ТЕЛЕГРАММА РИГНЕРА

(Из истории сопротивления Холокосту)

«Никогда не было у меня такого сильного чувства заброшенности, бессилия и одиночества, чем когда я слал Свободному Миру свои послания о катастрофах и ужасах, но никто мне не верил…»

Герхарт Ригнер

Отчего-то воспоминания Герхарта Ригнера (1911-2001) о его детстве в книге «Никогда не отчаиваться» (Never Despair: Sixty Years in the Service of the Jewish People and the Cause of Human Rights. By Gerhart M. Riegner. Translated from the French by William Sayers / Ivan R. Dee, Chicago; Published in Association with the United States Holocaust Memorial Museum [издание на французском языке: 1998]) пробуждают ассоциации с Борисом Пастернаком. Картинки счастливого, незамутненного посторонними страхами времени, родительские друзья – цвет немецкой интеллигенции, в том числе знаменитый философ Герман Коген, у которого Пастернак учился в Марбургском университете (стихотворение «Марбург»), трогательные семейные торжества (стихотворение «Годами когда-нибудь…»:

И станут кружком на лужке интермеццо,

Руками, как дерево, песнь охватив,

Как тени, вертеться четыре семейства

Под чистый, как детство, немецкий мотив)…

«Каждое воскресенье мы ходили обедать к бабушке и дедушке. Главной на этих семейных трапезах, тонко сочетая бесконечную доброту и неуклонную твердость, всегда была бабушка, и так продолжалось даже после кончины ее мужа. Готовила она замечательно. Я до сих пор помню некоторые из ее угощений, такие как жареный гусь с красной капустой или яблочный пирог в глубокой сковородке. Моя мама и после неё младшая сестра Марианна продолжали использовать «бабушкины рецепты». Их аромат по-прежнему вызывает у меня бесчисленные воспоминания.

После обеда мы шли на чай или кофе у Когенов. Там мы встречали самых разных людей, в частности евреев из России, питомцев Когена, приехавших в Берлин учиться. Обычно там бывало от десяти до двадцати человек, которые окружали его, чтобы поговорить о любых вопросах. Я все еще вижу его восседающим в кресле-качалке среди прочей похожей мебели, заполняющей дом».

Что же было характерно для этой эмансипированной и ассимилированной еврейской интеллигенции в буржуазной Германии начала 20 века? Цитируя Ригнера, «страстная привязанность образованных евреев к античной литературе и немецкому идеализму выстраивали у них идеализированный образ германца, образ, который становился все более далеким от действительности. С другой стороны, немцы того времени в большинстве своем были знакомы с евреями только по карикатурам».

Ригнер-старший был юристом, человеком широко образованным, особенно хорошо знавшим историю искусств. Под стать ему были и его друзья. Среди них выделялся Курт Розенфельд, видный социал-демократ, многолетний член рейхстага и один из самых известных в стране адвокатов. В июне 1932 года он представлял защиту в деле, которое рассматривалось Верховным Судом, и вызвал в качестве свидетеля никого иного как самого Гитлера. В какой-то момент тот не выдержал и крикнул, что не будет больше отвечать на вопросы «этого еврейского юриста». На данное оскорбление представители защиты заявили энергичный протест, суд с ними согласился и оштрафовал Гитлера на 800 марок за отказ свидетельствовать после принесения клятвы и на 200 марок за неподобающее поведение в суде. Герхарт Ригнер еще успел завершить свое высшее образование, также юридическое, в Германии. Заключительные экзамены он сдал в Берлинском университете в начале января 1933 года, а 30 января президент Гинденбург назначил нового канцлера – Адольфа Гитлера. Первое апреля был объявлен Днем бойкота евреев. Хайнрих Ригнер был исключен из адвокатуры, его сын был уволен из суда, старшая дочь отчислена из средней школы, в которой преподавала, а младшая – из начальной школы, в которой училась. И с мая 1933 года для 21-летнего Герхарта Ригнера началась жизнь в эмиграции.

