НЕ ОПУСКАЙТЕ ЗАНАВЕС!

В израильских СМИ появилось сообщение о том, что все сотрудники театра «Идишпиль» получили увольнительные письма, и его главный режиссер Саси Кешет сообщил, что театр закрывается по одной очень простой причине – на продолжение его работы не выделено финансирование.

Известие о закрытии «Идишпиля» было с болью воспринято тысячами его преданных поклонников, среди которых было и немало выходцев из бывшего СССР – не случайно все спектакли театра непременно сопровождались «бегущей строкой» на русском.

Должен признаться, что известие о финансовом крахе театра меня не удивило: на всех его спектаклях в зале почти не было не только молодых лиц, но и людей среднего возраста – большинству его зрителей было явно за 80. А это значит, что они покупали билеты с огромными скидками, и потому «Идишпиль» просто не мог существовать без субсидий.

Но как передать саму атмосферу, царившую в зале во время спектаклей этого театра?! Как передать то чувство, когда у тебя за спиной, какая-то женщина ахает «Ой, эту песню мы пели с подружками в гетто!», а затем вдруг весь зал не очень точно начинает петь вместе с артистами, и ты понимаешь, что у тебя нет права сказать этим людям, что они безбожно фальшивят?! Или, когда какой-то старик с лагерным номером на руке брюзжит во время антракта: «Это что – идиш?! Ривка, ты слышала, как он произнес слово «грузовик»? Позор! Простых слов не знают!».

И как старый поклонник «Идишпиля» я могу засвидетельствовать: почти каждый его спектакль был событием, ни один из них не уступал по своему уровню любому другому известному израильскому театру, а порой и превосходил его. И что уж совершенно точно, эти спектакли были куда более теплыми и близкими еврейскому сердцу, чем многие постановки наших ведущих театров, где вроде бы и режиссура, и игра актеров, и все прочее поражают своим профессионализмом, но при этом почему-то оставляют тебя равнодушным. И не случайно «Идишпиль» стал для многих молодых актеров тем трамплином, с которого началась их «большая» артистическая карьера.

Не секрет, что абсолютно все израильские театры существуют на субсидии. К «Идишпиль» в этом смысле всегда относились даже не как к бедному родственнику, а как к нищему, стоящему у ворот кладбища – дескать, на тебе «цдаку», и отвяжись! Театр так и не обрел собственного помещения, и по сути дела, все эти годы существовал как антрепризный, давая спектакли по городам и весям страны. Его замечательный коллектив вынужден был искать каждый раз места для репетиций, а в последние месяцы никто в театре вообще не получал зарплаты.

И все же, когда появились сообщения о закрытии «Идишпиля», я невольно вспомнил слова из Нобелевской лекции великого Башевиса-Зингера: «Многие говорят, что идиш – мертвый язык. Но это не так. Разница в данном случае та же, что и между мертвым и умирающим человеком: у умирающего еще есть шанс выздороветь!».

Ничто на самом деле еще не решено и ничего не закончено! До октября все намеченные спектакли «Идишпиля» будут идти на разных сценах, и хочется верить, что за это время в наших министерствах разберутся, какое из них должно отвечать за дальнейшую судьбу театра, и выделят необходимое финансирование. По той простой причине, что существующие сегодня в мире театры на идиш можно в буквальном смысле слова сосчитать по пальцам, а «Идишпиль» был и остается единственным среди них театром такого уровня.

Закрыть этот театр – значит, нанести страшный удар по всей еврейской культуре, идишская ветвь которой является почти столь же значительной, как и ивритская.

Закрыть этот театр – значит, плюнуть в лицо тысячам и тысячам его поклонников, что их культурные нужды никого не интересует, что пришло время окончательно запереть их в домах престарелых и хостелях вместе с их идишем. И это – вместо того, чтобы найти деньги на массированную рекламную кампанию, чтобы привлечь в «Идишпиль» другие поколения зрителей.

Будем надеяться, что в итоге с «Идишпилем» произойдет то, что всегда приходило с нашим народом: слухи о его смерти окажутся преждевременными. А я хотел бы рассказать о создателе этого замечательного театра Шмулике Ацмоне-Вирцере.

В прошлом году на прилавках израильских книжных магазинов появилась книга Шмулика Ацмона-Вирцера «Холем бэ-идиш». Само название этой книги в силу многозначности иврита и идиш можно перевести и понять двояко: это и «Мечтающий на идиш», и «Видящий сны на идиш», а можно, при желании, и как «Бредящий на идиш».

