ДЕД-ЭПИКУРЕЕЦ

(Продолжение. Начало в # 676)

ВОЙНА МЫШЕЙ И ЛЯГУШЕК

Послевоенный год оказался легким, почти счастливым для доктора и его жены. Словно сама удача улыбнулась им по возвращении домой в Киев. Прежде всего, удалось получить назад свое довоенное жилье – что было почти невероятно в обескровленном, разрушенном городе. Разумеется, получили они его не целиком, но жаловаться не приходилось: многим вернувшимся из эвакуации вообще негде было головы преклонить. В результате двух уплотнений и фанерной перегородки семье досталась длинная и узкая как кишка часть большой комнаты с высоченным лепным потолком и крюком на нем от бесследно исчезнувшей люстры. Зато в конце комнаты вместо окна были двери на балкон, а у входа висел давно замолкший телефон, до войны поставленный деду как врачу правительственной клиники. Его побоялись тронуть все жильцы, самовольно въезжавшие в военное время: как-никак это была государственная собственность!

Соседи доктора, семья Скрипченко – оказались людьми порядочными: они сразу же вернули деду его, в спешке не сданный в милицию радиоприемник «СВД-М». По словам соседей, приемник они присвоили по недоразумению, будучи уверенными, что доктор с женой были арестованы на второй день войны – а если даже и выпущены позже – то уж наверняка должны были потом исчезнуть в Бабьем Яру: и чего ж тогда добру пропадать…
Телефонную линию быстро восстановили и мертвый аппарат ожил. К нему сразу установилась очередь из жильцов: после девяти вечера по служебной линии дозволялось делать исходящие частные звонки, а у бабки не хватало духу отказывать на просьбы соседей – звякнуть больной племяннице, и только на секундочку!

В квартире при этом еще долго не было газа, в кухне рядами стояли примусы и керосинки, а дверь в ванную комнату была постоянно заперта из-за дыры от снаряда в стене – но зимой там хорошо сохранялись картошка и лук, и раз в месяц дверь тогда отпирали. Уборная, впрочем, была в полном порядке, и ей непрерывно пользовались все шесть семейств, двадцать семь человек, которых приютила эта квартира, где до революции проживали: молодой бездетный адвокат с женой и их прислуга.

Первые полгода дед не ходил на службу. Он находился на излечении, пока в ушах ослабевал шум и медленно отступала глухота. Зато почти каждый месяц ему присылали медали. Оказывается, пока деду пересаживали в клинике Филатова роговицу, он был представлен к нескольким наградам и двум почетным грамотам. Сами медали не выдавали за отсутствием знаков, но в конце войны с Германией их завезли в Киев с избытком, и военкомат доставлял их выздоравливающим раненым прямо на дом.
Но самое главное, в сентябре, после капитуляции Японии и официального окончания военных действий, клиника доктора вышла, наконец, из подчинения НКВД и вновь перешла в ведение Лечсанупра! Дед никогда не забывал совета покойной княжны Гедройц держаться от органов как можно подальше – как от их взысканий, так и от их похвал: для того ведь и отпросился он тогда в Действующую армию.

Две из его медалей: за оборону Сталинграда и за Ростов первое время после войны оказывали магическое действие. По демобилизации, деда тут же без малейшей загвоздки восстановили в предвоенной должности, а пока к нему возвращался слух, на его место специально нашли временно исполняющего обязанности зав. отделением, или сокращенно – ВРИО.

Совсем без загвоздки, впрочем, не обошлось. Когда к концу года доктор Гольдберг смог, наконец, выйти на службу, выяснилось, что временно исполняющему его должность так понравилась, что он не хотел бы ее оставлять. ВРИО, молодой выдвиженецпо партийной линии, значился перспективным, и на работу взят был с одобрения НКВД. Однако в анкетах ему приходилось указывать: образование – н/з высшее, незаконченное, так что лечащим врачом он быть не мог, а клиника к тому времени подчинялась уже не органам, а чисто медицинскому Управлению.

