Posted by Он чувствовал меру возможностей бойцов и никогда не требовал от них ничего сверх этого. Но главное – он знал цену маневру. На его глазах рождалась доктрина новой войны, без сплошных линий фронта, без тяжелых укреплений – непрерывно движущейся войны на колесах, войны охватов, концентрированных ударов и рейдов по тылам. Возможности этой войны одним из первых оценил генерал Людендорф и дал ей название: блицкриг.
Одиннадцать месяцев назад никто не слыхал о Сорокине – мало ли отрядов носилось по степям Северного Кавказа среди возникавших, как грибы после дождя, республик: Черноморская Советская, Советская Кубанская, Терская…
В статье о силах Северного Кавказа Наркомвоенмор Троцкий даже не упомянул его имени, но 4 августа 1918 года ВЦИК РСФСР утвердил решение местного правительства: кубанский хорунжий Сорокин Иван Лукич был назначен Главнокомандующим всеми войсками Северо-Кавказского района; под его началом оказалось более 125 тысяч бойцов и командиров.
Можно только представить вызванную этим назначением бурю темных страстей среди многих, кто знал его, и тем более, среди тех, кто никогда прежде о нем не слыхал.
Удивительно, но именно это обстоятельство помогло доктору быстро найти общий язык с Главкомом. Чем-то неуловимым тот напомнил доктору любимого им Наполеона, во всяком случае такого, каким он изображался в пьесе «Маленький капрал».
Доктор и сам привык со студенческих лет к ревнивой враждебности своих однокашников. Его не любили за равнодушие к спорту, за аккуратность в занятиях, даже за интерес к нему слабого пола. Женщинам, по понятиям студенческого клуба Гамма Тэта Ипсилон должны были нравиться гребцы, боксеры и теннисисты, а не долговязые близорукие педанты: последним полагалось чураться дам и быть робкими… Любая удавшаяся работа, каждая похвала профессора Ру приносила доктору все новых недоброжелателей.
БЛАГОДАРНОСТЬ И ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ЗА РАБОТУ
Получив долгожданный вызов к командующему, доктор слегка разволновался.
Приходилось ему прежде пользовать и Махно, и Муравьева-«Бешеного», но Главком, одним приказом отправивший на тот свет Таманского командарма – merde! это было нечто иное… и у доктора слегка подрагивали пальцы, он ронял на пол нужные для встречи бумаги.
Разговаривать, однако, оказалось легко, и вскоре Сорокин попросил Начохрана оставить их вдвоем и приказать чаю и сухарей, что было явным признаком доверия.
Беседа затянулась на целый час, хотя планировалось не более двадцати минут: Сорокин возвращался в Пятигорск с фронта и назначил встречу на глухом разъезде на полпути от Армавира; туда, к его бронепоезду и подогнали салон-вагон с доктором. Резонно предположив, что молния дважды в один пень не ударит, доктор решил отбросить свою обычную осторожность. Прямота и темперамент его сразу же подкупили Сорокина, и тот стал подробно расспрашивать о шансах обуздать эпидемию. Все еще разгоряченный недавней близостью смерти, доктор выложил тяжелые дорожные впечатления, не выбирая выражений, и в заключение вытащил «Перечень мер». Быстро пролистав его, Сорокин вызвал вестового и коротко приказал: «К барышням в пишмаш, восемь копий, немедленно».
Отдав вестовому брошюру, Сорокин перегнулся через стол, чтобы пожать врачу руку: «Благодарю, доктор, полезная работа: честно и коротко, и без трепа. Принимаю к исполнению – не зря, выходит, мы за вами штаб-вагон высылали. Мне охрана уже доложила: весь путь вы опыты делали, говорят даже у мертвецов брали пробы». Потом откинулся на спинку кресла, отбросив полы черкески, заложил ногу на ногу и уже совершенно другим, доверительным тоном сказал:
– Я ведь, знаете, тоже медиком был. Два года военфельдшером, это кой-чего значит! Совет ваш держать беженцев овшивевших подале от боевых частей – я еще когда, ну вот теми же словами оформил, приказом от Военревкома. И оправляться чтобы не в обочины, а в стороне от дороги. Да разве эти с гражданки послушают… Вот дождались: не белые нас теперь приканчивают, а голод и вши!»
