МАРИЦА БОРДЮГОВА:

«Я люблю смешные роли»

Про Марицу Бордюгову можно сказать, что она «и швец, и жнец, и на дуде игрец» – и в церковном хоре поет, и в театре играет, и еду готовит так, что пальчики оближешь, и детей воспитывает. У нее прекрасное чувство юмора, и я ожидал, что это интервью превратится в фонтан шуток. Отчасти, так и было, но за час разговора передо мной постепенно раскрывался совсем другой человек – вдумчивый, серьезный, искренний и любящий.

– Откуда у Вас столь редкое для русского человека имя – Марица? На память приходит молдаванская княжна Мариорица из романа «Ледяной дом» Ивана Лажечникова.

– А я же не русская. У меня мама гречанка, а папа осетин. Родилась и выросла в Москве, прожила там всю жизнь, но по своим корням я не русский человек. Вообще официально меня зовут Мария, но на самом деле я узнала об этом только в 16 лет, когда получала паспорт. Марица – это уменьшительно-ласкательное имя, и так все ко мне обращались.

Но по духу я, конечно же, русская. Когда растешь в такой русской среде – на русской культуре, русской литературе, в окружении русских людей, то куда же деваться, как говорится.

Правда, влияние Кавказа в моем воспитании, наверное, тоже сказывается. Отец у меня строгим был.

У нас на Кавказе немножко другое уважение к старшим, несколько иные отношения между членами семьи. Наверное, это все тоже откладывается. Хотя отец, собственно, всю жизнь прожил в Москве, а мама – с 1960 года. Вообще же моя греческая родня жила на Кавказе – там греков много: и Черное море, и Красная Поляна, и Владикавказ…

– Насколько легко родители отпускали дочку в Америку – при таких сильных традициях?

– Родители? Их уже никто не спрашивал, я была замужем, у меня уже было двое детей. Мама тяжело отпускала в Америку, потому что за четыре года до этого моя старшая сестра уехала жить в Грецию, младшая сестра должна была ехать заграницу в командировку. Мама очень переживала, что я тоже уезжала. Но все-таки привыкла – а куда было ей деваться?

– Вы можете поделиться своей историей, как Вы оказались в Америке, зачем сюда приехали, что здесь искали?

– Я, собственно, ничего не искала. Это связано с работой мужа. Мы сюда приезжали два раза в 1990 и 1995 годах. А насовсем приехали в 2004 году. Муж работал в совместной российско-американской компании, которая делала тренажеры для атомных станций. У нас была, что называется, «рабочая эмиграция».

Потом муж умер, мы остались без документов, тогда я уже пошла работать, и через свою работу получала грин-карту.

– Как Вам удалось преодолеть этот трудный период в жизни, который пришелся на первые годы жизни в Америке?

– Да, муж скончался в 2007. Но позыва вернуться в Россию не было. Сыну тогда исполнилось 17, дочери 19, они не очень хотели возвращаться, здесь уже пошли в институты. Трудно было, и вспоминать тяжело. Церковь помогала – мне было важно участвовать в церковной жизни.

Это был очень тяжелый период в жизни, были трудности с документами. Тогда очень медленно выдавали грин-карту. Дом потеряли, потому что работы не было, и ипотеку на меня никто не переписывал. Дети тогда учились в Нью-Йорке, им пришлось вернуться и перевестись в Montgomery College.

– Я слушаю Вас, и лишний раз убеждаюсь, что у каждого человека жизнь – не сахар.

– Ну я на свою не жалуюсь (улыбается). Все хорошо, слава Богу.

– Дети провели здесь почти всю жизнь. Кем они себя чувствуют – русскими, американцами, русскими американцами?

– Я не могу сказать, что они здесь провели всю жизнь. Когда мы сюда приехали, Олегу было 14 лет, а Кристине 16. Я знаю, что для них важен русский язык, что они стремятся к русской культуре. Не могу сказать, что они ощутили себя американцами и не хотят ничего другого. Слава Богу, ходят в церковь. Правда, дочь живет в другом штате и ходит в храм там. Если бы сейчас в мире не была такая ситуация, она с удовольствием ездила бы в Россию, чтобы ее дети погружались в русский язык. У меня там живет младшая сестра, ее семья, много родственников и в Москве, и во Владикавказе, и в Сочи.