В Париже поначалу все складывалось хорошо. Ригнер, по собственным словам, погрузился во французскую культуру: литературу, архитектуру, музеи и так далее, параллельно волонтёрствуя на избранном поприще. А потом, ранним летом 1934 года, парламент Франции принял закон, воспрещающий иностранцам заниматься в стране юридической практикой в течение 10 лет после натурализации, при этом само гражданство присваивалось только после пяти лет проживания в ней. Все это было адекватно понято самими эмигрантами (тогда во Франции насчитывалось всего-то с полсотни приехавших сюда молодых евреев из Германии) как не очень вежливый пинок под зад.

Случилось так, что Ригнеру помогло определиться с дальнейшими действиями его шапочное знакомство с известным в Европе австрийским юристом Гансом Кельзеном, покинувшим еще в 1929 году Вену из-за сотрясавшего тамошний университет антисемитизма. Ригнер, состоявший ранее в переписке с Кельзеном, подошел к нему после одной из лекций, которые тот читал в Сорбонне, и без обиняков попросил совета, куда ему податься. «Я на грани отчаяния», – сказал он профессору. И тот ответил: «Приезжайте в Женеву». Ригнер совету последовал и уже в конце 1934 года приступил к занятиям в Женевском институте международных отношений, весьма авторитетной кузнице дипломатических кадров. Но с приходом 1936 года перед ним замаячили новые перспективы.

Ухудшение положения евреев в Германии и вообще в Европе поставило между еврейскими лидерами задачу активизации глобальной борьбы с антисемитизмом. Для того чтобы ее возглавить и координировать, был создан Всемирный еврейский конгресс (ВЕК), который должен был открыть постоянный офис в Женеве. Этот город уже тогда являлся важным центром международной политической жизни, в нем всегда работали разные именитые журналисты, и там находилась штаб-квартира Лиги наций. Но работу офиса ВЕКа надо было организовать и наладить. Нужен был, пишет Герхарт Ригнер, «молодой еврей, который бы специализировался в международном законодательстве, правах человека, правах меньшинств и практике международных отношений». В связи с этим представитель Еврейского агентства в Палестине в Лиге наций Нахум Гольдман попросил трех еврейских профессоров Женевского института, которых он знал лично, предложить ему кандидата на упомянутый пост. И что же? Все они единодушно рекомендовали ему и в самом деле молодого (всего 25 лет) Ригнера. Учебу, разумеется, пришлось оставить.

Так сложилась судьба, пишет далее Герхарт Ригнер, что «я оказался первым человеком, который передал западному миру достоверную информацию относительно плана Гитлера о тотальном уничтожении европейского еврейства. Обычно люди интересуются, как это произошло. И вот факты».

29 июля 1942 года Ригнеру позвонил из Цюриха его друг Беньямин Сагалович, сотрудник Федерации еврейских общин Швейцарии. Нужно срочно встретиться, сказал он. Срочно получилось через два дня в Лозанне. Некий крупный немецкий бизнесмен, имевший доступ к высшим военно-политическим кругам Германии, сообщил одному знакомому Сагаловича, что в штаб-квартире Гитлера нацисты обсуждают план транспортировки всех евреев Европы в страны Восточной Европы для их полного уничтожения. Немецкий бизнесмен настаивал, что его информацию необходимо немедленно передать «евреям и союзникам». И так появилась «Телеграмма Ригнера».

«Получено тревожное сообщение, подтверждающее, что в штабе фюрера обсуждался и находится на рассмотрении план, согласно которому все евреи в странах, оккупированных или контролируемых Германией, численностью от 3.5 до 4 миллионов, должны после депортации и концентрации на Востоке быть уничтоженными ОДНИМ УДАРОМ, чтобы раз и навсегда решить еврейский вопрос в Европе. Сообщается, что акция планируется на осень текущего года. Способы казни всё ещё обсуждаются, в том числе с применением синильной кислоты. Мы передаём эту информацию со всеми необходимыми оговорками, так как не можем подтвердить её точность. Считается, что наш информатор имеет тесные связи с высшими властями Германии, и его данные в целом заслуживают доверия».