Неожиданно он достал из стола бутылку с иностранной этикеткой:
– Вы как, обедали уже сегодня иль нет? – Доктор жестом отказался от угощения.
– Ну, глядите, мне нельзя, всю ночь еще над картами спину гнуть – а вам вот… Эта баба-мужик Гедройчиха, мне о вас по секрету донесла: любимое, говорит, его питье Мартель, за него мол душу отдаст. А тут военпреда-француза запас подвернулся, ну, заприходовали – и вам презент!»
Рука с бутылкой повисла над столом и доктору ничего не оставалось, кроме как взять ее.
– А курить – курите? Папироской могу угостить, настоящей турецкой, если хотите?
– Нет, спасибо. Курю для аромата – сигару иногда, и не вдыхаю…
– Этого нету. Попалась одна, так начштаба ее себе в трубку скрошил. Я и не попробовал…
КТО РЕКОМЕНДОВАЛ ДОКТОРА ГЛАВКОМУ
– Если не секрет, скажите, откуда вы знаете Веру Гедройц? – спросил доктор.
– Её-то? Так она ж ВоенСанИнспектором сюда прикатила, с мандатом от самого Семашки. Она вас и посоветовала: эпидемия, говорит, идет – найдите доктора Гольдберга в Киеве, может он подскажет, что делать. Она и сигару ту оставила: сама курит одну за одной, как буржуй… – он усмехнулся. – Говорит басом – чуднО, прям Шаляпин, ботинки армейские носит, обмотки, галифе. Я ей: а правда, говорю, доктор, что вы – княгиня? А она мне: «Ну и что ж, княгиня? КакА барыня ни будь, все равно ее е…ть», – и пальцем кажет грубо так, смеется, аж мне стыдно стало – ну мужик, прямо – мужик…».
Раздался стук в дверь, их беседу прервали. Принесли копии «Перечня мер», вестовой что-то зашептал Сорокину на ухо. Лицо Главковерха потускнело, и он стал заканчивать беседу.
– Что ж, спасибо, доктор. Остались бы с нами – мы вот-вот Ставрополь будем брать, а? –
Доктор молча покачал головой.
– Ну так пусть Белокопытов и доставит вас откуда привез, в целости-сохранности. Вы ему и счет не забудьте представить за труды – а уж мы постараемся не обидеть, хорошо? Рад был знакомству».
Сорокин вышел из-за стола и протянул руку.
Доктор кашлянул и тихо спросил:
– Скажите… А нельзя ли вместо Киева, к Ростову нас подвезти? А мы уж сами оттуда доберемся – там на Киев поезда еще ходят…
– Ростов? Вам чего, жизнь надоела? Там же кадеты, белые сейчас!
– Я – гражданское лицо. – Доктору захотелось съязвить насчет надоевшей жизни, но удержался. – И при мне мандат, выдан в Женеве, полномочия швейцарского Красного креста.
Сорокин пожал плечами:
– Ну, как знаете, на ваш страх и риск… У вас там что, родня что ль осталась?
– Там съезд медиков по борьбе с эпидемией собирают, академик Введенский обещал быть. Это важно.
– А, понял… Знаете что, езжайте-ка со мной пока в Пятигорск, пусть прицепят вагон. А там решим, как вас получше в Ростов переправить, лады? У меня всё.
Узнав, что разговор закончился к общему удовлетворению, Белокопытов был счастлив. Он проникся к деду глубокой симпатией: его восхитило дерзкое поведение доктора при аресте; желчный его характер он принял за храбрость, и Главковерху он дал о докторе самые лестные отзывы.