Ситуация создалась, прямо сказать, деликатная, но она неожиданно разрешилась к общему удовлетворению. По совету жены доктор охотно согласился на гораздо скромнее оплачиваемую должность зама: это позволяло ему больше заниматься своим делом. А принимать на себя обязательства к пленуму, искоренять вредные элементы и участвовать в торжественных заседаниях оставить на долю своего молодого заведующего – чему тот был тоже несказанно рад. Такой симбиоз постепенно развился в настоящую взаимную симпатию: выдвиженец оказался простоватым добродушным деревенским парнем – пока, разумеется, ничто не угрожало его карьере.
В такой счастливой гармонии пролетели у деда в клинике почти два года.

Неприятности пришли позже, откуда никто их и не мог ожидать.

Несмотря на все признаки старорежимного консерватора: несмотря на трость, пенсне и карманные часы «Мозер», дед с юности питал слабость ко всяким новинкам бытового назначения. Задолго до войны он купил для бабки электро-утюг и электро-чайник, в котором упрямо заваривал даже свой кофе!
Одним из первых он приобрел и приемник «СВД-М» на американских лампах, и слушал музыку и французские передачи на коротких волнах.

Но самое главное, дома у деда появился первый в городе – а то и в республике – телевизор Т-1!

Разумеется, еще и до войны в квартирах у высших ответработников в Киеве стояли разного типа громоздкие шкафы дальновидения с круглыми глазкАми или крошечными окошками, но ими никто и не пользовался, так как регулярных телевизионных передач до войны не было.

Но вот однажды одна из пациенток деда, ответственный работник по имени Вера Игнатьевна пожелала отблагодарить доктора за успешное избавление от мучившего её недуга. Она заказала для деда в подарок телевизор! До конца недели, сообщила она, опытную партию должны наладить и испытать на заводе «Маяк», и как только доведут до кондиций, телевизор доставят доктору на дом, установят антенну и настроят на прием первых передач.

Это был царский подарок! История не упоминает, от какого недуга доктор исцелил ответственную Веру Игнатьевну, но уже в понедельник рабочие подняли на крыше его дома здоровенную мачту с поперечиной в виде буквы Т, от нее протянули вниз на два этажа синий, пахнущий карболкой кабель и подключили его к дедовскому телеприемнику. Экран засветился голубым, по нему заплясали косые поперечные полосы, запел сигнал звуковой настройки, и вдруг среди шума на экране появилось круглое лицо симпатичной девушки, и она вполне отчетливо произнесла: «Добрый вечир, шановни радиоглядачи!». Дед и бабка сначала растерялись, а потом глянули друг на друга и, не сговариваясь, начали громко аплодировать. Кровельщик и двое чумазых его помощников приняли это на свой счет и стояли молча, переминаясь с ноги на ногу. «Ой, да, да, да, да, да – конечно! – воскликнула бабка и, найдя кошелек, достала оттуда чаевые – по десять рублей каждому. Кровельщику, кроме того, она набила карманы еще и теплыми яблоками: бабка знала, что у него была куча детей.

Месяц спустя узкая и длинная комната доктора уже служила по вечерам театром для всей его коммунальной квартиры. Обеденный стол сдвигали к стене, а вдоль комнаты ставили один за другим стулья. Каждый сосед занимал свое место в рядах; некоторые приходили с собственным табуретом. В конце комнаты на особом столике стоял телевизор с экраном размером с почтовую открытку. Всего вдоль комнаты-кишки получалось восемь рядов – по одному стулу; была и своя галерка, два стоячих места у самого входа. К началу передач соседи сходились уже без предупреждения, будто купивши билеты, и рассаживались по местам. Первый ряд, то есть стул, был резервирован для Герты Карловны, переводчицы при лагере военнопленных, галерку же занимали две её огромного роста дочери, Ната и Катя. Утомленная службой Герта Карловна в девять уходила спать; освобождалось зарезервированное место и в порядке очереди оно доставалось другим зрителям. Линзу дед намеренно не покупал, ибо с ее помощью экран увеличивался, и тогда бы пришлось до ночи держать дверь комнаты открытой, чтобы из коридора телевизор могла смотреть и многочисленная семья Скрипченко, позже других ложившаяся спать. Малый же размер экрана предполагал и ограниченность аудитории.

