Тут напомним, кто такая Элла Митина.

Элла Иосифовна Митина родилась в Фергане. В 1978 г. окончила Ташкентскую консерваторию, а затем аспирантуру Ленинградского института театра, музыки и кинематографии. Кандидат искусствоведения, журналист, автор телепрограмм и сценарист документальных фильмов. Элла живет сегодня в Нетании (Израиль).

Между прочим, в доме, где мы живём, есть комната для гостей. За более, чем 20 лет ею воспользовались многие интересные и известные личности, но первой из известных там спала Элла Митина!

Осмелюсь позволить себе привести фрагменты из этого интервью Эллы Митиной – Лариса Герштейн сама о себе:

«– Лариса, как вполне благополучной девушке из интеллигентной еврейской семьи пришло в голову в начале 1970-х репатриироваться в Израиль? Вы уже вели какую-то еврейскую деятельность?

– Да, я была очень вовлечена в эту жизнь. Еврейские мальчики и девочки ходили в подпольные кружки по еврейской истории. Учили иврит по книжечке «Элеф милим – 1000 слов», читали «Эксодус»… У меня вся комната в Ленинграде была увешана фотографиями еврейских бойцов. Тогда появлялось множество публикаций об израильской военщине. Я повесила у нас в Дачном на стену одну такую фотографию. «Мой» боец был очень красивый, настоящий Грегори Пек. И «самолетный» процесс произвел на меня грандиозное впечатление. Появился шанс уехать… Так я вышла замуж за одного парня из этого круга и уехала с ним и маленькой дочкой в Израиль.

– Как начиналась ваша жизнь в Израиле? Трудно было?

– Конечно, не просто. Но тогда, в 1970-е годы, в стране был другой общественный климат. Нас все любили. Селили в Центры абсорбции. Кормили четыре раза в день. Учили ивриту… Какое это было чудесное время!

– С чего началась Ваша любовь к Израилю? Вы ведь жили в Советском Союзе, и Израиль от вас был очень далеко! Во всех смыслах.

– Я ведь всегда была абсолютная еврейка. Я много ездила и в Европу, и в Америке выступала. И иногда добросердечные люди, без всякой подковырки, говорили мне: «Приезжайте к нам, вас здесь так любят! Зачем вам Израиль?» Он мне затем, что здесь я цельный человек. Я никому ничем не обязана. Это не Европа, где я незваный гость. Здесь я не эмигрантка, я местная. Это мое место со всеми его невероятными недостатками. Мы народ истерический, психопатический. У нас это интегральная часть национального характера. Деться от этого некуда, и я не собираюсь куда-то деваться. Это как еврейские анекдоты. Некоторым евреям они кажутся антисемитскими. А мне нравятся! Мне жутко смешны наши недостатки, хотя меня они бесят, но это мое, это мои недостатки.

– А с чего в Израиле началась Ваша карьера певицы?

– Не поверите – это была чистая алчность. Мне очень хотелось немного заработать. Денег не было совсем. А у меня была мечта – купить хот-дог. Нам давали в месяц сто десять лир, а хот-дог стоил десять – очень много! Тогда найти какую-то чёрную работу, типа уборки, было невозможно. Через полгода пребывания в Израиле у меня появилась подработка в семье, которая была в стране уже года три. Я была бэбиситтером и иногда сидела с их довольно взрослой девочкой. Девочка, кстати, когда выросла, стала нашим послом в России. И я пела романсы ее отца, Юрия Эдельштейна, которого уже нет с нами. Юрий Эдельштейн был очень талантливый инженер-кораблестроитель. Он был одержим музыкой и, не зная нот, сочинял романсы. И я тоже не знала нот и со слуха учила все, что он мне напевал. Кстати, я до сих пор все учу со слуха. И со слуха, с голоса, спою вам все, что угодно…