НЕОЖИДАННЫЙ ПРИСТУП ПАРАНОЙИ
Минуй нас пуще всех печалей
И барский гнев, и барская любовь.
Грибоедов, «Горе от ума»
Через день по прибытии в Пятигорск деда еще раз вызвали в вагон главкома. Там в приемной ожидал его сияющий Белокопытов, чтобы объявить решение командующего. Начохран доставляет доктора в Ростов на мотодрезине, с конвоем. Там через своих людей его селят в номерах «Эльдорадо» на время работы и обеспечивают питанием. По закрытии съезда его ночью на автомобиле забирает обратно в Пятигорск тот же Белокопытов – а уже оттуда, в том же салон-вагоне, вместе с женой и помощниками везет домой в Киев. Выехать в Ростов можно было – да хоть через полчаса!
Это был царски щедрый план, и Белокопытов ожидал от доктора изъявлений радости и признания. Но тот только коротко поблагодарил и сообщил, что без жены не поедет. Пришлось снова проситься к Сорокину. Теперь ждать пришлось часа полтора.
Командующий стоял ссутулившись, спиной ко входу и, не оборачиваясь, дал знак вошедшим садиться. Он хрипло отдавал какие-то команды в полевой телефон, затем обернулся к ним и устало спросил:
– Что теперь?
Дед опешил. Главкома было не узнать, это был другой человек. Глаза, обведенные синими кругами, глубоко запали в глазницы и болезненно блестели, волосы прилипли к мокрому лбу; ему было душно, белую черкеску он сбросил на пол и стоял теперь на ней грязными сапогами.
– Не хочет без жены ехать, – коротко ответил начохран.
– Ты ему объяснил?
– Не всё. Просит выслушать его.
На столе над желтой кожаной сумкой вспыхнула лампочка, запищал один из полевых телефонов. Сорокин снова отвернулся, взял трубку, стал слушать. Потом спросил только: – Кто еще сумел скрыться? – И получив односложный ответ, медленно дал отбой. Все еще держа мертвую трубку в руке, он начал говорить тихо, с трудом, не глядя на доктора.
– В Ростов вам нужно прибыть завтра и всего на два дня, мне доложили. Я отдам распоряжения…- Он замолчал, набирая воздух, и паузой воспользовался дед:
– Простите, жену я оставить не могу. Состояние не то…
– А если под мою личную ответственность? Или того лучше, Екатерины, моей супруги? Меня на съезд ЦИК вызывают, так что могу пока поселить ее у себя – или на попечении Екатерины Исидоровны, в «Бристоле», номер люкс.
– Простите, никак невозможно, за женой требуется уход…
Снова вспыхнула лампочка.
– Список! Мне нужен их полный список, – загремел Сорокин в ожившую трубку, – с указанием псевдОнимов. Чтоб знали все какого они роду-племени. И должности их чтоб без сокращений – не надо предком-нарком – полностью, понял? Отбой. – Потом, не мигая, больными глазами уперся в деда: – Значит, с концами решили – никак?
– Сожалею.
Главковерх с шумом вобрал в легкие воздух и словно просверлил лицо доктора расширенными зрачками. Огонек безумия проскочил под веками в больных глазах.
– А может есть у вас какая тайная на это причина? – тихо и с преувеличенным сочувствием спросил он.
Дед разозлился.
– Если и есть, – резко ответил он, – и, если тайная – к чему об этом говорить?
– О-о, вон оно как… – главковерх уселся на стол и позади себя оперся ладонями о заляпанную чернилами поверхность: – Тогда я еще хотел бы спросить вас … хотел бы спросить, … отчего это вашим кажется, что вы всех сможете обвести вокруг пальца? Отчего ваш брат вечно думает, что он самый умный, умней всех других?
– У меня братьев нет, – не совсем впопад усмехнулся дед. – Перешли в лучший мир во время второго киевского погрома.
Низкорослый Сорокин сполз со стола, ближе подошел к деду и глядя снизу вверх, стал говорить совсем уже шепотом, свистя шипящими, и переходя на «ты».