– Мне потребовались годы, чтобы понять, что нужно принять Америку, и тогда она примет тебя. Согласны ли Вы с этим, и приняли ли вы друг друга?

– Я очень люблю Америку, она мне кажется теплой страной. И люди здесь очень искренние. Когда у меня случилась беда, американцы помогали с самых неожиданных сторон, в мелочах, и их внимание и теплота очень хорошо ощущались.

При этом я не могу сказать, что американцы сильно отличаются от русских. Может быть, они более наивные, поскольку не жили в советские времена, как мы. Они очень хорошие люди – большинство из них.

– У Вас прекрасное чувство юмора…

– Ой, слава Богу. Наверное, без него не выжить никак и нигде.

– Вот и расскажите, как оно помогает жить?

– Я считаю, что на все нужно смотреть проще и легче. Это мое искреннее отношение к жизни.

– А удается?

– Удается, слава Богу. Конечно, в жизни случаются серьезные ситуации, но это не значит, что надо лечь, рыдать и жаловаться. Мне кажется, наоборот, нужно смотреть в будущее с оптимизмом. Правда, не всегда бывает повод для этого, но я считаю, что надо стараться.

– Полностью поддерживаю. Наверное, без оптимизма трудно успевать столько, сколько успеваете Вы – и в церковном хоре поете, и в театре играете, и пироги печете. Как в Вас уживаются все эти ипостаси?

– (смеется) Я занимаюсь тем, что мне нравится. Вы спрашивали про Америку – наверное, этим она и прекрасна. Возможно, в Москве мне и не удалось бы вести такую жизнь. Может быть, там большие расстояния, и сложности из-за этого, но… Хотя там я тоже занималась бизнесом, и не могу сказать, что там не была активной девушкой – была. Но здесь все как-то спокойнее и легче, потому что там открыть компанию – это целая проблема. А тут – зарегистрировался через интернет, и работай. Когда мы с моей подругой и партнером Ирэной Меркуловой начинали кейтеринг, было немного посложнее, поскольку требовалось больше сертификатов. И если открываешь детский сад, тебе все объясняют, ты идешь на курсы, здесь берешь уроки, там что-то изучаешь. Никто не ставит палки в колеса. Может в России сейчас тоже стало проще, не знаю – я же в США уже 19 лет.

– Юбилей скоро, однако.

– Знаете, как я считаю? По цикадам. Мы приехали сюда в год, когда было очень много цикад. Дело было в августе, и все нам рассказывали: как же вы пропустили такое событие, которое было в июне-июле? Помню, на всех деревьях тогда висели пустые трупики этих насекомых.

– Наверное, пару лет назад, когда в Вашингтоне снова было нашествие цикад, Вы восполнили пробел?

– Конечно. Правда, с детским садом это было сложно, потому что двое из моих детей невероятно боялись насекомых и просто не хотели выходить на улицу.

– Вот как раз и повод рассказать о Вашем детском садике…

– Он у меня на дому, называется Sunny Bunny. Это мой основной бизнес, который, собственно, дал мне возможность встать на ноги после кончины мужа.

– У нас разговор проходит на хорошем фоне – детки подходят, что-то просят, чем-то делятся. Насколько такое общение помогает?

– Были времена, когда я смотрела за пожилыми людьми. Там работать несложно: убрал, приготовил, погулял, помыл. С детьми совсем другое: они не сидят на месте, они бегают, с ними надо играть, их надо учить. Это безостановочный процесс, ты не должен расслабляться ни на секунду. Но дети дают невероятный заряд позитивной энергии.

Уезжаешь в отпуск на неделю – и уже скучаешь. Они все для меня – как внуки, я воспринимаю их как своих. Недавно приходил один из первых моих воспитанников, который сейчас на втором курсе института. Ребята до сих пор меня помнят, я со многими общаюсь, и с родителями мы поддерживаем контакт – они все замечательные люди. Я их всех жду, например, когда делаю представление на Новый год, и на летний пикник.

Сейчас я уже закалилась и готовлю себя, что ребята уходят из детского сада, когда поступают в школу. Для меня это непросто, очень привыкаешь. Вообще я трудно расстаюсь с людьми. Стараюсь выстраивать отношения. Никогда не делала это умышленно, все происходило как будто само собой. Просто я это считаю правильным. Это не только бизнес.