Так вот. Пришла ко мне наша соцработница, Шушана Фишер, и говорит: «Рядом есть клуб пенсионеров. Ты все время бренчишь на гитаре. Иди туда, спой что-нибудь. Сто лир дадут!» А у меня на иврите в репертуаре было всего две песни. Одну я выучила еще в Ленинграде. Это «Гэвэйну шалом алейхем». Второй была «Гинэ ма тов уманаим» («Как хорошо и приятно быть вместе»). Музыке я не училась. У меня брат учился, и я видела, как моя мама часами стояла с указкой возле него. В восемь лет я сломала руку – и всё, привет. Как говорится, Бог уберег. На гитаре выучилась играть сама. И вот в этот клуб я не шла, а бежала. Это ж сто лир! Мама дорогая! Бегу и думаю, что я из песни «Шалом алейхем» знаю только два куплета. Несолидно. И тут же придумала третий – «Шана хазот би Ерушалаим», то есть в этом году в Иерусалиме. А в третьем куплете я просто повторила первый. Так получилась достойная по продолжительности песня.

Потом Шушана мне ещё один концерт устроила. Это была изумительная женщина. Она приходила в общежитие, где мы жили, и каждому говорила: «Ты такой талантливый, такой красивый! Ты всего добьёшься в этой стране, ты даже не представляешь, чего ты добьешься!» Она дожила почти до ста лет. И когда я стала работать с новыми репатриантами, я тоже говорила им: «Вы такой способный, Вы явно можете и то, и это. Идите учиться на электрика, бухгалтера и у вас получится!»

– Уроки Шушаны Фишер помогли Вам впоследствии в вашей общественной деятельности?

– Конечно. Я и сегодня дико сочувствую людям, приехавшим в страну. Это чисто психиатрический слом. Если ты еще совсем молодой, то это не так мучительно. А если тебе надо сжигать мосты вокруг себя? Мы-то ехали навсегда, думая, что никого из родных не увидим больше. Сегодняшним намного легче – остаётся какой-то тыл, друзья, родные, возможность подработать на прежнем месте. У меня огромное сочувствие к этим людям. Кстати, интересно, что среди репатриантов в 1970-е было очень много идейных людей: мы приехали строить страну, и у нас не было амбиций. У меня тоже не было амбиций. Я не собиралась становиться знаменитой певицей.

– Но все-таки стали ею. Так все началось с того концерта в клубе пенсионеров?

– Нет, мои выступления начались самым анекдотическим образом. В наше общежитие заселился гитарист, абсолютный профи, окончивший Московскую консерваторию. Тогда, в середине семидесятых всех деятелей культуры дважды в год собирали в музее Тель-Авива, где сидела межведомственная комиссия и решала куда пристроить всех приехавших скрипачей, пианистов и баянистов. И вот гитарист Юра получил приглашение на прослушивание. Помню, было уже 10 вечера, он постучал ко мне в комнату и спросил: «Можешь выучить какую-нибудь песенку и поехать со мной?» Я поинтересовалась, зачем я ему понадобилась, а он ответил: «Как ты не понимаешь? Мне кусок хлеба нужен. Если я начну играть классическую музыку, то они через десять минут захлопают и скажут: «Вы получите письмо». Что означает, скорее всего, отказ. А я покажу, что у меня есть певица. Значит, я умею аккомпанировать. Не могу же я давать один концерт в год». Гитарист принес мне несколько пластинок знаменитой Хавы Альберштейн. Я послушала и со слуха, русскими буквами записала и выучила её песенку «Сольвейг». Мы приехали на прослушивание – там уже человек 200 у дверей топталось. Мой гитарист начал играть концерт Сарасате, но минут через десять усталая комиссия захлопала и сказала ожидаемую фразу: «Спасибо, мы вам напишем». Но Юра им говорит: «Подождите, у меня есть замерет». Так впервые меня назвали замерет – то есть, певица. Я вышла на сцену и запела. Пою первый куплет, второй. А комиссия не хлопает, не прерывает. Я ещё раз спела и говорю: «аколь», то есть «все». Они интересуются: «А ещё что-нибудь есть?» «Есть, – говорю, – «Эвейну шалом алейхем». После второй песни у меня трагически кончается репертуар. А комиссия не успокаивается: «Ну хоть что-нибудь ещё»… В общем, через два дня я получила письмо, в котором меня извещали, что я «назначена» певицей, что у меня такого-то числа первая репетиция с режиссером и учителем фонетики иврита, и что первый концерт состоится через 8 дней, причём петь я должна по-испански. Потому что в 1975 году в Израиль из Испании приехала некая танцовщица фламенко. А на концертах фламенко существует традиция – между танцевальными номерами исполнять испанские песни. Вот я и должна была их петь. Но что делать?

