РЕКОНСТРУКТОР СУХРОБ

У Сухроба Асилова интересное хобби. Уже приехав из родного Ташкента в США, он увлекся реконструкторством, и теперь, надевая форму советского солдата, рассказывает на различных мероприятиях людям о Великой Отечественной войне. Мы поговорили с ним и об этом, и о русской и узбекской диаспорах, и о его собственном открытии Америки.

– Сухроб, чем характерна жизнь узбекской диаспоры в Америке? Чем она выделяется, и что у неё общего с другими общинами из бывшего СССР?

– Как мне кажется, некоторые люди, приехав сюда, порой слишком зарываются в свою национальную идентичность. Для меня, как для человека, приехавшего из Ташкента, странно видеть, как люди разных национальностей, говорящие на одном языке – на русском – иногда любят играть в эту свою местечковость. Дескать, мы будем вариться внутри какого-то своего общества. Такое нежелание интегрироваться в более широкую общину для меня странно.

Подобное, наверное, есть здесь и у узбеков, и у русских, и у украинцев, и в какой-то степени у белорусов и у грузин. Как в Советской армии бывало: «Вот, «зема», то есть, земляк, приехал. Мы сейчас его тут поддержим. А остальных будем дальше гнобить».

– А Вы сталкивались с этим в Советской армии?

– Я родился уже после распада Советского Союза. Но не понаслышке знаю, что в узбекской армии не очень любили, например, ташкентских. Столичный приехал – у ребят из колхозов сразу отношение к нему не такое, как к другим.

– Вы родились в постсоветское время, но прекрасно говорите по-русски. Для Вас это родной язык, второй родной?

– Можно сказать, что для моей семьи русский язык – второй родной. Это пошло с моего дедушки. В 1990-е годы, когда я пошел в первый класс, в Узбекистане сложилась такая ситуация, когда чуть ли не все говорили: все, с русским языком заканчиваем, скоро у нас будут чуть ли не вторая Турция или ОАЭ, где надо будет учить турецкий либо арабский. В моем районе, в школе номер 243, набор в русский класс был под большим вопросом. Когда необходимые 30 человек все же набрались, нам сказали, что в этой школе, которая в советское время была смешанной – половина русская, половина узбекская – наш класс станет последним русскоязычным. Мой дедушка тогда настоял на том, что дети должны учится на русском языке.

– Почему?

– Дедушка рассказывал мне, что в детстве очень хотел свободно и хорошо говорить по-русски. И постоянно стеснялся, думая, что разговаривает с акцентом или плохо. Но когда он поступил в университет, преподаватель русского ему сказал: «Молодой человек, Вы разговариваете на русском лучше, чем все остальные, Вам нечего бояться».

Дедушка вспоминал, что русский язык выучил, когда во время войны они приютили семью из Ленинграда. Он играл и общался с мальчиком, который жил у них дома, и так научился русскому языку.

– У Вас, как и у дедушки, даже акцента нет.

– Действительно, нет. В принципе, у большинства ташкентских нет акцента.

– А Вы себя кем определяете – узбеком, американцем, узбекским американцем? Может, русским узбеком?

– Я всю жизнь хотел бы характеризовать себя как советского человека. Рос то я на постсоветском пространстве. И даже несмотря на то, что Советской власти не стало, атрибуты и все, что вокруг… Воспитан то я был бывшими советскими людьми. Учителя в школе те же самые, советские, школа та же самая. Конечно, под другим флагом, но в целом ощущения оставались.

Осознаю ли я себя американцем? Наверное, да. Осознаю ли себя узбеком? Тоже да. Может, каким-то узбеко-американцем, человеком, которому не чужды узбекская культура, русская культура, американская культура.

– В США вы живете с 2009 года. Почему 14 лет назад решили круто изменить жизнь и поехать покорять Америку?