– А-а, из пострадавших? Погромами на жалость бьешь? Но я ваше племя насквозь вижу, и еще на аршин под ногами! – Сорокина затрясло, бешено побелели глаза, голова стала запрокидываться назад. – Объехал расположения, обстановку разнюхал, гад, а теперь жену боишься оставить в залог? Продать нас готовишься, контра? А? А?!
– У вас нервы ни к черту, Главком, вам нужен отдых, нормальный сон. Ни кокаин, ни тем паче, морфий, вам сейчас совсем ни к чему!
– Матвееву задурил башку, думал и со мной выйдет? Дудки! Козак – эт-то те не матросня! Я справки навел: ты – барон Гинзбург! У козака… сволочь… не скроешься, а ты с козаком, гад, шутить вздумал? – Сорокину стало совсем нехорошо, его зашатало. Белокопытов подскочил, посадил на стул, и главком перевел дыхание.
– А тебе, начохран, приказываю: врача – под арест, и чтобы мне живым был и при сознании! Штаб-вагон не отцеплять, нехай едут в Невинку со мной, на съезд. Там уж я материал представлю, на всю их шайку. И как съезд решит…
– А может сами разберемся, Главковерх? Что он, съезд, нас умнее что-ль? – робко спросил Белокопытов.
– Тихо! Как съезд решит, так и будет, бо он – медик. Кого следует, я уже того… разобрался. Ерусалимские козаки с гражданки, они вишь, Гинзбурги… тута на Кубань командовать нами прибыли! К исполнению, начохран!
В наступившей тишине дед внятно и нагло ухмыльнулся:
– Merde! Юдофобия vulgaris… Вот тебе, бабушка, и Наполеон.
Не глянув в его сторону, Сорокин, чуть пошатываясь, ушел к себе в купе и задвинул дверцу.
ИЗВЕЧНЫЕ ПРИЧИНЫ ПРИПАДКОВ НЕНАВИСТИ
Ни дед, ни начохран еще не знали о том, что произошло сразу по прибытии Сорокина в Пятигорск.
Не успел поезд главкома остановиться, как тот в приступе ярости, вызвал авто и ворвался прямо на совещание Реввоенсовета. На фронте царили хаос, паника, а ему зачитали два глупых приказа от РВС, отправленные прямо в войска через его голову. Его, Главковерха, даже не почли нужным об этом известить, и кто?! Инородцы гражданские, штафирьки, сроду не державшие винтовки в руках! Он швырнул на стол Председателя ЦИК извещение об отставке. Председатель тов. Рубин, девятнадцати лет от роду, разозлился, смял бумагу и бросил ее назад, попав Главкому в лицо. Ни уговоры, ни объяснения больше не помогли – Сорокин в бешенстве покинул совещание, хлопнув дверью.
Наутро по его приказу были арестованы четверо членов Реввоенсовета по обвинению в измене и заговоре. Конвоиры расстреляли их по дороге в тюрьму. Все четверо оказались евреями, занимавшими высшие посты в правительстве:
председатель ЦИК А.И. Рубин,
секретарь крайкома РКП(б) М.И. Крайний (Шнейдерман),
председатель Фронтовой ЧК Б. Рожанский,
уполномоченный ЦИК по продовольствию С.А. Дунаевский.
Пятого, главу Республиканской ЧК М.Ф. Власова, бежавшего в Минводы, обнаружили там и пристрелили на месте.
Прокламации-Обращения Главковерха к населению тоном своим и стилем оставляли мало сомнений в намерениях Сорокина: он твердо решил убрать инородцев вон из совдепов СевКавРеспублики.
Современный читатель легко узнает здесь знакомые нотки: этот стиль с тех пор верой-правдой служил советской власти в течение многих лет:
«К товарищам красноармейцам и гражданам Северо-Кавказской Социалистической Республики.