У меня была приятельница из Аргентины, и она принесла кипу пластинок. Мы с ней выбрали те, которые я смогу запомнить. Вы представляете? За 8 дней выучить 11 испанских романсов! Это мог сделать только человек, абсолютно не понимающий ни профессии, ни уровня ответственности, ну, просто ничего! И я вышла на сцену “Цавты” – самого знаменитого зала Тель-Авива. Сижу в углу сцены и пою по-испански. Причём, самая первая песня была на стихи выдающегося испанского поэта Бласа де Отеро. Это был стих, написанный к пятисотлетию изгнания евреев из Испании. Можно сказать, что провидение послало эту песенку, страшную, на самом деле: «Я не брат тебе, Авель». О том, что сделала Испания с евреями…

– Кстати, простите, что забегаю вперед, но мне известно, что через тридцать лет после этого события, где-то 2013 году, у вас с писательницей Диной Рубиной была совместная программа «Танцует в Севилье Кармен», посвященная истории и изгнанию испанских евреев. Программа имела в Израиле очень большой успех. Дина читала отрывки из своей «Воскресной мессы в Толедо», а Вы пели испанские и еврейские песни. То есть ваша «испанская» тема началась уже тогда, в середине семидесятых?

– Нет, она просто пригодилась. Я, конечно, к этому спектаклю ещё что-то подучила, но к этому времени я уже свободно понимала испанский, даже португальский понимаю.

– Что было дальше?

– После того концерта я начала учить песни русских бардов, потому что меня пригласили в театр Хан. Там ставили «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина» на иврите. Я же была начинающая и стоила копейки. Режиссер спектакля хотел, чтобы я пела песни Красной армии. И я выбрала военные песни Окуджавы, Кима и Галича «Мы похоронены где-то под Нарвой», «Как за меня матушка все молила Б-га», «Ночной разговор» и «Молитву». А переводил для меня на иврит Яков Шарет, сын премьер-министра Моше Шарета. И я помню, что когда мы познакомились с Окуджавой, который совершенно случайно оказался на моем концерте в Париже, то он с заднего ряда крикнул: «А вы меня на иврите знаете?» А я знала! И спела даже две песни, те самые, из спектакля про Чонкина – «Молитву» и «Ночной разговор». Сегодня Окуджаву я знаю на иврите почти всего, ну, не всего, но половину – точно.

– Если перечислить все удачи, которые с вами случались в Израиле, какую вы можете назвать самой большой?

– Думаю, главная удача произошла со мной при рождении – это наличие у меня чувства юмора и самоиронии. Я говорю абсолютно серьезно. Чувство юмора помогло мне выдержать и дикие взлеты, а они были, и неоднократные и дикие падения.

Вот пример. Меня дважды избирали в вице-мэры Иерусалима. Вы не представляете, что это такое, избираться в такой стране, как Израиль. Это же сумасшедший дом! А я была именно избрана, потому что вице-мэр – это не назначаемая должность, а выборная. А в третий раз меня прокатили. И муж говорит: «Иди на биржу труда, получай пособие по безработице. Это же твои, кровно заработанные деньги». Я и пошла.

– Значит, закончилась ваша карьера зам мэра и началась карьера певицы, верно?