Однажды на такое шоу случайно попал ординатор доктора по фамилии Петлюк. Деду нездоровилось, он не ходил в клинику, и в конце дня ему на дом прислали срочные бумаги на подпись. Бабка, разумеется, пригласила посланца отужинать. Гость засиделся, принесли десерт и коньяку к кофе, а там, незаметно подошло и время телепередач. Чтобы гостю можно было тоже смотреть телевизор, к неудовольствию остальных зрителей его посадили вне очереди в первый ряд, когда Герта Карловна пошла спать. В тот вечер передавали целиком оперу «Наталка-Полтавка» в трех действиях; как и всё тогда, передача транслировалась прямо из театра, и зрители разошлись поздно, почти за полночь.

В конце года в клинике объявили о собрании всего медперсонала. На повестке стоял доклад о борьбе с космополитизмом и низкопоклонством перед Западом. Задачей было выявить эти пагубные явления и дать им отпор. Непривычное слово кос-мо-по-лит-изм требовало подробного разъяснения его смысла – и опасности для общества его вредного влияния. После доклада медперсонал принял решение: космополитов – осудить, а в ответ им еще более повысить бдительность и качество медобслуживания. А также организовать коллективный поход в театр на пьесу «За горизонтом», обличающую американских воротил – поджигателей войны. Резолюцию утвердили единогласно, собрание разошлось; казалось, ничто не предвещало беды.

Однако кому-то наверху мероприятие показалось политическим ротозейством, и на следующую неделю назначили открытое партийное собрание клиники, на этот раз с участием и под наблюдением инструктора Горкома. Приглашались все желающие; не отозваться на такое приглашение было уже небезопасно.

Как выяснилось, единодушного признания вреда космополитизма оказалось мало: требовалось обнаружить его у себя, и выявить носителей. Началась паника, принялись лихорадочно искать космополитов в своих рядах.

Перед началом собрания весьма дороживший работой с дедом ВРИО, отозвал его в сторонку и предупредил, что к нему собираются предъявить претензию. Начальник просил, чтобы дед без лишних слов ее признал – и тогда дело ограничится только порицанием, самокритику его учтут, а вскоре и вовсе об этом позабудут.

Претензия заключалась в следующем.

С гимназических лет, занимаясь любой скучной работой, дед привык напевать себе под нос какую-нибудь песенку – иногда перевирая слова и подставляя к ней свои собственные, либо просто мурлыча в такт – ти-тата-ти-та…

Как-то в конце рабочего дня, заполняя бесконечные отчеты по статистике заболеваний, дед как обычно мычал под нос свою мелодию. Кто-то из коллег, подслушав мычание, обратил внимание на его непривычно игривые звуки. На собрании доктора спросили, что именно он напевал – он ответил, что не точно помнит, у него это получается непроизвольно, но скорее всего это должен был быть менуэт Боккерини. Инструктор горкома поинтересовался, отчего при всем многообразии музыкальных радиопрограмм, доктору запала в память именно эта иностранная мелодия. На этот вопрос доктор сразу ответить не мог: ему казалось, что Боккерини он привык напевать еще с детства. Тогда инструктор спросил деда, не настало ли всем нам время перерасти детские привычки и открыть для себя великое русское музыкальное искусство. Зная строптивую натуру деда, собрание настороженно притихло; коллектив почуял запах жареного.
Помня просьбу ВРИО, дед, по его словам, пробовал «вяло, pro forma отбрехиваться», но вскоре покаялся и пообещал товарищам по работе: во-первых, петь потише, а во-вторых, вместо иностранного менуэта Боккерини выбрать более советский репертуар: популярную песню «Ах Самара-городок», которая тоже ему очень нравилась: «…неспокойная я – успокой ты меня!» – тататИ-тататА – трата-тИта- тата-тА!