Знаете, у меня был такой комплимент. В детский сад ко мне ходил ребенок, и однажды вместе с ним в каникулы пришел его друг. И этот ребенок сказал вновь пришедшему: «Ты попробуй, знаешь, как вкусно! Это как в ресторане.» А потом добавил: «Нет, не как в ресторане. Как в «Макдональдсе». Это самая большая похвала моим кулинарным талантам.

– Это хобби у Вас очень вкусное – печь и готовить. Какие блюда самые любимые?

– Любимые, что есть самой, или чтобы готовить?

– И те, и другие.

– Есть люблю картошку с грибами. И котлеты, конечно – это любимая еда с детства. А готовить мне не интересно каждый раз одно и то же. Поэтому я стараюсь разнообразить меню и вставлять в него что-то новенькое – это же тоже творческий процесс.

Вот сейчас мы уже начали готовиться к церковному базару, который будет осенью. Для него у меня тоже есть идеи. Если блюдо нравится мне и тем, кто его пробовал, то должно понравиться и всем остальным.

Например, в прошлом году мы с Ирэной Меркуловой решили готовить для базара осетрину. Все были против, говорили, что американцы есть не будут, никто здесь не знает, что это такое. Мы ответили: «Все знают черную икру. А осетр – эта та рыба, которая ее дает». Да, порция стоит дорого, но где вы еще попробуете осетрину? Все понимают, когда это вкусно.

– А Вы замечаете сходства и различия во вкусовых пристрастиях русских и американцев?

– Даже не знаю. Наверное, когда еда вкусная, ее любят все. Например, возьмем грузинскую кухню. Ее все любят, потому что она из натуральных продуктов и с очень интересным, ярким «букетом» приправ.

Американцы же тоже едят не только бургеры, которые, собственно, не американские. Они с удовольствием едят и острые мексиканские блюда, и китайские, и японские, и другие. Кстати, и русские тоже.

– В России есть стереотип, будто американцы не разбираются в театре и едят только фастфуд. Можете развеять эти предрассудки?

– (смеется). Нет, американцы не едят фастфуд, теперь я точно знаю. Они тоже готовят – может быть, что-то не такое сложное, как борщ, например. Но – готовят, и любят вкусную еду.

Когда мой сын в юности занимался хоккеем, они устраивали сборы средств на поездки. Мамы приносили выпечку – брауниз, маффины. А я сделала наши «пальчики» – трубочки с орехами. Все мои русские подруги говорили, что никто это не купит. Я сказала: «Ну тогда сами съедим». Принесла большой тазик, и американские мамы, которые там были, сначала думали, что раздадут эти «пальчики» потом детям, поскольку не знали, что это такое. А потом один человек – есть же смелые – купил штучку, попробовал, и тут же еще пять взял. То, что вкусно – любят все, вне зависимости от национальности. Правда, может, американцы не очень любят наш холодец – может быть, это им непонятно. (смеется).

Во время пандемии мы с Ирэной предлагали свою продукцию на обычном фермерском рынке, а там только американцы. И все прекрасно брали русскую еду – и оливье они любят, и салаты, и борщ, и пирожки, и торты – все покупают с удовольствием и с радостью.

Про театр тоже не могу сказать, что американцы в нем не разбираются.

Мне обидно, что в Вашингтоне много прекрасных театральных залов, но сюда приезжает мало русских артистов. Может быть, плохая реклама. Но все едут в Нью-Йорк, в Филадельфию, но никто не едет к нам.

– Расскажите, пожалуйста, о своей работе в театре. Даже по названию очевидно, что Capital Капустник – это про шутки. Но насколько все серьезно?

– На самом деле, все очень серьезно. Поэтому мы даже с нынешнего года поменяли название – Capital Comedy – именно для того, чтобы люди не воспринимали нас как несерьезный театр. Может быть, мы серьезнее, чем остальные. И я в нем играю уже 15 лет.

Наш основатель, Галина Вербицкая, пишет нам пьесы в стихах. Театр – музыкальный, и у нас есть люди, которые оканчивали консерваторию в Питере, есть скромные музыканты, типа меня, у кого за плечами просто музыкальная школа. И все артисты – поющие.

Мне нравится наш театр тем, что собрались энтузиасты без больших амбиций, но с серьезным и профессиональным отношением к делу. Наверное, у нас один из старейших русскоязычных коллективов в округе.

– Он существует уже почти 20 лет – для любительского театра солидный срок. Как удается держаться наплаву?