8 августа Ригнер отправился в консульство США в Женеве, поговорил с вице-консулом и передал ему текст телеграммы для отправки лидеру Американского еврейского конгресса раввину Стивену Вайсу. После этого он посетил консульство Великобритании и попросил отправить ее Сиднею Силверману, члену парламента и председателю британской секции ВЕКа. К ее тексту он добавил одно предложение: «Пожалуйста, сообщите в Нью-Йорк и проконсультируйтесь».

Почему он не послал телеграмму обычной почтой? Во-первых, потому что все письма и телеграммы из Швейцарии адресатам в странах-союзниках перехватывались немецкой разведкой. Во-вторых, потому что в самой Швейцарии была очень жесткая военная цензура, блокировавшая любую информацию, которая противоречила интересам Германии. Всё, что оставалось Ригнеру, это использовать дипломатические каналы. Но и с ними всё оказалось тоже не гладко.

24 августа американский консул информировал Ригнера, что госдепартамент не доставил его сообщение Вайсу из-за «недоказательности». Английские коллеги госдепа Силверману телеграмму переслали, но через десять дней. Короче говоря, когда Вайс получил телеграмму от Силвермана, прошло целых три недели. Заместитель госсекретаря Самнер Вэллес попросил Вайса не предавать содержание телеграммы гласности до тех пор, пока ее информация не будет проверена. Действительно, американские запросы были отправлены в Ватикан и Международный комитет Красного Креста (МККК). Первый ответил уклончиво: «Мы знаем о плохом отношении к евреям, но подтверждения о глобальном плане их уничтожении у нас нет». В том же ключе был выдержан и ответ Красного Креста: мы информированы о депортациях евреев «и больших страданиях, с этим связанными», но подтвердить существование плана их уничтожения не можем. В английском министерстве иностранных дел к телеграмме вообще отнеслись со скепсисом, и главный вопрос там был: «Что это еще за Ригнер такой?»

«Медлительная реакция союзников явилась для меня ужасным шоком, – рассказывает он сам. – Я чувствовал, что они сомневаются в правдивости наших сообщений. Это подтолкнуло меня удвоить усилия для сбора дополнительной информации, доказывающей существование плана о тотальном уничтожении евреев».

На ловца, как говорится, и зверь бежит. И это были не только письменные сообщения из разных источников, но и живые свидетели. Габриэль Цивьян, спасшийся из Риги, рассказал о массовых экзекуциях тамошних евреев. Исак Либер был схвачен в Брюсселе во время облавы, перевезен сначала в Польшу, а потом в Россию, где строил укрепления под Сталинградом. Немецкий офицер взял его к себе шофером. Два брата этого немца уже погибли, и самому ему война до смерти надоела. Офицер рассказал Исаку о том, как убивали евреев. Он решил помочь ему сбежать, спрятал в товарном вагоне и дал немного денег и еды на дорогу. Поезд шел долго, и когда остановился, Исак увидел, что он в Париже. Когда он переходил швейцарскую границу, то был арестован, но у него распухла нога и поэтому его положили в госпиталь. Туда Ригнер и пришел с ним поговорить. Рихард Лихтхайм, представитель Еврейского агентства в Палестине при Лиге наций, дал Ригнеру свой доклад, где упоминались депортации из варшавского гетто, Вильно и других городов. Новые сведения поступили и от немецкого промышленника, первого информатора о плане «Окончательного решения». Если раньше он говорил о том, что это только обсуждалось, то теперь на основании приказа Гитлера все перешло к стадии исполнения. И Ригнер неукоснительно информировал американских дипломатов о поступавших данных.

В октябре Ригнера и Лихтхайма вызвали к послу США в Швейцарии Леланду Гаррисону. Они передали ему 30-страничный доклад с информацией по «Окончательному решению». Кроме того, Ригнер передал послу запечатанный конверт с именем их немецкого информатора, а также устно сообщил о сведениях, конфиденциально полученных от Красного Креста. Гаррисон внимательно прочитал доклад и задал ряд вопросов. После некоторых уточнений и дополнений он обещал переслать доклад в госдепартамент, что и сделал без промедлений. «Эти документы подтверждают и обосновывают наши худшие опасения», – сказал заместитель госсекретаря Самнер Вэллес раввину Вайсу, после того как прочитал доклад и разрешил его публикацию в открытой печати.

