О ПОЛКУ ИГОРЕВЕ

О том, что основной памятник так называемой древнерусской письменности, «Слово о полку Игореве», является обычной подделкой, вроде «Протоколов сионских мудрецов» или «дневников Гитлера», заговорили, по сути, сразу после первой публикации этого произведения – ещё в далёком 1800 году. Документу повезло: на его защиту встал Александр Сергеевич «Нашевсё» Пушкин, а раз так – то благодарные советские потомки попросту взяли под козырёк и не посмели оспорить наивеличайшего из великих. Советские – потому что до Октябрьской революции спорить с Пушкиным позволял себе Лев Толстой, а уж эта-то «глыба» была вполне соразмерна «ай-да-сукин-сыну» …

Так или иначе, а лингвистического, строго научного доказательства того, что «Слово» является подлинным памятником славянской литературы XII века, по сей день нет. Некоторые скептики датируют этот опус XVIII веком, иные – более древним XV, но уж никак не ранее.

Приведём лишь некоторые вехи этой гигантской дискуссии, растянувшейся более, чем на 200 лет. Итак:

Октябрь – декабрь 1791 года

Рукопись с текстом «Слова о полку Игореве» и других произведений поступает, согласно августовскому повелению Екатерины II о сборе древних рукописей в монастырях, из Кирилло-Белозерского монастыря петербургскому митрополиту Гавриилу (Петрову), а от него обер-прокурору Синода графу А. И. Мусину-Пушкину, который, ничтоже сумняшеся, рукопись попросту присваивает. Зачитал, понимаете, в митрополичьей библиотеке, да и забыл вернуть в положенный срок. Следует заметить, что граф был большим любителем древних артефактов, коллекционером, а общественное положение и обер-прокурорский чин позволяли ему «коммуниздить» приглянувшиеся диковинки «за спасибу».

1792 год

Первые сведения о знакомстве исследователей с текстом «Слова»
(П. А. Плавильщиков, И. П. Елагин).

1792–1796 годы

(Точная дата неизвестна)

Изготовлена Екатерининская копия «Слова» (опубликованная в 1866 году).
Для Екатерины выполнен также перевод «Слова» и комментарии к тексту.

Ноябрь 1800 года

В Москве выходит первое издание «Слова о полку Игореве» с параллельным переводом и комментариями издателей – того же Мусина-Пушкина, А. Ф. Малиновского и Н. Н. Бантыша-Каменского.

1801 год

Немецкий историк Август Шлёцер публикует рецензию на первое издание «Слова». Впервые он узнал о памятнике благодаря упоминанию в статье Н. М. Карамзина 1797 года. Уже тогда Шлёцер высказывал сомнения в подлинности находки, однако, познакомившись с текстом, историк, как сам он пишет в рецензии, сразу убедился, что произведение действительно древнее. Интересно, что текст рецензии он изменил после того, как его лично посетил… всё тот же обер-прокурор граф Мусин-Пушкин, первый издатель «Слова». Какие аргументы он привёл в дискуссии – неизвестно, но они оказались поистине более чем убедительными, хотя сам Шлёцер о них не упомянул ни полусловом…

1804–1806 годы

Польский поэт Циприан Годебский, первый переводчик «Слова» на польский язык, допускает, что это сочинение – подделка.

1812 год

Профессор Московского университета М. Т. Каченовский в статье «Взгляд на успехи российского витийства в первой половине истекшего столетия» ставит под сомнение подлинность «Слова».

8 мая

П. Ф. Калайдович обсуждает вопрос о языке «Слова» на заседании Общества любителей российской словесности и защищает его подлинность, возражая Каченовскому.

Между 3 и 6 сентября

Мусин-пушкинский сборник с текстом «Слова» гибнет в великом московском пожаре в доме Мусина-Пушкина на Разгуляе в Москве.

1813 год

К. Ф. Калайдович (брат П. Ф.) обнаруживает в псковском Апостоле 1307 года приписку, представляющую собой несколько измененную цитату из «Слова».