– Я не выступала на сцене, когда была зам мэра, потому что считала это не гигиеничным. В моем ведении были все концертные залы, и мне казалось, что это злоупотребление властью. Это не конфликт интересов, это наоборот, что ещё хуже, слияние интересов. И я не пела принципиально десять лет. Это огромный срок. Ну, я могла спеть раз в год на открытии, например, фестиваля хоров.

– Был период в Вашей жизни, когда Вы с Эдуардом Кузнецовым жили в Мюнхене и преподавали ненормативную лексику в американской разведшколе. Вы такой знаток этой лексики?

– Когда мы приехали в Израиль, в Хайфе собралась яркая компания. Мы были сионисты, но иврита не знали. А от русского хотели отчуждаться любым путём. А как разговаривать? Я, тогдашняя, которая в жизни бранного слова не произнесла, здесь через три-четыре месяца материлась, как сапожник. Хуже, чем сапожник! Потому что все говорили матом. В эту разведшколу меня рекомендовал писатель Виктор Некрасов. Он был матерщинник удивительный, просто виртуоз. Американцы научились подслушивать переговоры советских летчиков, а те между собой просто матом разговаривали. Я своих студентов учила отделять суть от «кружев», наверченных вокруг главной темы разговора. В группе было три человека. Мы занимались, как и положено, методом «погружения». Я говорила своим студентам: «Ваша задача понимать мат, анекдоты и песни. Как только Вы сможете это делать, считайте, язык уже освоили».

– Лариса, а сегодня какие-то мечты у вас остались? Чего бы вам хотелось?

– Ничего. В моей жизни случилось и произошло даже то, о чем и мечтать-то в голову не приходило. И самые талантливые люди, которые могли появиться в эмиграции в Европе, в Израиле, проходили через наш дом. Это просто абсолютное счастье, когда есть кого вспомнить и что вспомнить. О чем еще можно мечтать? Я везучий человек, Вы правы. Я до 70-ти лет прожила с мамой и папой. Это не каждому отстегивается. Муж у меня историческая личность, как ни крути. Тут тоже повезло. И таких людей он знал! Я ему говорю: «Напиши книгу о процессах 70-х. Вокруг множество людей, надувшихся, как мыльный пузырь. Ты был на всех пересылках, почти во всех лагерях. Огромное количество несправедливо забытых имен, нигде не упоминаемых. Напиши о них! Ведь это будет исторический документ!» Но он отказывается. А у него огромный архив. И я не знаю, что с этим архивом потом делать. Просто не знаю.

– И на прощанье посоветуйте тем, кто сейчас приезжает в Израиль, да и в другие страны, как все начать сначала, не потеряться, как вжиться в новую жизнь?

– Мой совет очень простой – ни от чего не отказываться. Вы не можете знать, у каких людей вы будете мыть окна и во что выльется это знакомство. Однажды я поклялась себе, что у меня будет дом. Я его построю. И я его построила, что называется, от фундамента. Построила практически сама. Вот этого зала, в котором мы с вами разговариваем, не существовало. Здесь была скала. Я ее, эту скалу, выбивала. Помните, у Стаханова был отбойный молоток? Вот таким я скалу и выбивала. Когда Эдик ещё писал свою книгу «Русский роман», у меня мелькнула мысль, а не сделать ли мне ее самой? Тогда не было компьютеров. Я работала разнорабочей в типографии и там научилась переплетному делу. В типографии за полгода я сделала большую карьеру – дошла до главного метранпажа. Я ужасно люблю работать. Сейчас я работаю волонтером в магазине два раза в неделю по три часа. Я отвечаю за кассу, но иногда надо и вещи какие-то разбирать, и с людьми поругаться, потому что многие торгуются. Знаете, чем лучше человек одет, тем больше он торгуется. А у нас благотворительная организация: все, что мы продаём, мы тратим на питание бедным семьям и раз в неделю развозим сумки с продуктами. Так что совет мой один – работайте, ни от чего не отказывайтесь. Вы никогда не знаете где вам улыбнется счастье…».