Постановили: самокритику доктора принять, а в дело записать ему общественное порицание.

Слегка разочарованное таким мирным исходом, собрание уже приготовилось закругляться, когда под самый занавес поступило еще одно предложение, анонимное: поставить на вид давнему другу доктора, завлабу Порхунову его систематическое преднамеренное употребление иностранных названий реактивов – вместо русских, принятых в обиходе и понятных даже младшему медперсоналу. Анонимный член коллектива считал, что potassium permanganate и sodium sulfate вполне можно записывать русскими буквами, если употреблять знакомые всем русским людям названия марганцовка или глауберова соль.

Старик Порхунов перед коллективом извинился и пообещал принять замечания к сведению, заметив лишь, что до сих пор не считал латынь иностранным языком для медика.

– А это уж – смотря для какого медика, – недобро улыбнувшись, заметил инструктор. Собравшиеся зашумели; знакомый запах расправы снова пронесся в воздухе.

– Космополиты, они ведь и простую дистиллированную воду станут называть аква дестиллята, – щегольнул эрудицией инструктор.

– А то, глядишь, они еще и аква вита в магазине потребуют – вместо водки! – с энтузиазмом подхватил неожиданно из зала доктор Гольдберг, – Но, среди нас, слава Богу, такие на водятся, нема дурных! Так что космополитизм нам пока не грозит, – заключил он и удовлетворенно хмыкнул. В зале тоже раздалось несколько смешков.

Что-то в ухмылке деда не понравилось инструктору Горкома, он почел ее наглой. Он слегка покраснел, спросил, нет ли еще желающих высказаться и едва заметно кивнул кому-то в первых рядах.

Этим кем-то оказалось знакомое лицо. Ординатор Петлюк высказал пожелание добавить еще несколько штрихов к политическому портрету носителей вредных тенденций. Завлаб Порхунов, вспомнил он, сегодня, например, спрашивал в буфете папиросы «Норд» и французскую булку, хотя в ценнике булка давно уже указана городской, а папиросы – «Севером». Да и сам ценник называл прейскурантом! Собрание встрепенулось и оживилось: кому-то, кажется, все же собирались крепко дать по рукам.

Упоминание о французской булке разозлило деда своей нелепостью, но он виду не подал, только еще раз едва слышно ухмыльнулся.

– А вот что касается доктора, – резко обернулся на его смешок ординатор, – так тот и вообще русские слова ухитряется произносить с вызывающе иностранным акцентом: «крЭм», говорит он, «бЭж», «тЭлевизор» и даже… «шофЭр»! И это уже не так смешно!

С необычным для него миролюбием дед мягко возразил:

– Да полно вам, эти слова как раз нерусские, и я просто…

– Не русские!? – воскликнул Петлюк. – Слыхали? Оказывается, у нас теперь и телевизор, и шофер – они нерусские! Космополитов послушать – так они нам скоро вообще ничего русского не оставят. У самих у них родины нету – и нас ее желают лишить!

В публике кто-то тихо ахнул. Наступила мертвая тишина. Это была лобовая атака Петлюка на доктора, и общественность желала знать, кого из них сейчас нужно будет осудить и за что при этом проголосовать.

Пауза затягивалась и тяжелела. Представитель Горкома молчал, с видимым безразличием упершись взглядом в стол. Все ждали реакции доктора. Тот поднялся со своего стула, и не сбавляя дружелюбный тон, обратился к собранию:

– Виноват, только мне кажется несколько странным, что критикует мой выговор коллега, который в простом (дед сделал чуть заметную паузу) русском слове пастеризация делает две ошибки – как в произношении, так и в написании. Самоё имя ПАСТЕР упорно пишет через «О». А произносит еще более странно, с «Ё» в конце, как бы в рифму со словом «костёр». –
Собрание разразилось смехом. Ординатор Петлюк был известен своей мучительной борьбой с непривычными именами: он как-то поприветствовал академика Ларису Водовоз словами: «Добро пожаловать, товарищ Водолаз», а эндокринолога Когана-Ясного звал не иначе, как «Ясень-Когань».