Те, кто знаком с Ацмоном, знают, что все эти названия в равной степени справедливы. Как знают они и то, что было бы странным, если бы в название своей автобиографии Шмулик Ацмон не вложил бы двойной смысл.

Многие поклонники «Идишпиля» наверняка хорошо помнят Шмулика: вплоть до недавнего времени перед каждым спектаклем он выходил на сцену вроде бы для того, чтобы попросить зрителей выключить мобильники, но на самом деле, чтобы «немного поговорить за жизнь». И в каждом его скетче было столько мудрости и юмора, что он сам по себе был целым представлением. И потому я решил вам немного рассказать и о книге Ацмона-Вирцера, и о нем самом.

В первых строках нашего разговора спешим известить вас, что Шмулик Ацмон, слава Богу, жив, здоров, насколько можно быть здоровым в 93 года, надеется дожить до 100 лет, чего и вам желает.

Во-вторых, те два года, когда в Израиле и мире бушевала эпидемия коронавируса, Шмулик, не умеющий сидеть без дела, решил использовать, чтобы осуществить наконец то, что от него давно даже не просили, а требовали – написать свою автобиографию.

Тут, кстати, выяснилась одна вещь, которая очень удивила меня, знающего Ацмона как замечательного рассказчика, причем как на идиш, так и на иврите, а также на русском и польском. Рассказчика настолько замечательного, что еще когда он был ребенком, там, в Билгорае, его отец говорил матери: «Если бы люди могли зарабатывать языком, твой сын мог бы стать миллионером!».

Миллионером Шмулик не стал, но действительно почти всю жизнь зарабатывал языком. Да так, что ему грех было жаловаться на свои заработки, дай Бог, чтобы и дальше было не хуже.

Но вот что-либо писать он сам до этого никогда не решался. Будучи воспитанным на произведениях Чехова, Достоевского, Мольера и Шолом-Алейхема, Ацмон еще в молодости пришел к простому выводу: так, как они, он написать никогда не сможет, а тех, кто пишет хуже этих великих, достаточно и без него.

Но, тем не менее, он засел за книгу, и понимая, что писательского опыта у него недостаточно, привлек к ее написанию Шауля Мейзлиша, а затем и – в качестве редактора – Моти Сандака. Ну, а о чем рассказать, ему и в самом деле было…

…Шмулик Ацмон-Вирцер родился в 1929 году в Билгорае, в семье, придерживающейся сионистских убеждений, но по целому ряду причин так и не успевшей уехать в Палестину. Отец отдал его в школу «Явне», где преподавание велось на иврите, и по сей день Шмулик задается вопросом, почему именно он оказался почти единственным выжившим среди своих одноклассников?

Он хорошо помнит, как в первые дни после начала войны их дом был полностью разрушен в результате попадания немецкой бомбы, бегство в Советский Союз, голодные военные годы, которые, тем не менее, дали ему очень многое. И, прежде всего, блестящее знание русского языка и русской литературы.

Потом его семья переехала в Европу, где он почти сразу записался в ГАХАЛ («Гиюс хуц ле-Эрец» – «Мобилизация за пределами Эрец Исраэль») – организацию, которая набирала за границей молодежь, желающую воевать за еврейское государство. Так в 1948 году он оказался в новорожденном Израиле, и сразу после того, как ступил на берег, был направлен в составе только что сформированной воинской части под Латрун – туда, где шли одни из самых тяжелых боев Войны за Независимость.

После демобилизации Ацмон, уже решивший стать актером, был принят в труппу театра «Оэль». В своей книге он пишет, что как бывший ученик еврейской школы знал иврит лучше многих сабров, но ему почему-то доверяли играть только роли галутных евреев и новых репатриантов, а это, безусловно, было унизительно. Но, наконец, настал день, когда ему поручили замечательную роль в пьесе Мольера, и тут актер Яаков Айнштейн (отец знаменитого израильского барда Арика Айнштейна) подошел к Шмулику и сказал: «Тебе надо сменить фамилию «Вирцер» на какую-нибудь ивритскую. Ничего не поделаешь: мы – театр Гистадрута, и таково требование Бен-Гуриона!».

Как сам Айнштейн сумел сохранить свою исконную фамилию и при этом успешно играть на сцене – это, как говорится, уже совсем другой вопрос.

Шмулик, который к тому времени еще и исполнял обязанности помощника режиссера, задумался над тем, какую же фамилию ему взять, но всё, как всегда решил случай. В качестве помощника режиссера ему часто приходилось ездить к авторам и переводчикам для того, чтобы отдавать и забирать у них тексты, а также участвовать в рабочих читках.