– Наверное, на тот момент мы с родителями просто решили попробовать. Со второго раза выиграли в лотерею грин-карту и подумали – а вдруг? Приехали сюда в 2009 году, в разгар финансового кризиса, когда было ну уж очень трудно. Насколько месяцев сидели без работы, и даже возникал вопрос: а зачем мы приехали? Ситуация сложилась как в старой агитке про Америку, где рабочий класс прозябает, работы нет. И что делать-то? Можно спокойно с голоду подыхать. Мы даже думали, что можно и обратно в Узбекистан вернуться.

Но в итоге я пошел учиться в старшую школу, у родителей появилась какая-то работа, какая-то «кривая-косая», но все-таки стабильность. Однако, наверное, у меня с тех пор осталась боязнь потерять работу. Хотя я знаю, что законодательство в этом случае должно меня защитить, что мне дадут пособие по безработице. Но всё равно присутствует какое-то опасение, что вдруг работы может не стать.

– С тех пор не было желания бросить всё и вернуться в Узбекистан? И стала ли Америка для Вас своей?

– Да, Америка стала своей. Я могу сказать, что называю ее своим домом. Конечно, были моменты, когда хотелось все бросить и уехать. Но, с другой стороны, наверное, я когда-то понял, что для меня родина – это там, где мои близкие. У меня и здесь есть родные люди, которых я не могу бросить, и в Узбекистане. С одной стороны, тянет домой, а с другой понимаю, что чем дальше от 1991 года и того момента, как всё изменилось в большой стране и ее не стало… Можно сказать, что я жил на руинах Советского Союза, где с каждым днём всё разваливалось больше и больше.

Могу привести пример: такое предприятие, как ТАПОИЧ (Ташкентское авиационное производственное объединение имени Чкалова), которое в своем время было вторым по размерам в бывшем СССР и позволяло себе производить два ИЛ-76 в месяц. Наверное, здесь по уровню его можно сравнить с «Боингом». Сейчас оно превратилось в какой-то ангар, в не пойми что, извините за выражение. Видеть это больно, и какого-то конкретного и великого будущего в Узбекистане я не чувствую.

– Как Вы думаете, Вам удалось покорить Америку?

– В какой-то степени, да, удалось. Наверное, удалось самому добиться каких-то мелочей и удобств в жизни. В свое время мы приехали сюда просто в голые стены, а в итоге всё закончилось покупкой дома, каким-никаким образованием, какой-никакой прибылью, стабильной работой и стабильной комфортной жизнью.

– Как раз по поводу работы. Когда мы познакомились с Вами пару лет назад, Вы работали в адвокатской конторе. Сейчас трудитесь дилером в казино. Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше?

– Ну, пролетариату же нечего терять, кроме собственных оков (смеется). А оковы у пролетариата – это, наверное, работа. Поэтому, где больше заплатят, туда и уйдем.

– Трудно дилеру казино удержаться от собственного азарта? Или вас этому специально учат?

– В наше казино, а оно у меня самое близкое к дому, нас играть не пускают. Да у меня и не было никогда такого азарта. Я отлично понимаю, как и что играется. Как человек все-таки с каким-никаким математическим образованием, могу прикинуть, что выиграть возможно только в краткосрочной перспективе. В долгосрочной никогда нельзя. Я вам не скажу за всю Одессу, но за себя скажу, что удержаться от азарта можно.

– Объясните – как?

– Как дилер, я каждый день вижу, что происходит на подносе, где у меня стоят фишки. Сначала они уходят, а потом резко возвращаются. Это унылая статистика: люди, которые не уходят вовремя после выигрыша, с легкостью отдают его обратно.

– Существует поверье, что казино всегда выигрывает, а не клиент.

– Конечно, казино всегда выигрывает. Иначе это не было бы выгодно. Человек выигрывает в короткой перспективе. В длинной он не может выигрывать постоянно.

– Вы часто видите за игровым столом наших соотечественников? Они чем-то отличаются от американцев и от всех остальных?