Но Петлюк шутить не собирался сейчас, и перекрывая шум, он закричал:

– Клевета! Вы ответите за оскорбления! По вашей близорукости вы приняли в записях мои «А» за «О», а произношу я имя ученого в соответствии с правилами нашей советской фонетики! А вот вы-то, коллега, как раз и корежите это великое имя на иностранный лад!

Тут уж не выдержал старик Порхунов:

– Не порите чушь! Доктор проходил практику в институте Пастера, и не вам его учить! А ваши ошибки видны любому и без очков: вот заявка в лабораторию! – С этими словами Порхунов раскрыл свой потертый портфель и вытащил мелко исписанный листок бумаги. Он поднял его над головой, и все увидели несколько красных овалов, сделанных на нем мягким карандашом.

– Это ваши слова, обведены «пОстИризация» – в двух местах, так что это не случайная описка. А вот и фамилия Пастер – в трех местах и везде через «О», так что близорукость здесь ни при чем! Могу показать всем: ПОстер!

– Вопрос стоит о произношении, а не письме, прекратите вилять и изворачиваться! – перекрывая веселый шум, взвизгнул Петлюк, уже малиново-потный от злости. – Я произношу эту фамилию верно, следуя утвержденным правилам русского языка! А доктор Гольдберг нарочно подчеркивает ее иностранное происхождение, и чего именно он хочет этим добиться – вот в чем вопрос!

– Я ничего не хочу этим добиться! – доктору поневоле пришлось из-за шума повысить голос. – Именно так произносит это имя любой образованный человек.

– И за это оскорбление вам тоже придется ответить, доктор Гольдберг. Я этого так не оставлю!
Шум утих, все ожидали слова от председательствующего. ВРИО привстал с кресла, заметно озадаченный. Глаза его растерянно округлились, и он задал собранию вопрос:

– Товарищи, так как же все-таки будет верно? – следует здесь решить… – Председатель задумался на секунду, напрягся, лицо его просветлело, и он внес предложение: – Я лично считаю: это коллектив должен постановить, как произносить правильно имя великого русского ученого…

Последнее слово потонуло в оглушительном взрыве хохота. Люди корчились, полезли под стулья, пожилая библиотекарша села на пол и, обняв скамью плакала, раскачивалась от смеха.

Среди общего хаоса, инструктор Горкома забарабанил карандашом по графину с водой и зычным голосом объявил собрание на сегодня закрытым. Все участники приглашались продолжить его завтра в то же время, после обеденного перерыва с тем, чтобы проголосовать резолюцию.

На следующий день собрание началось с объявления новостей. Инструктор сообщил, что за истекший период на адрес собрания поступила жалоба от одного из членов коллектива. Последний требовал рассмотрения дела об издевательском тоне в товарищеской дискуссии, тоне недостойном советского врача.

Потерпевший обвинял своего коллегу доктора Гольдберга в нанесении ему публичного оскорбления путем насмешек и намеков на безграмотность его речи. В связи с новыми обстоятельствами собрание предлагалось продолжить в качестве товарищеского суда. А поскольку личные конфликты беспартийных не входят в компетенцию Горкома, от профсоюзов пригласить Громыко Веру Игнатьевну, депутата Верховного совета.

Однако прежде всего для суда требовалось присутствие обвиняемого.
Срочно послали за доктором, не явившимся на собрание. Его вызвался привести сам председатель, ВРИО. Он нашел доктора этажом выше, в кабинете; тот заканчивал осмотр пациента, хотя с утра висело объявление, что вечерний прием переносится на завтра. Доктор сослался на экстренность случая: его явно не тянуло продолжать вчерашнюю склоку; он считал ее глупым и гнусным фарсом. Председатель, не дослушав, подхватил упрямого доктора под руку и почти насильно вытащил из кабинета. Весь путь в конференц-зал он нашептывал доктору доводы прямо в ухо, убеждая поскорее принести извинения обиженному и безоговорочно перед ним капитулировать, признать все ошибки.