21 октября раскрыт заговор против Советской власти, армии и трудового народа, устроенный членами Центрального Исполнительного Комитета:
(следовало перечисление изменников с полным указанием их еврейских отчеств и псевдонимов), Участники заговора расстреляны мною как предатели.
Обращение завершалось так:
…В то время как доблестные солдаты революции проливали свою драгоценную кровь за лучшую участь трудящихся, боролись с капиталистами, буржуями и врагами трудовых масс, эти шкурники запасались материалами на костюмы, пальто, из помещенной ниже описи вещей, найденных в комнатах заговорщиков, читатели увидят до какой предусмотрительности дошли эти шкурники. Чего только нет у них про запас, вплоть до керосина и веревок!»
Пятнадцатилетнего брата председателя Рубина Мишу после ареста взяли в оборот на допросе, и через четверть часа он подписал, не глядя, внушительный список добра, якобы награбленного изменниками.
Остальные члены правительства из евреев успели скрыться и избежали расправы. Ими в подполье решено было созвать экстренный съезд ЦИК подальше от Пятигорска, где все еще свирепствовал сорокинский военный террор.
В станице Невинномысской на 27 октября был назначен 2-й Чрезвычайный съезд ЦИК Советов, высший орган власти СевКавРеспублики.
Сорокин согласился прибыть на него с доказательствами вины казненных.
ОСТАЕТСЯ ТОЛЬКО ВОРОЖИТЬ
Перед рассветом бронепоезд Главкома, притушив огни, остановился у Курсавки, на полпути к станице Невинномысской. Дальше путь был разобран. Охрана спрыгнула с подножек паровоза, взяла наизготовку, бойцы подбежали к телеграфной будке. Телеграфист донес, что ночью внезапной атакой деникинцы вклинились между станицей и Армавиром, и съезд закрылся ввиду опасности для жизни делегатов.
Для доктора это означало – конец!
Жизнь его теперь полностью находилась в руках Сорокина. И Белокопытов, его морячок, действительно хорошо знал бешеную натуру начальника. Дело пахло керосином. Дело было – табак. Дело было – швах. Начохран прошел вдоль тускло освещенного коридора, постучался в купе жены арестованного – там было темно, но она даже и не ложилась – и глухо сказал:
– Ворожи, докторка. Нема бильш чёго робыты. Тепер – тильки ворОжить.
И расплакался.
ПРЕЖДЕВРЕМЕННОЕ ОТЧАЯНИЕ НАЧОХРАНА
Его отчаяние оказалось преждевременным. Белокопытов спал крепко, и не знал, что еще раньше, глубокой ночью, состав на минуту задержался перед семафором, и Сорокину передали телеграмму:
«Военная срочная. Из Невинки. Всем, всем Революционным войскам, Совдепам и гражданам.
ПРИКАЗ
2-й Чрезвычайный съезд Советов Северного Кавказа и представителей революционной Красной Армии объявляет бывшего командующего Сорокина вне закона, как изменника и предателя Советской власти и революции,
и приказывает: немедленно его арестовать и доставить в Невинномысскую для гласного народного суда. Почте и телеграфу: не выполнять никаких приказов Сорокина. Исполнять и проводить в жизнь только приказы за подписью следующих членов: Председателя Реввоенсовета тов. Полуяна и нового Главкома тов. Федько.
Второй Чрезвычайный съезд Советов Северного Кавказа»
Узнав о решении съезда, Сорокин ни минуты не теряя, сошел с поезда и в сопровождении конной охраны, весь путь следовавшей с ним в поезде, верхами направился прямо в Ставрополь, только что с трудом отбитый таманцами у белых. Он надеялся там на встречу с оркестром, рапОрт нового командующего Таманской армии, подчиненного ему Ковтюха – и чествование его как Главкома-победителя – ведь победителей, как известно, не судят.