– У нас есть свой зритель, и это самое главное. Кроме того, мы не кичимся собою и относимся к себе с юмором. Возможно, кто-то не воспринимал нас всерьез из-за названия: какой-то «Капустник», какая-то комедия… Да, мы ставим комедии, потому что в жизни и без того хватает трагедий. А людям нужны смех и радость. У нас весело.

Наши постановки – это римейки известных произведений. Например, в прошлом году мы несколько раз сыграли «Три мушкетера». Но это не совсем то произведение, которое написал Дюма. Ставили «Муху-Цокотуху» – понятно, что это «другая» «Муха-Цокотуха». У нас были короткие новогодние сказочки – например, на этот Новый год ставили «Кошкин дом». Был и спектакль «В джазе… еще только две девушки».

– В спектакле «В Джазе только …еще 2 девушки” у Вас сразу 4 роли и все поющие – Элла Фицджеральд, Фрида из АBBА, Демис Руссос, Озгуд.

– Вообще, все получилось случайно. Тогда у нас в театре было тяжело с мужчинами – кстати, так же, как и в церковном хоре. Почему-то они считают, что петь – это не то, что они должны делать. Даже поющие мужчины не видят себя на сцене музыкального театра и в церковном хоре. Поэтому вышло так, что мне пришлось играть несколько ролей.

– Все эти роли – разноплановые. Трудно менять тембры и диапазоны? Или наоборот – интересно?

– Конечно, интересно. Я вообще люблю такое разнообразие. Когда впервые пришла в хор, пела сопрано, потом меня переставили в альты. Потом – в тенора. Можно сказать, что в хоре я пропела все партии – от первого сопрано до второго, до альта и до тенора. Что требуется, то и пою.

Переключаться – это очень интересно, тем более в течение одного спектакля. И еще тебе нужно успеть переодеться и иногда даже перекраситься. В постановке «В джазе… еще только 2 девушки» я в том числе играю Демиса Руссоса, и мне перед выходом нужно успеть накрасить бороду. А потом за две минуты смыть ее и переодеться в «АББА».

Но это все весело, интересно. Конечно, дома немного тренируешься, засекаешь время. Иногда даже бывает так, что костюм готов, и ты думаешь – все нормально, все успеешь. А начинается прогон, и понимаешь, что часть деталей из костюма нужно убрать, потому что просто нет времени надевать их.

– А почему Вас Шелленбергом выбрали – в спектакле «Мгновения для Штирлица, Весна для Гитлера, Венки для остальных…»?

– Ой, это был мой первый спектакль. Когда в коллектив приходит новый человек, ему зачастую дают небольшую роль, потому что не знают, как он играет, как поведет на сцене. У меня в роли было всего две строчки. Но по мере того, как шли репетиции, мы что-то дописывали и добавляли.

– В США актер, если ты только не звезда Голливуда, зарабатывает копейки и не всякий может прокормить семью. Вы можете объяснить, почему русские, приезжая сюда, наоборот, объединяются в театры, да еще делают это совершенно бесплатно?

– Потому что это удовольствие (смеется). Это удовольствие! У любого человека бывают в жизни трудные моменты. Так вот, у меня в таких случаях есть две большие поддержки – церковь и театр. И там, и там очень хорошие люди. Театр у нас многонациональный. У нас есть и люди из разных конфессии, и неверующие, и атеисты. Разные люди, но все очень хорошие, и мы прекрасно уживаемся и дружим.

– А чего нам ждать в ближайшем будущем – и от «Капустника» как театра, и от капустника как от трапезы?

– Ну, театр «Капустник» трапезы не делает. Мы только готовим такие вечера на Старый Новый год, когда есть маленький спектакль плюс еда и танцы.

А сейчас мы ставим новый спектакль, который называется «Отпетые мошенники» – по американскому фильму 1980-х годов со Стивом Мартином и Майклом Кейном. Мы его тоже немножко переделали. Там у меня маленькая роль, но надеюсь, смешная. Я люблю смешные роли, когда люди смеются. Мы планировали сделать премьеру в ноябре, но у одного из артистов возникли сложности, поэтому, наверное, перенесем на более поздний срок. Кстати, в этом тоже особенность любительского театра: замен нет. Поэтому, если кто-то, например, выбывает из строя или заболевает, то меняется вся схема. Так что у нас все – незаменим