– Довольно часто вижу. От других они не отличаются, разве что ругаются, может, на родном языке. А так, человек, играющий в казино – ни в коем случае не среднестатистический. Казино направлено на все классы общества, от богатых до бедных. Клиентура очень разномастная.

– В один прекрасный день я понял, что Америка – замечательная страна, и она тебя обязательно примет. Главное, чтобы ты принял ее. Мне это очень помогло в свое время. А Вы с этим согласны?

– Да, согласен. Я сюда приехал еще совсем юным, так что в моей жизни это проявилось в том, что я получил какое-никакое американское образование. В то же время, школьное образование я получил в Узбекистане, и потому у меня была возможность сравнивать. Хотя некоторые моменты были очень смешными. Помню, в старшей школе здесь учительница сказала одному парню, когда тот забыл дома домашнее задание: “You did not forget your head at home”. Я тогда подумал: «Ничего себе! Где-то я уже такое слышал» (смеется). А еще однажды она сказала, когда прозвенел звонок: “Bell is for teachers”.

Наверное, есть вещи, которые примерно одинаковы везде. И наверное, они помогают вклиниться в эту жизнь.

– Вы в нашем разговоре уже несколько раз упомянули «какое-никакое американское образование». Все-таки, какое оно у Вас, где его получали?

– Я окончил community college в Филадельфии. У меня associate degree в аккаунтинге.

– Какие истории вспоминаете из студенческих лет?

– Ну слушайте, это было достаточно весело. Я учился по FAFSA. Это было очень интересно. Если твоя семья зарабатывает меньше определенной суммы, ты получаешь федеральную помощь. Благодаря этому мое образование получилось бесплатным. Самое интересное заключалось в том, что классы стоили, скажем, две тысячи долларов в семестр, а по FAFSA мне выдавали 2500. И оставшиеся 500 долларов я забирал себе на книги и на различные канцелярские принадлежности для учебы. А если книги купить дешевле, то часть этих денег можно еще и себе в карман забрать и на них погулять.

Каких-то особых историй у меня не случалось – наверное, была обычная студенческая юность, как и у всех. Было весело. Могу похвастаться, что в старшей школе у меня, как у главного героя американских фильмов о подростках, были несколько моментов из обязательной атрибутики: девушка-чирлидерша, машина и металлический шкафчик, где хранились мои вещички. У меня так и сложилось.

– Помимо учебы и работы в Америке у Вас есть одно замечательное хобби – Вы участвуете в реконструкторском движении и представляете в США советскую дивизию времен Второй мировой войны. Откуда пошло такое увлечение? Расскажите о нем поподробнее.

– Наверное, был так называемый homesick, когда скучаешь по чему-то, что было раньше. Для меня это 9 Мая. Судьба моей страны неразрывно связана с этим праздником. Узбекистан был тылом, оказался очень гостеприимным. Как я уже говорил, мои родные приютили семью из Ленинграда. Этим сложно не гордиться.

В детстве я застал те времена, когда в Узбекистане День Победы переименовали в День памяти и почестей. Не знаю, наверное, судить об этом ветеранам, но мне казалось, что в память народа как будто плюнули, словно мы не были частью большой страны и победы мы не одержали. Что мы просто должны помнить и все. На мой взгляд, этот день можно будет назвать Днем памяти и почестей только когда в живых не останется ни одного ветерана. А покуда есть хоть один ветеран Великой Отечественной – это День Победы.

Так или иначе, в Узбекистане тогда настал момент, когда, наверное, нужно было стыдиться своего советского прошлого, когда были сплошные разоблачения, как мы плохо жили, а теперь вот как замечательно заживем. Был какой-то религиозный угар, какой-то реваншизм каких-то недобитых басмачей.

Помню, была история, как одному нашему родственнику на 9 Мая так называемая махалля-комиссия, занимающаяся вопросами местного самоуправления, притащила пять упаковок лапши «Ролтон». Это ли не плевок в душу человека, который в войну соврал в военкомате, ушел на фронт в 16 лет и закончил войну с двумя ранениями в Кенигсберге?