Вместо этого Сорокина прямо на месте попытались арестовать: приказ Съезда пришел в Ставрополь на час раньше. Сперва упустили было и конвой и Главкома, однако вскоре догнали и на пятнадцатой версте от города окружили всю группу. Бывший Главком при аресте сопротивления не оказал, и его отвезли в ставропольскую тюрьму. Там, во время оформления бумаг в тюремной канцелярии, Сорокина пристрелил боец одного из таманских полков, желая отомстить за смерть любимого командарма Матвеева.
ЭФФЕКТЫ КОЛДОВСТВА ДОКТОРШИ
Весть об аресте Главкома принес в опустевший поезд все тот же телеграфист как раз к завершению бабкиной ворожбы. Путь назад был открыт, машинисты принялись разводить пары, но в салон-вагоне бабка не спешила закончить свои заклинания, напротив, стала бормотать еще энергичнее. Теперь в чашке Петри, взятой из лаборатории деда, перед ней дрожало синее пламя подожженного спирта. На дне чашки лежала обшитая белой тканью цинковая пуговица; несмотря на громкие протесты, начохран по бабкиному требованию срезал ее у деда с кальсон. В коридоре возле купе наблюдали за ее действиями сочувствующие обитатели вагона.
Неожиданно бабка замолчала, задула пламя и встала, резко выпрямившись.
– Все. Его больше нет. Сорокина нету среди живых… Можете привести доктора сюда, – властно сказала она, прижав пальцем пуговицу – и это прозвучало почти как приказ.
Деда держали в отделении проводника, и тот привел его к бабкиному купе. Без очков, в черном тулупе, с головы до ног вымазанный сажей, он напоминал не то оперного черта, не то гигантского трубочиста. Проводник признался, что сразу при остановке поезда он упрятал деда в мешок и скрыл в угольном ящике: там хотя и было холодно, зато люк сброса открывался прямо на пути, и можно было уйти – в случАе чего.
– Не подходить ко мне! Не прикасаться! – вскричал дед. – Чаю, горячего! Потом – горячей воды и мыла, зеленого мыла, в тулупе сплошные вши! Но прежде всего – горшок! Слышишь, Ида? Быстрей, в купе ко мне – la vase de nuit, неси ночной горшок!
Когда дед, облегчившись, снова появился в открытой двери своего купе, первое, о чем он решил объявить присутствующим – это что никакого доктора Гинзбурга более не существует, барона – тем более! Оба расстреляны новой властью – дважды, так что обращаться к деду теперь следует только: доктор Гольдберг, не иначе!
Белокопытов, видавший виды морячок-начохран, не удержался и закричал:
– От же-ж человек – кремень! – И оглянулся, чтобы разделить свой восторг с присутствующими:
– Вить с того свету, мож-сказать, за семь дней вернувшись, два разА – и ничто его не берет, як с гУся ему вода! КремЕнь мужик, одно слово – кремЕнь! Эй, доктор, на службу берешь? Возьми – я вить тоже этих мертвяков не боюся, кадаверов этих, а?
***
Если кому-либо из читателей покажется, что автор этого мемуара заврался, перехватил – или перенюхал – лишка какой-нибудь субстанции, отсылаю его к рассекреченным архивам Таманской армии. Все её «железные потоки» и «стальные отряды», Деникин разгромил и разметал по Голодной Степи вместе с Одиннадцатой Северо-Кавказской Красной армией спустя два месяца после описываемых событий.
На самом же деле – части красных просто не смогли сопротивляться, скошенные в эпидемиях испанки и тифа, ибо доктор так и не сумел попасть на съезд эпидемиологов, и его вакцинациями никто не заинтересовался.
Поход Доброармии на Москву провалился по той же причине: за месяц Врангель потерял половину боевого состава заболевшими, после чего свалился и сам без сознания. Чудом ему удалось побороть болезнь и вернуться к жизни через три месяца. К этому времени все, что оставалось ему – это с остатками армии пробиваться в Крым, надеясь найти там временную передышку.
До признания вируса как первичного возбудителя испанского гриппа оставалось еще добрых пятнадцать лет. Имя доктора Гинзбурга ни в каких публикациях более не упоминалось.
kackad.press 