– Ты-ить не знаешь его, доктор Гольдберг, с ним – не надо того… этого! я и сам его боюсь: я-то выдвиженец – и только, а он-ить назначенец, сукин сын. Я же ж только о тебе беспокоюсь, так не чинися, не надо сейчас!
Доктор молчал, но шаг ускорил и слова ВРИО мотал на ус. Опыт прошлых лет подсказывал, что глупый фарс свободно может обернуться крупными неприятностями, стать фарсом кровавым, скверной шуткой…
Поэтому едва появившись в зале, дед попросил слова. Он заявил, что просит извинения у младшего коллеги, если тот счел его тон обидным, и заверяет коллектив, что всегда стоял за то, чтобы каждый произносил любые слова, как кому будет удобно. Он надеется, что на этом ненужная перепалка завершится, и все собравшиеся смогут, наконец, вернуться к работе.
Но ординатора вовсе не устраивала такая, по его словам, жалкая попытка легко отделаться. Петлюк поднялся на сцену и, обращаясь к сидевшим за столом судьям, сказал: «Товарищи, пострадал здесь не я! Пострадала наша принципиальность и непримиримость наша!»

Доктор заметил, что на сцене не было почти никого из лечащих врачей отделения. Большинство из них было пожилыми евреями. Коган-Ясный, самый из всех осторожный, утром позвонил сообщить, что ложится в больницу. У всех вдруг внезапные обострения диабета и приступы тахикардии, подумал доктор, стараясь не усмехнуться. Один лишь Саша Лебедев, пульмонолог, сидел, опустив голову, погруженный в какую-то бумажку – и даже по блестевшей под лампами его лысине было видно, что за происходящее ему мучительно стыдно. Рядом с ним неподвижно восседала ответственная Вера Игнатьевна, закованная в свой пиджак стального цвета с депутатским флажком на лацкане, и смотрела прямо перед собой, стараясь не встречаться ни с кем из присутствующих взглядом.
Петлюк между тем настаивал, что вопрос стоит не о личном споре, но о борьбе с иностранщиной и поклонением ей! Он категорически не согласен с доктором Гольдбергом, и не считает, что каждый волен произносить имена и слова, как кому взбредет в голову! Ординатор напомнил собравшимся, что по гениальному определению Вождя, язык – это то же оружие, и важно, чтобы он служил нам, а не врагам. Поэтому слова следует произносить не как вздумается, но в свете правил и норм, установленных советской наукой орфографией. И он, Петлюк, старался честно этому следовать, в то время как доктор Гольдберг пытался над ним издеваться и оскорбительно хихикал. А сам при этом вызывающе произносил слова на иностранный манер, кичась таким образом своим заграничным, нерусским образованием!
– Помилуйте, ординатор, я получал свою степень в Казани, – с места возразил доктор.
– Неубедительно! Степень получали в Казани, а обучались-то за границей – и давно уже пора научиться разговаривать как положено, а не так, как приучили вас там за кордоном.

Удивляясь собственному терпению, дед добродушно пробасил:

– Всё – сдаюсь! Обещаю исправиться. Но скажите, отчего вы считаете, что именно вам, медику, а не лингвисту, известно, как положено произносить иностранные имена, и как – нет?
На этот мирный вопрос ординатор ответил не доктору, а судьям:

– Оттого, что я иду в ногу со временем! – гордо сказал он, и в глазах его сверкнул победный огонек. – Прошу разрешить представить вниманию суда важный документ.

Суд разрешил, и Петлюк поднял высоко над головой темно-синий том с серебряной тисненой надписью на обложке:

– Вот!

– Что это – учебник? Грамматика? – поинтересовался ВРИО.
– Да нет, посерьезнее, – ответил ординатор, – Малая Советская энциклопедия. Том шестой. Раскрываем на странице триста сорок шесть и находим – он зашелестел страницами – вот! Нужное слово. Прошу суд ознакомиться, там закладка.

(Продолжение следует)