Мне казалось, была какая-то несправедливость, что нашим ветеранам плюнули в лицо. Поэтому хотелось каким-то образом возвеличить их подвиг. Я решил найти людей, которые своими силами ищут правду и чтут подвиг того поколения. Ну и присоединился к ним в итоге.

– Легко ли было найти этих людей? Например, я был удивлен, узнав, что в США много реконструкторов советских войск. Это действительно популярное движение?

– Я случайно попал на реконструкторское мероприятие, и узнал там, что есть реконструкторы Советской армии. Проезжал мимо и увидел, что вдали стоит «Студебеккер». Подумал: ничего себе, надо его сфотографировать». Оказалось, что там проходил реконструкторский фестиваль в режиме living history event. Реконструкторов Советской армии в тот раз не было, но я узнал, что такие люди существуют, и нашел их через Фейсбук. Наверное, целый год искал: одна группа была закрыта, сайт не работал. Но в итоге нашел и присоединился.

– Много сейчас в США советских реконструкторов?

– Много. Несколько тысяч человек определенно есть. Причем это касается разных периодов, не только Второй мировой войны. Есть люди, которые занимаются историей войн в Афганистане, во Вьетнаме, других конфликтов, гражданской войны.

– А что ими движет?

– Наверное, ими движет то же самое, что и мной. Во-первых, интерес к истории. А во-вторых, появляется какая-то вовлеченность в эту историю.

– Дорогое это удовольствие – быть реконструктором в США?

– Это дорогое удовольствие не только в США, но и везде. Всё же стоит денег, начиная с элементарного комплекта формы и заканчивая «джипом» или «Жигулями», как, например, у меня. Это нужно доставать, как-то поддерживать в рабочем порядке. Нужно искать правильное оружие, снаряжение. Это постоянный поиск и постоянная трата денег.

– И где Вам это удается находить и во сколько обходится, если не секрет?

– Например, элементарный комплект формы красноармейца – гимнастерка, шаровары, ремень, сапоги и пилотка – стоит около 300 долларов. Оружие, подсумки, остальное снаряжение – это еще дополнительные деньги. «Канонический» образ красноармейца в минимальном исполнении, как в кино про Великую Отечественную – с оружием, подсумками и вещмешком – будет стоить около тысячи долларов.

– А где Вы находите все это?

– Нам это все поставляет наш знакомый из нашего клуба. Форму мы шьем в компании в Минске. Там ребята производят ее из оригинальных материалов по оригинальным лекалам. Была компания в Харькове, которая тоже занималась пошивом одежды. В США мы достаем только оружие в местных магазинах, оружейных выставках или по объявлениям в интернете.

– В «наших» реконструкторских дивизиях есть не только выходцы из бывшего СССР, но и самые обычные американцы. Чем можно объяснить интерес с их стороны?

– Я вам даже скажу, что большинство членов наших команд – именно американцы. Только малое количество людей – выходцы из бывшего СССР. Когда я пришел в свою реконструкторскую группу, нас таких там было только двое.

Все по-разному приходят в реконструкцию. Кто-то играл в компьютерные игры, увидел, заинтересовался, прочитал там, прочитал здесь. Другие хорошо учились в школе и прочитали дополнительный материал. У некоторых есть такая вещь, как идейная составляющая: например, они являются коммунистами или социалистами по политическим убеждениям.

Кстати, это очень интересно: бывает, у тех, кто занимается реконструкцией фашистских дивизий, заходят шарики за ролики и они, наверное, немного фашиствуют. Хотя, для такой страны, как США, это выглядит странно. Но тем не менее, случается. Тут демократия и свобода, но есть и такие, у кого неофашизм играет в одном месте.

– Ничего себе! Это действительно так? Вы сталкивались с этим?

– Знавал одного человека, про которого сказали, что он действительно заигрался в фашиста.

– И во что это вылилось?

– В то, что ребята из его реконструкторской группы перестали с ним общаться.