Герхарт Ригнер пишет: «Важным и конкретным результатом активной деятельности, развернувшейся в результате обнародования полученной от меня информации, стала Межсоюзническая декларация от 17 декабря 1942 года об уничтожении евреев». Все слова были правильные, намерения тоже правильные, ну а дальше-то что? На все за минимальным исключением предложения, разработанные еврейскими организациями о спасении сородичей, страны-союзники выдали один генеральный ответ: «Сначала мы должны выиграть войну». И прочие известные, уже навязшие в зубах отговорки: на предложение начать с Германией переговоры через посредничество нейтральных стран или Ватикана – с врагами не разговариваем; на просьбу, вернее мольбу, предоставить евреям убежище, – в один голос: нет; облегчить для них иммиграционное законодательство – от США: нет; открыть им въезд в подмандатную Палестину – от Англии: нет, нельзя провоцировать арабов; в страны Южной Америки: нет, с ними проберутся нацистские шпионы. И так далее, и тому подобное. В общем неудивительно, что Рихард Лихтхайм, сотоварищ Ригнера, который был гораздо старше его и насмотрелся всякого, никаких надежд на положительный результат не питал. Я тоже, признается Ригнер, был «фундаментально пессимистичен», но был убежден в том, что «мы должны сделать все, абсолютно все, что мы можем. Даже если это не получается, надо пробовать снова и снова. Это наш долг».

Он и пробовал – и снова, и снова, и снова. И каждый раз бился головой о стену недоброжелательства, лжи, равнодушия. Были и другие причины. Факты, которые мы сообщали, пишет Ригнер, рассказывали о такой неслыханной жестокости, что они просто не укладывались в сознание нормального человека. Даже если люди и знали, что это правда, они все равно не верили. И вот примеры.

«В 1943 году я получил большую посылку от Союза польских евреев в Соединенных Штатах. В ней было 30 тысяч адресов. Меня просили отправить по этим адресам посылки с едой в разные города Польши. Получив ее, я несколько ночей не мог спать. Я спрашивал себя, неужели американские евреи до сих пор не поняли, что происходит. Офис Союза польских евреев находился в Нью-Йорке в том же здании и на том же этаже, что и офис Всемирного еврейского конгресса. Лидеры обоих были знакомы со всеми моими докладами… Но никто не мог смириться с тем, что трагедия постигла их собственных близких, что адреса членов их семей больше не имели никакого значения и что почти все они уже исчезли…».

Ригнер рассказывает также о примечательном, если не сказать шокирующем, эпизоде из пребывания в США польского патриота Яна Карского. Проникший в ноябре 1942 года по заданию Армии Крайовой в варшавское гетто и ставший очевидцем истребления евреев в лагерях смерти, он потом был переброшен на Запад, чтобы оповестить руководителей и общественных деятелей в странах-союзниках о нацистских злодеяниях. Он встречался с Черчиллем, Рузвельтом и многими-многими другими. Среди последних назовем Феликса Франкфуртера, судью Верховного Суда США, одного из умнейших и самых уважаемых представителей американского еврейства. В конце их разговора Франкфуртер сказал Карскому: «Я не могу в это поверить». – «Неужто вы думаете, что я лгу?» – возмутился Карский. – «Я не сказал, что вы лжете, – ответил Франкфуртер. – Я сказал, что не могу в это поверить».

Чем же непосредственно занимался офис Ригнера в эти страшные годы? С самого начала войны на его основе был создан комитет для оказания помощи еврейским жертвам войны. Это открыло доступ к общинам в оккупированных странах – Всемирному еврейскому конгрессу как политической структуре такой доступ был закрыт. Название комитета было Relico, аббревиатура для Relief Committee for the War-Stricken Jewish Population. И так мы стали, пишет Ригнер, «настоящим маленьким еврейским Красным Крестом, занимавшимся практически всеми вопросами филантропической и гуманитарной помощи».