Одна из таких читок проходила в Цфате, и на ней присутствовал министр просвещения Бенцион Динур. Он спросил, как зовут неизвестного ранее ему молодого актера, и, услышав, что это Шмулик Вирцер, сам подошел к нему и сказал: «Мы находимся прямо напротив великолепного вида на гору Ацмон. Что это за галутная фамилия – Вирцер?! Разве подходит она для молодого человека, который наверняка мечтает взойти на вершину успеха?! Почему бы тебе не взять фамилию «Ацмон»?! Она тебе очень подходит».

Идея понравилась, и Шмулик сказал, что принимает это предложение.

«Только помни, что, даже поднявшись на вершину любой горы, никогда нельзя останавливаться. Надо идти дальше!» – добавил Динур.

Работа в «Оэле» шла очень успешно, и в ходе нее Шмулик познакомился с Натаном Альтерманом, Бен-Гурионом и многими другими выдающимися людьми.

К великому Альтерману он также впервые попал в качестве помощника режиссера, чтобы забрать у него готовый текст. Альтерман неожиданно попросил прочитать его отрывок пьесы на русском языке.

«Откуда у вас такой русский?!» – потрясенно спросил он, и Шмулику пришлось рассказать тогда еще совсем короткую историю его жизни. У Альтермана была тогда постоянная поэтическая колонка в газете, и спустя пару недель в ней появилось его известное стихотворение «Парень из ГАХАЛя» – о прибывших из Европы новых репатриантах и о том, как к ним порой пренебрежительно относятся, хотя они нередко заслуживают куда большего уважения, чем некоторые кичливые уроженцы страны.

В 1953-58 гг. Ацмон работал в «Габиме», считался там одним из ведущих актеров, но в 1958 году неожиданно ушел из «главного театра страны» и основал собственный, первый в стране авангардный театр, в котором поставил множество спектаклей современных авторов.

После постановки пьесы «За закрытыми дверьми» ее автор Амос Оз попросил представить пьесу в Сде-Бокере перед Давидом Бен-Гурионом.

«Мне нравится, как вы играете, но мне не нравится ваш экзистенциализм», – заметил Бен-Гурион. «Если бы не было экзистенциализма, то не было бы и сионизма!» – парировал Ацмон, после чего между ним и Стариком начался жаркий спор, который, разумеется, закончился ничем.

Но этим воспоминания о Бен-Гурионе в книге не ограничиваются. Ацмон вспоминает, что еще в 1946 году, когда он только-только вступил в ГАХАЛ, к его новобранцам приезжал Старик. Говорил он на идиш и произнес запавшую Шмулику в душу фразу: «Я прежде всего еврей, а уже затем израильтянин!».

Разумеется, значительная часть книги посвящена истории главного детища Ацмона-Вирцера – театру «Идишпиль», в котором поставил множество памятных спектаклей, в которых порой и сам играл главные роли. И как играл!

Я хорошо помню свой разговор с Ацмоном об истории этого театра, который успешно работает и сегодня.

Началось все в 1959 году, когда весь мир праздновал 100-летие Шолом-Алейхема, и сам этот год ООН объявила годом создателя бессмертных образов Менахем-Мендла и Тевье-молочника. В различных странах переиздавались его собрания сочинений, на сценах ведущих театров шли его пьесы или постановки по произведениям «еврейского Шекспира». И только в Израиле эта дата была окружена гробовым молчанием, словно у евреев никогда не было такого великого писателя.

Ацмон попытался поднять вопрос о юбилее в самых различных кругах и инстанциях, но всюду наталкивался на каменную стену: ему ясно давали понять, что идиш в Израиле никому не нужен, что он должен умереть, и чем скорее это произойдет, тем лучше.

И тут в Шмулике Ацмоне неожиданно проснулся уроженец Польши Шмулик Вирцер. А этот Вирцер, как оказалось, совсем не хотел, чтобы идиш умирал – как и рожденная на нем великая культура. И все же прошло несколько лет, прежде чем у него родилась идея создания театра на идиш, и еще целый ряд лет для того, чтобы ее «пробить» – получить хотя бы какие-то субсидии на первое время, пока театр не встанет на ноги.

– Все было тщетно, – рассказывал Шмулик. – Я уже начал отчаиваться, и вдруг мы с женой оказались в Польше в рамках очередного культурного обмена. Разумеется, я использовал это время, чтобы поездить по бывшим еврейским местечкам. Пусть там уже никого из наших не осталось, но какой-то еврейский дух там все же незримо присутствовал.

В одном из местечек мне рассказали, что на еврейском кладбище есть могила какого-то хасидского цадика, и местные жители якобы ходят туда, чтобы попросить исполнения заветного желания. Еще рассказали, что у поляков, дескать, есть примета: если зажечь на могиле цадика свечу, и она не погаснет от ветра до того, как ты выйдешь с кладбища, желание непременно сбудется.