– Я слышал, что Ваша реконструкторская группа, занимающаяся историей 193-ей стрелковой дивизии, сейчас самораспустилась, а ее участники ушли на «вольные хлеба». Это связано с нынешней непростой обстановкой?

– У нас были товарищи, которые перестали участвовать после коронавируса. Один старичок-литовец, Людас, скончался в прошлом году. Кто-то в группе остался, но, по сути, она самораспустилась после пандемии. Сейчас вроде бы всё возвращается, но одновременно есть и те, кто ушел. Кто-то распродал всё, когда началась война на Украине, сказал: нет, я не буду этим заниматься.

Тем не менее, мы продолжаем участвовать в различных фестивалях. Например, летом ездили на танкодром в Вирджинии на большую танковую выставку, которую каждый год устраивает частный музей. За неделю до этого я купил 11-ю модель «Жигулей», и мы втроем на них прокатились туда и обратно – получилось около 300 миль.

Мы даже немного выделялись на этой выставке: все вокруг такое зеленое, армейское, а мы веселые, на желтом «Жигуле» и в милицейской форме.

Прокатиться по Америке на «Жигулях» было очень интересно. На каждой автозаправке обязательно подходили люди. Один парень сказал: «У меня жена русская, и у них была такая же машина, только белого цвета. Сейчас я приведу ее, пусть она посмотрит».

На другой заправке подошел парень: «Я из Польши, у моих родителей была такая же машина». Пока ехали по дороге, нам сигналили, какая-то женщина посылала воздушные поцелуи.

– Наверное, все это говорит о том, что рядовые американцы, которые видят вас в форме советских солдат, да еще и с оружием, не боятся. Правильно?

– Конечно, не боятся. Наоборот, им очень нравится. У тех, кто приходит на наши мероприятия, есть какой-то интерес. Скажу больше: наверное, половина из них приходит уже с определенным багажом знаний. Они видят кокарду, оружие, технику, и сразу говорят: о, это же советские! Кто-то играл в видеоигры, и потому знает. Бывает, подходят ребята: «Ой, а я ж бывал в России в таком-то «лохматом» году». Например, мы стояли в милицейской форме 1970-1980-х годов, и несколько человек подошли: «Я помню ребят на таких машинах и в таком обмундировании. Приходилось им деньги давать». Это были два американца, и у них одинаковая история, что они гаишникам мзду платили (смеется).

– Можете поделиться, какие интересные истории и встречи были у Вас благодаря реконструкторскому движению? Почему они запомнились?

– Встреч-то было много – начиная от приемов в посольстве России в Вашингтоне, где я познакомился с послом и с нашими ветеранами, которые здесь живут. Например, с Николаем Степановичем Зайцевым из Нью-Йорка, который в 1945 году на Эльбе лично встречал американского генерала Патона.

 – Слушаю я Вас и думаю: наверное, все это говорит о том, что реконструкторское движение может позволять людям наводить мосты между друг другом, странами, народами, временными эпохами. Это действительно так?

– Да, это определенно так. Главная задача любого реконструктора – не просто одеться и съездить на поле и, грубо говоря, «побухать». Конечно, есть те, кому и это не чуждо. Но все-таки, основная цель – объяснить обычной публике, что история была такая, и не нужно судить о ней какими-то непонятными шаблонами.

– Раз уж Вы упомянули алкоголь, то и я задам гастрономический вопрос. На своих мероприятиях Вы угощаете людей традиционными блюдами солдатской фронтовой кухни – 100 грамм, гречка, тушёнка? Может, узбекским пловом?

– Алкоголем мы определенно посетителей не угощаем. Пару раз раздавали детям конфет, которые купили в местном русском магазине: насыпали их в каску и угощали.

– А если угостите традиционным узбекским пловом – оценят?

– Ну естественно (смеется). Правда, обычно уже после мероприятий, когда посетители расходятся, мы делаем шашлыки. И все местные реконструкторы это хорошо оценивают. И плов у них тоже идет на ура.