«С 1939 по 1941 годы тысячи людей связывались с нами для того, чтобы поддерживать или восстановить контакты с членами их семей, с которыми они оказались разделены, и чтобы разыскать адреса родственников, помогать им, посылать им деньги и оказывать любые возможные услуги. За эти годы мы разослали десятки тысяч личных запросов, отправили десятки тысяч ответов. Еще мы осуществили тысячи переводов небольших сумм от имени родственников тем, кого надо было поддержать…

Мы также создали службу рассылки продуктовых посылок, сначала в те страны, в которых люди страдали от недоедания, а позднее и в лагеря. В самом начале мы отправили большую партию таких посылок в Югославию. После того как в 1941 году эта страна была оккупирована немцами, мы организовали аналогичную рассылку из нейтральной Португалии, в чем нам помогала небольшая еврейская община в Лиссабоне. За военные годы мы отправили из Лиссабона в оккупированные страны несколько сот тысяч небольших продуктовых посылок, особенно в лагеря».

Нас часто спрашивают, замечает Герхарт Ригнер, как могли мы идти на такой риск – ведь уверенности в том, что эти посылки, отправлявшиеся в гетто Терезиенштадта и Unterstutzungstelle, еврейское агентство по оказанию помощи на территории польского Генерал-губернаторства (при сотрудничестве с Международным комитетом Красного Креста), дойдут по назначению, у нас не было. Но я шел на риск, потому что знал, как бедствовали получатели этих посылок. Сомнения все равно никуда не девались, несмотря на то что соответствующие официальные квитанции приходили регулярно. Более того, к нам возвращались и открытки с ответом, которые мы вкладывали в каждую посылку. Они позволили нам составить картотеку на десятки тысяч узников лагерей. Она стала незаменимым подспорьем для поиска родных и близких, разлученных с их семьями. Эта была огромная работа, с которой крошечный штат женевского офиса едва справлялся. Не помогало и то, что нью-йоркская штаб-квартира ВЕКа сомневалась в её целесообразности, особенно после разгрома Франции и опасности оккупации немцами Швейцарии. В этой ситуации, вспоминает Ригнер, я постоянно носил с собой рюкзак с самыми необходимыми вещами на случай, если понадобится уйти в горы. У меня даже был с собой боливийский паспорт, а в августе 1940 года рабби Вайс прислал мне специальную американскую визу, которую получали только избранные интеллектуалы и политики. Но я решил остаться на своем посту и никуда не уезжать, хотя моим родителям уже удалось иммигрировать в США. Мне удалось сохранить офис в центре Европы и продолжить его интенсивную деятельность по оказанию поддержки и помощи нуждавшимся, а также по сбору информации.

«У нас были множественные источники информации: прежде всего сохранившиеся еврейские общины и их лидеры. Мы знали их и знали, что можем доверять им. Если же эти общины переставали функционировать как таковые, то остававшиеся активисты продолжали присылать нам сообщения в частном порядке. Другими нашими информаторами были евреи и антинацисты из разных стран. Некоторые из них имели возможность путешествовать, в противном случае они посылали к нам курьеров. Так что мы были чрезвычайно хорошо информированы. Наши архивы хранили копии всех писем, обзоров и бесчисленных донесений, которые достигали нас со всей Европы…

Среди прочих источников надо, естественно, упомянуть еврейскую прессу. Мы старались получать как можно больше еврейских газет из оккупированных стран. Они публиковали статьи местного интереса, правила и распоряжения нацистов и их пособников, относящиеся к евреям, и массу сведений о растущей дискриминации и преследованиях.