20 декабря

А. И. Мусин-Пушкин сообщает К. Ф. Калайдовичу в ответ на его запрос, что приобрел рукопись «Слова» у архимандрита Иоиля (Быковского), якобы нашедшего ее в Спасо-Преображенском монастыре в Ярославле.
В дальнейшем эта версия происхождения «Слова» надолго становится общепринятой, хотя и непонятно, почему – ведь общеизвестно было, что рукопись первоначально находилась во владении петербургского митрополита Гавриила. Калайдович пытается получить у Мусина-Пушкина и его сотрудников официально заверенный документ об обстоятельствах находки и покупки, однако сиятельный граф изображает оскорблённую невинность и отказывается отвечать на письма.

18 января 1814 года

Археограф и церковный деятель Евгений (Болховитинов) предполагает, что «Слово» написано не ранее XV века. Позже (1820-е годы) он, по-видимому, склоняется к мысли о подделке под влиянием Оссиана.

1815 год

Книготорговец и фальсификатор А. И. Бардин изготовляет рукопись «Слова» на пергамене и продает ее Малиновскому как подлинный древнерусский список. Подделку быстро разоблачают – впрочем, Бардин и не пытается ничего скрыть: он поясняет, что хотел лишь продемонстрировать, насколько несложным мог быть процесс фальсификации этого документа.

Февраль 1818 года

Выход первых томов «Истории государства Российского» Карамзина, где использованы выписки, сделанные историографом из погибшей рукописи. Сами выписки также вызывают некоторые сомнения, поелику рукопись-то, как уже было сказано, сгорела, так что сравнить с ней уже ничего не получится.

27 сентября 1832 года

На защиту подлинности «Слова», а также, заодно, доброго имени графа-родственника, поднимается сам Александр Сергеевич. Спор А. С. Пушкина с М. Т. Каченовским в Московском университете: Пушкин защищает подлинность «Слова» в присутствии студентов профессора. Защищает, по отзывам слушателей, не столько научно-аргументированно, сколько эмоционально-возвышенно. Ну, для величайшего из русских поэтов – и так сойдёт.

1834 год

Начинается новый этап дискуссии. Печатается работа И. Беликова, ученика Каченовского, «Некоторые исследования „Слова о полку Игореве“», где развивается идея о его поддельности. О. И. Сенковский занимает сторону скептиков на страницах «Библиотеки для чтения». Сенковский считает «Слово» (как он позже сформулировал) работой «питомца Львовской академии из русских, или питомца Киевской академии из галичан на тему, заданную по части риторики и пиитики» и датирует его второй половиной XVIII века.

1830–40-е годы

Скептикам возражают М. П. Погодин, С. П. Шевырев, М. А. Максимович,
Д. Н. Дубенский, на их стороне выступают П. М. Строев, И. И. Давыдов
и М. Н. Катков.

1836 год – январь 1837 года

А. С. Пушкин в последние месяцы жизни работает над статьей «Песнь о полку Игореве» и отстаивает подлинность памятника, комментируя также отдельные места из его начальной части. Давайте посмотрим, к каким доказательствам прибегает он, так сказать, уже в письменном виде?

«Подлинность же самой песни доказывается духом древности, под который невозможно подделаться. Кто из наших писателей в XVIII веке мог иметь на то довольно таланта? Карамзин? но Карамзин не поэт. Державин? но Державин не знал и русского языка, не только языка „Песни о полку Игореве“. Прочие не имели все вместе столько поэзии, сколько находится оной в плаче Ярославны, в описании битвы и бегства. Кому пришло бы в голову взять в предмет песни темный поход неизвестного князя? Кто с таким искусством мог затмить некоторые места из своей песни словами, открытыми впоследствии в старых летописях или отысканными в других славянских наречиях, где еще сохранились они во всей свежести употребления? Это предполагало бы знание всех наречий славянских. Положим, он ими бы и обладал, неужто таковая смесь естественна?». Как видим – эмоции, достойные поэта, но явно недостаточные для учёного. Впрочем, Пушкин ведь учёным и не был…

1852 год

В. М. Ундольский впервые публикует «Задонщину» – текст XV века, содержащий очень много неслучайных параллелей со «Словом». Затем обнаруживаются и другие списки «Задонщины». Открытие воспринято как решающее доказательство подлинности «Слова». Скептическая точка зрения в 1850–80-е годы высказывается редко и бегло (слависты В. Григорович, М. Каррьер, писатель И. А. Гончаров – ученик Каченовского). Гораздо позже уже Лев Толстой резонно спросил: а почему не предположить, что всё было наоборот: авторы «Слова» воспользовались «Задонщиной» для создания своего, как бы сказали сегодня, фейка?