Опять повторюсь: в эти дни о Ларисе Герштейн пишут многие. Вот Дина Рубина, подруга и коллега по “испанским” концертам вспоминает, как в Германии устроительница тамошних концертов показала ей альбомчик с записями знаменитых людей, которые в этом доме побывали. Многие, которых посещали знаменитости, просят их оставить на память свои автографы. И вдруг на одной из страниц Дина наткнулась на два стихотворения, написанные рядом. Хозяйка пояснила, клянясь, что сама видела, как Лариса Герштейн писала одновременно два разных стиха. При этом она могла это делать в любую сторону: слева направо или справа налево.

Кстати, когда знаменитые люди начали проводить свои ночи в нашей гостевой комнате, у нас возникла мысль попросить их написать что-либо на стенах комнаты. Но чуть пораздумав, мы тут же от этой мысли отказались. Мы почему-то сразу предположили, что таких людей может быть много и первые из них выберут для своих записей более привлекательные места, а некоторым последующим, быть может, даже более знаменитым могут достаться какие-нибудь “стенные задворки”.

Наша, пожалуй, самая значительная для нас встреча с Ларисой Герштейн состоялась в начале февраля 1999 г. Незадолго до этого она снова получила для представителей своей независимой партии 7 мест в муниципалитете Иерусалима и была назначена заместителем мэра по вопросам просвещения и культуры.

Кузнецов тогда возглавлял популярную израильскую русскоязычную газету “Вести”. И мы с Анной Топоровской договорились встретиться с ними в редакции газеты, чтобы поговорить с обоими. Но Кузнецов оказался занятым и не смог прийти, а вот Лариса уделила нам столько времени, сколько мы пожелали.

Первое, что она заявила, это – что никогда не пошла бы в политику, если бы это не был Иерусалим. Она разработала специальный план привлечения в Иерусалим русскоязычного населения, считая, что “русские” со своими исторически-имперскими замашками могут сделать много полезного на благо Иерусалима и значительно увеличить его еврейское население.

Она очень сожалела, что давно уже не практикующая певица. Но один певческий долг она обязана выполнить: пообещала своему другу Булату Окуджаве выпустить диск его песен на русском и на иврите. Заодно она пообещала прислать нам этот диск. Она выполнила оба обещания. Через некоторое время мы получили двойной диск (на русском и на иврите) с 18 песнями Окуджавы. (Некоторые песни из диска можно послушать на нашем вебсайте “radiostardavid.com” или на нашем канале youtube.com/@radiostardavid – программа от 17 декабря 2023 г.). Лариса Герштейн была необычно щепетильна во всех своих проявления и ипостасях. Что обещала – выполняла. Выполняла хорошо и качественно. За что бралась – доводила до конца. Горячо любила друзей, люто и бескомпромиссно ненавидела врагов. К тому же, она была человеком везучим и удачливым. Ведь далеко не всякому эмигранту удается достигнуть в новой стране таких высот.

В недавний трагический день во вторник в доме Кузнецовых-Герштейн, когда Лариса готовилась к очередному “полному шалому”, Эдуарду стало плохо и Лариса отправилась с ним в больницу. По дороге она связалась с радио-телестудией в Бруклине и сообщила, что вряд ли сможет выйти в эфир, но наотрез отказалась поставить вместо нее её песни (“Это политическо-разъяснительная передача, а не мой творческий вечер)”. Она поместила мужа в больницу, и снова позвонила в студию, спросила, как дела, и, сказав, что очень устала, предложила выйти в эфир попозже. ”У меня с некоторых пор появилась боль в боку, так я сменю место, с которого веду передачу, сяду в кресло, которое недавно перетянула”, – сказала она коллегам. Увы, в тот вечер она в эфире так и не появилась… А через 4 дня её не стало… Ну почему Б-г забирает таких людей раньше времени?!