Кроме того, мы систематически подписывались на официальные издания всех оккупированных стран. Мы внимательно изучали их и частично переводили на главные европейские языки. Я получал эти подписки через книжный магазин в Женеве, где значился клиентом по имени Мондиаль (Всемирный). То, что нельзя было получить по подписке, я доставал через библиотеку Лиги наций. Библиотекарь относился к нам с пониманием. Он разрешал нам читать и копировать некоторые официальные публикации, которые иначе были недоступны, – такие как материалы военных администраций в странах Балтии, Эльзасе-Лотарингии и других местах».

Из отобранных материалов Ригнер лично составлял досье, которые регулярно обновлялись. Таким образом были подготовлены 15 томов документации, распределенной по странам. По мере сбора информации она пересылалась в специально созданный в Нью-Йорке Institute of Jewish Affairs и в штаб-квартиру ВЕКа. Сегодня архив этих документов хранится в израильском музее Катастрофы Яд-Вашем.

Ригнер продолжает: «Всеми возможными путями мы стремились устанавливать контакты с конкретными людьми. Экстраординарные времена порождают экстраординарных людей… Они приходили в наш офис в поисках поддержки, финансирования, советов. В то же время они приносили с собой массу информации о положении на местах».

К примеру, однажды ко мне пришел итальянский католический священник. Он отрекомендовался представителем партизанской группы в южном Тироле. У нас в горах прячутся около десяти тысяч евреев, сказал он. Мы готовы защищать их, но у нас не хватает оружия, одежды, прочих припасов. Надеемся на вашу помощь. И, произнеся все это, он протянул мне смятую бумажку. На одной стороне была печать партизанского отряда, а на другой – список того, что им было нужно. Я доставил этот «документ» знакомому, который работал в аппарате военного атташе в английском посольстве в Берне. «Мы знаем этот отряд, – сказали Ригнеру, – и знаем, где он находится. Положитесь на нас, мы всё сделаем». Так и получилось: вскоре запрошенное оружие и прочие вещи были сброшены парашютами в расположение партизан.

Еще один запомнившийся Ригнеру случай. Как-то году в 1943-м он получил телеграмму из Иерусалима от его хорошего знакомого Ицхака Грюнбаума из Va’ad Hahatzala, организации, также занимавшейся спасением европейских евреев. Но в этой телеграмме речь шла только об одном еврее – сыне Грюнбаума. И просьба была только одна – он где-то в Польше, попробуй найти его. Ничего себе задачка, подумал тогда Ригнер, разве Ицхак не знает, что творится сейчас в Польше, где миллионы людей на грани смерти… И тут его посетила авантюрная идея. Он взял и послал в десять польских концлагерей десять продуктовых посылок, адресованных «господину Грюнбауму-сыну». И надо же – одна из посылок дошла, о чем была доставлена расписка получателя. С одной стороны – чудо, с другой – вознаграждение за находчивость.

На протяжении всех военных лет команда Ригнера неоднократно обращалась за помощью в спасении европейских евреев в Международный комитет Красного Креста. «Мы убеждали послать делегатов Красного Креста на все территории, где происходили геттоизации, депортации и ликвидации… Мы просили найти способ распространить на гражданских заключенных юридический статус, подобный тому, которым пользуются военнопленные, с минимально возможными гарантиями… Мы предлагали наладить под эгидой Красного Креста масштабную программу помощи для голодающих в гетто и лагерях».

Ответ всегда сводился к одному. Наш мандат, говорили ему, затрагивает только военнопленных, которых сейчас четыре миллиона. В отношении их у нас есть права, ратифицированные международными соглашениями. Выходить за их рамки мы не можем, потому что если мы это сделаем, то будет поставлена под угрозу наша деятельность в отношении миллионов людей, о которых мы сейчас заботимся.

«Я постоянно спрашивал себя, какой толк от того, что я так часто их посещаю, стараясь подтолкнуть к чему-нибудь… В конце концов меня охватывали такое разочарование и такой пессимизм, что в течение нескольких месяцев я был не в состоянии переступить порог здания, где располагался МККК. Но когда положение становилось еще более отчаянным, то я говорил себе, что надо еще раз попытаться. И я снова начинал бороться».