До кладбища мы добрались под вечер. Дул сильный ветер, но я, тем не менее, зажег свечу и загадал на то, чтобы мне удалось создать идишский театр в Израиле. Когда хлынул ливень, и в небе начали сверкать молнии, мы подались назад. Прежде, чем покинуть кладбище, я оглянулся. И увидел, что несмотря на ветер и дождь, свеча продолжала гореть и даже не собиралась гаснуть.

«Геня! – сказал я жене. – Мы услышаны. У нас будет наш, еврейский театр!». И действительно, после этого дело начало сдвигаться, нашлись деньги на аренду залов, на оплату репетиций и постановки. Появилась надежда на то, что театр обретет свое постоянное здание.

Эта надежда так и не осуществилась, но сколько замечательных спектаклей было поставлено с тех пор в этом театре, получившем название «Идишпиль». Понятно, что оно представляет собой соединение двух слов «идиш» и «шпиль» (представление). Но одновременно внутри названия упрятано и ивритское слово «пиль» – «слон». Почему? «Да потому, – объясняет Шмуэль Ацмон-Вирцер, – что надо иметь слоновью кожу, чтобы заниматься в Израиле идишским театром!».

Многие из спектаклей, которые шли в этом театре просто невозможно забыть: «Хазан из Вильно», «Джиган и Шумахер», «Почему смеялась невеста» и др.

Ацмон сумел привлечь к театру лучших современных еврейских писателей и мастеров перелицовывать классику для сцены. Со многими из них он был знаком лично, включая великого Башевиса-Зингера, и несколько полок в его огромной домашней библиотеке занимают книги с дарственными надписями писателей, отдававших должное его таланту актера, режиссера и – что совсем немаловажно – менеджера. А сколько замечательных актеров, в том числе и новых репатриантов из бывшего СССР, получили путевку в жизнь именно на сцене этого театра! Многие из них до того ни слова не знали на идиш, но жена Шмулика Геня оказалась, помимо прочего, замечательным педагогом, так что на созданных при театре курсах идиш, язык осваивался как-то само собой, в течение считанных месяцев. Одной из звезд «Идишпиля», кстати, является дочь Шмулика и Гени Ацмонов Анат.

Шмулик вспоминает, как впервые предложил дочери попробовать силы на идишской сцене. «Папа, – ответила та. – Как?! Ведь я ни слова не знаю на идиш!».

«Я ответил, что она научится, – вспоминает Ацмон. – Но сам этот ответ меня поразил. Действительно, мы с Геней дома разговаривали с детьми на иврите, но ведь между собой-то мы постоянно говорили на идиш! И, как ни странно, дети «не схватили» этот язык».

Разумеется, немало страниц книги посвящено и семье, хотя в жизни Шмулика и Гени очень трудно понять, где же кончается работа и начинается семья, и наоборот. Супруги Ацмон оказались единомышленниками буквально во всем.

В последние годы Шмулик Ацмон передал руководство театром Саси Кешету, великолепному актеру, певцу и режиссеру. И да будет позволено мне заметить, что это – уже другой театр. Я по-прежнему стараюсь не пропускать ни одной его новой постановки, среди них бывают очень интересные, даже мастерские, но… что-то все-таки ушло.

Во всяком случае, нет того точного ощущения, что собой представлял мир еврейского местечка, когда во главе театра стоял Ацмон. Даже если он не значился в списке актеров и не был режиссером спектакля, его присутствие в нем всегда ощущалось. Потому, что он не просто чувствовал атмосферу местечек и еврейских кварталов польских и украинских городов – он просто ее хорошо знает и помнит, она, что называется, разлита в его крови. И – да, сны он всегда видел именно на идиш!

В 1996 году Шмулик Ацмон-Вирцер создал еще один театр – «Театрон Хесед», который дает представления в домах престарелых и гериатрических отделениях больниц, и это еще одна славная страница в его жизни.

Многие израильтяне, в том числе и далекие от мира идиш помнят его по фильмам, в которых он сыграл, он – лауреат всех театральных премий, которые только можно получить в Израиле, включая и сразу несколько премий «За дело жизни». На вопрос, какую из этих премий он считает самой почетной, Шмулик ответил: «Дороже всего для меня это когда ко мне на улице подходят незнакомые люди и говорят: «Большое вам спасибо за то, что вы вернули нам идиш и гордость за него». Для меня это даже больше, чем Нобелевская премия!».

И этим, наверное, все сказано.