Салам, славяне!

Нет смысла перечислять все перипетии споров на эту тему: как уже было сказано, они растянулись более чем на 200 лет и не закончились по сей день. Хотелось бы лишь обратить внимание на одну ключевую деталь, полностью упущенную тем же Александром Сергеевичем Пушкиным, воспевшим в статье «знание всех наречий славянских», якобы проявленное автором «Слова». Именно в этом и заключается огромная, неизбывная головная боль всех славистов, имевших дело с этим произведением. По сути, не было у славистов занятия любимее, чем расшифровывать этот самый главный памятник русской письменности.

Дело не только в том, что «Слово» было написано очень давно и язык с тех пор поменялся до неузнаваемости. Дело в том, что: а) оно было написано вообще без пробелов между словами, как тогда было принято; б) оригинал до нас не дошёл, а дошёл только «испорченный телефон», потому что самая древняя запись памятника, имеющаяся у нас на руках, – это копия XVIII века с копии XVI века. И оба копииста наляпали в своих списках такое количество ошибок, что теперь «Слово» содержит больше тёмных мест, чем самый заумный каббалистический трактат. И вот свои вариации расшифровок этих мест ежегодно предлагали знаменитые филологи, литературоведы, историки и писатели. Переводов «Слова» насчитывается буквально сотни. Множество научных карьер было построено именно на «Слове», множество премий и званий роздано, множество диссертаций защищено…

А потом произошло пришествие Олжаса Сулейменова. Этот казахский Чингисхан от филологии устроил славистам такой разгром на Калке, что они не могут отойти от потрясения до сих пор. В своей книге «Аз и Я» Сулейменов разобрал большинство тёмных мест «Слова» – легко, непринуждённо и отвратительно (для славистов) убедительно. Причём сам он – вовсе не славист. Он тюрколог, специалист по тюркским языкам. И, будучи таковым, он без каких-либо проблем понял «Слово» лучше любого слависта-русиста. Потому что, оказывается, это произведение написано на страшном русско-славянско-половецко-кипчакском жаргоне, то есть кишмя кишит тюркизмами, которые автор вставлял в текст с той же непринуждённостью, с которой сегодняшний менеджер говорит об офшорах, стартапах и прочих краудфандингах с аутсорсингами.

Выяснилась масса любопытных вещей:

«Куры города Тьмутаракани», до которых «доскакаше» один из героев, наконец перестали кудахтать. Эти птички, так смущавшие веками переводчиков, оказались обычными стенами: «кура» – у тюрков «стена».

«Дебри Кисани» из тёмных лесов, окружавших великий русский град Кисань, неизвестно, правда, где находившийся и куда потом девшийся, превратились в «дебир кисан» – «железные оковы».

«Тощие тулы», хоронившие князя, обратились из совсем уж фантасмагоричных «прохудившихся колчанов» в худых вдов, обряжавших князя в последний путь. Ибо у тюрков «тула» – это «вдова». Таковые худые вдовы аж по самый XIX век подрабатывали плакальщицами на похоронах, профессионально завывая по дорогому усопшему, как писал в своё время М.М. Жванецкий: «Безвременно-безвременно, на кого ж ты нас покидаешь, мы здесь, а ты туда, ты туда, а мы здесь…».

«Птица горазда», над которой тоже сломали голову все переводчики, переводя её как «очень быструю птицу», стала «горазом», то есть по-тюркски – петухом.

И так далее, и тому подобное. Смысл всего произведения в результате этих многочисленных изменений оказался кардинально новым (причём не в последнюю очередь – новым в смысле версии поддельности), текст – почти неузнаваемым. Сказать, что слависты обиделись, – значит ничего не сказать. Книгу Олжаса Сулейменова встретили гробовым молчанием. Её существование как бы просто проигнорировалось. Но с тех пор ни одного нового перевода «Слова», ни одной серьёзной работы о нём больше не выходило. Потому что писать о нём, не принимая во внимание правок Олжаса Сулейменова, теперь невозможно. А признать их нестерпимо обидно. Потому что, исходя из всего вышеперечисленного, впору ставить под сомнение само «славянство» русских, которым они привыкли так гордиться на протяжении столетий.