23 декабря 1943 года, рассказывает Ригнер, меня срочно вызвали в американское посольство в Берне. Там озадаченные служащие спросили у меня: «Что вы сделали? Как вы это сделали?» Я ничего не понимал – откуда мне было знать, что произошло тогда в Вашингтоне? А произошло следующее: «Одним ударом вся политика финансовой и продовольственной блокады, вся политика безразличия в отношении к жертвам нацизма была обрушена». Как выяснилось, в США был создан правительственный Комитет по делам военных беженцев с максимальными полномочиями по спасению евреев Европы, и хотя соответствующий приказ Рузвельта был подписан только 22 января следующего года, машина завертелась еще до этого: прямо на месте Ригнеру вручили «лицензию», согласно которой ему президентом Соединенных Штатов разрешалось вступать в контакт с вражескими странами для спасения евреев. И с этой целью правительство уполномочило Всемирный еврейский конгресс выделить Ригнеру 25 тысяч долларов. Конечно, это все было хорошо, но поздно. Восемнадцать месяцев прошло после отправки «телеграммы Ригнера», и за это время были истреблены миллионы людей.

«С октября 1944 года, когда победа уже приближалась, меня стала преследовать одна-единственная идея. Я страшно боялся, что нацисты, стремясь замести следы своих преступлений и ликвидировать их свидетелей, до конца войны убьют всех тех, кто еще содержался в лагерях. Сотни тысяч жизней были поставлены на карту, и нам следовало найти пути, чтобы избежать надвигающейся бойни.

В то время передо мной возникал инфернальный образ из вагнеровской «Гибели богов», когда за минуты перед своим исчезновением они клянутся полностью уничтожить всех, кто им подвластен. То, что делали тогда нацисты, как, например, мобилизация пожилых и несовершеннолетних для продолжения до последнего вздоха битвы, конец которой мог быть только один, побуждало нас опасаться самого худшего. Казалось вполне вероятным, что эти суицидальные безумцы попытаются в своем крушении увлечь за собой всех, кого еще можно было принести в жертву».

Ригнер пришел к мысли, что остановить грозящую расправу может срочное обращение союзных правительств, правительств в изгнании и Красного Креста к германским властям. Необходимо было потребовать распространения на все категории интернированных, депортированных и находящихся в заключении, на иностранных рабочих и всех других, лишенных свободы, минимальных гарантий, предоставляемых военнопленным. «Было парадоксально, – говорит он, – что именно я, еврей без гражданства, взял на себя инициативу объединить действия государств и их правительств и национальных обществ Красного Креста». Поэтому он привлек к своему проекту лицо официальное, а именно постоянного делегата правительства Чехословакии в Женеве Яромира Копецки, тот охотно согласился, и 17 ноября 1944 в Женеве состоялась первая встреча – участвовали Бельгия, Франция, Греция, Нидерланды, Италия, Норвегия, Польша, Румыния, Югославия и Чехословакия. Было решено обратиться к правительствам этих стран, чтобы они предложили Международному комитету Красного Креста присоединиться к данной инициативе. Правительства, однако, отвечать не спешили. 17 февраля 1945 в Женеве состоялась очередная встреча, на сей раз при участии представителя американского Комитета по делам военных беженцев Росуэлла Маклелланда, и там было решено отправить письмо, требовавшее от руководства Красного Креста добиваться освобождения Германией всех гражданских заключенных, теперь уже от имени глав региональных организаций Красного Креста. Текст этого обращения был подготовлен Ригнером. В нем прямо указывалось, что переговоры по данному вопросу необходимо провести непосредственно с властями рейха.

12 марта президент МККК Карл Буркхардт встретился наконец с Эрнстом Кальтенбруннером, начальником Главного управления имперской безопасности. Еще одна встреча была проведена Буркхардтом с чиновниками министерства иностранных дел Германии. Главным результатом этих переговоров, о которых Буркхардт сообщил на встрече 26 марта с представителями стран-инициаторов обращения к нему, было разрешение сотрудникам Красного Креста присутствовать в лагерях до конца войны. Он доложил также о намерении немцев отделить еврейских заключенных от всех остальных. Это, естественно, заставило Ригнера заподозрить нечистую игру, и хотя Буркхардт лично заверил его, что сотрудники Красного Креста будут иметь доступ также к еврейским заключенным, но все равно, все равно…

Между тем, рассказывает Ригнер, аналогичное беспокойство испытывал его коллега в Стокгольме Хиллель Шторх, который со своей стороны пытался по разным каналам выйти на высших немецких чиновников. Ему удалось связаться с Феликсом Керстеном, финским врачом Гиммлера. В начале марта тот встречался со своим пациентом и сообщил ему о своих контактах. Гиммлер отнесся к этому благосклонно и даже якобы заявил о готовности передать союзникам все лагеря. Понятно, что он искал возможности обезопасить себя и даже пошел, опять же через Керстена, на экстраординарный шаг – встречу с представителем Всемирного еврейского конгресса в Швеции Норбертом Мазуром, которая состоялась 21 апреля 1945 года в окрестностях Берлина. Тогда, в частности, была достигнута договоренность об освобождении нескольких тысяч еврейских женщин из концлагеря Равенсбрюк.

Встречи в Женеве под эгидой Яромира Копецки продолжались вплоть до капитуляции Германии. По словам Ригнера, делегаты были глубоко озабочены судьбой освобожденных из лагерей узников и регулярно отправляли совместные запросы о их состоянии союзному командованию, подчеркивая необходимость обеспечения их нормальным питанием и содействия последующей репатриации. Кстати говоря, опасения Ригнера относительно отделения еврейских заключенных от общей массы, о чем было сказано выше, увы, оправдались – в то время как накануне приезда сотрудников Красного Креста неевреи остались на своих местах, участью евреев стали «марши смерти» как бы для перемещения в другие лагеря, во время которых еще очень многие расстались с жизнью.

«С ретроспективной точки зрения, объединение представителей 12 союзных государств привело к очень важным результатам, которых не могло бы добиться любое лоббирование частными лицами. Представители Комитета по делам военных беженцев, содействовавшие нашим усилиям, на каждом этапе оказывали нам максимальную поддержку. Даже если заверения, данные Международному комитету Красного Креста и не были реализованы в полном виде… я по-прежнему убежден в том, что наши действия, предпринятые в последние часы от имени десяти западных держав и еще десяти союзных с ними стран, равно как и параллельные шаги со стороны Швеции, помогли предотвратить гораздо худшие последствия. Это правда, что в одном или двух лагерях нацистские фанатики нарушили достигнутое соглашение и продолжали убивать заключенных до самого конца. Но это были исключения».

«Меня удивляет, – пишет в завершение Ригнер, – что успех этого большого спасательного предприятия почти не упоминается пишущими о Катастрофе. Со своей стороны, я рассматриваю спасение переживших концлагеря – и мы говорим здесь о сотнях тысячах людей – как событие огромной важности».

***

Когда в сентябре 1936 года Герхарт Ригнер, «молодой еврей», на волне эмоций принял предложение возглавить офис Всемирного еврейского конгресса в Женеве, ход его мыслей был следующим: «Поскольку те, кто сейчас входят в Конгресс, единственные, кто готов сопротивляться нацизму, я несколько лет с ними поработаю. А потом посмотрю».

«Но получилось по-другому. Прошло более полувека, а я еще здесь. Конечно, начинал я довольно скромно, потом стал генеральным секретарем и закончил как один из президентов Управляющего Совета. А сейчас я почетный вице-президент Всемирного еврейского конгресса. Суммарно я отдал этой организации 60 лет своей жизни. То, что я оставался в ней так долго, доказывает, что я получал от своей работы массу удовлетворения. И вообще, разве бы я пробыл на ней так долго, если бы сожалел о своем выборе? Меня привлекали невероятное разнообразие и масштаб проблем, которые не переставали возникать, и необходимость бросаться на них и их решать. Каким вызовом это все было! Самая требовательная и самая неутолимая страсть!»