ВРАЧ БЕЗ ГРАНИЦ:

«Это будет трудно, но мы прооперируем ребенка, и он будет жить»

Американский врач – о работе на Украине в первые дни войны, поездках по горячим точкам и о «чудесных детях», которых удалось спасти

Наверное, на таких людях, как Билл Новик, держится мир. Известный на весь мир детский кардиохирург, он и ездит по всему миру, и проводит такие операции, на которые мало кто решается – в том числе новорожденным в возрасте до 30 дней.

Вместо того, чтобы спокойно работать в родном Теннесси, доктор Новик больше половины года вместе с коллегами ездит порой в далеко не самые благополучные районы мира. Например, на Украину приехал в первых числах марта прошлого года – дней через пять после начала войны, и с тех пор побывал там еще несколько раз. Рассчитывает возобновить поездки в Россию, куда его перестали звать в прошлом году. В Белграде работал под бомбардировками НАТО, застрял в Ливии, когда там вновь разгорелась гражданская война, был в Ираке и в Афганистане. Скоро собирается в Руанду, а потом – снова на Украину. В США же в этот раз мне удалось его застать во многом «благодаря» тому, что во время поездки в Демократическую Республику Конго (ДРК) зимой он подхватил серьезное заболевание, после чего несколько месяцев должен был восстанавливаться дома.

– Доктор Новик, расскажите о недавней поездке на Украину.

– Мы работаем во Львове уже несколько лет. В этот раз наша бригада провела там восемь операций. Половина из них были сложные случаи, остальные – обычные процедуры. Все дети чувствует себя хорошо. Теперь мы собираемся туда с 1 по 15 июля.

В этот раз было больше новорожденных пациентов, чем обычно – три из восьми. Это связано с тем, что детская кардиология во Львове теперь хорошо организована и стала известна по всей Украине.

– Вы не приостановили сотрудничество с Украиной, даже когда там началась война. Почему?

– Почему? Я не знаю, знакомы ли Вы с тем, как обстоят дела в детской кардиохирургии во Львове, но ее позиции в этом плане никогда не были столь сильны, как сейчас. Даже с учетом количества детей, которым нужны подобные операции, программа там не была настолько успешна. Они не оперировали новорожденных и младенцев, не брались за сложные случаи.

В результате, возможно, где-то 180-200 детей в год отправляли на операции в Киев – вместо того, чтобы оперировать их на месте. В 2019 году коллеги попросили нас помочь в создании по-настоящему качественной детской кардиохирургической программы для Западной Украины. Мы согласились, потому что знали всю предысторию.

Через несколько дней после начала войны в прошлом году коллеги из Львова позвонили нам с просьбой о помощи. К ним поступили три новорожденных. Но поскольку у них не было опыта ведения пациентов с такими ситуациями, как в плане операций, так и при наблюдении за ними в палате интенсивной терапии, они понимали, что, если кто-то им не поможет, эти дети могут умереть. Вот почему мы туда поехали сразу после начала войны.

Понятно, что война, скажем так, изменила жизнь, но она не заставила нас отказаться от планов по оказанию помощи в создании программы детской кардиохирургии на Западной Украине.

Но я бы сказал, что сейчас во Львове достаточно спокойно. Да, на Украине идет война, но во Львове жизнь практически вернулась в нормальное русло. Люди ходят на работу, в рестораны, выезжают куда-то на выходные.

Все время, пока мы там были, за исключением поездки в марте прошлого года, Львов был самым обычным местом для жизни. Да, конечно, иногда звучат сигналы воздушной тревоги – но там нет никаких бомбардировок. Было нанесено несколько ударов по военным объектам, но все это происходило как раз в марте прошлого года. Так что для нас продолжение нашей программы до сих пор не представляло никаких трудностей.

Я бы сказал, что население Львова за прошедший год выросло, может быть вдвое. Многие беженцы перебрались туда.

Совсем другое дело в Харькове. Мы там завершили свой проект в 2018 году, теперь наши коллеги оттуда сами осуществляют все необходимые операции. Но вернемся ли мы в Харьков? Нет, не сейчас.

– А готовы ли вернуться в Россию, куда ездили в течение многих лет?

– Да, мы готовы. Это лишь вопрос времени – когда, а не нашей заинтересованности в проекте.

Мы собирались весной прошлого года лететь в Кемерово, где работали несколько лет, но коллеги оттуда попросили отложить поездку по финансовым соображениям. Я знаю, что сейчас у них не самая лучшая экономическая ситуация, и они не готовы принимать нас. Когда все изменится в лучшую сторону, я не знаю.

Но это вовсе не значит, что мы не общаемся. Хирург из Белоруссии, который входит в нашу команду, общается с коллегами из Кемерово. Так что никакого молчания нет, мы знаем, что там происходит. Я думаю, как только финансовое положение позволит, они снова позовут нас. И да, мы вернемся, несомненно.

– В этот раз Вы были вынуждены пропустить поездку на Украину, как и в некоторые другие страны, из-за серьезного заболевания, которое подхватили во время работы в Демократической Республике Конго (ДРК). Расскажите, что с Вами приключилось?

 – У меня было серьезное двустороннее воспаление легких. Мы прилетели в ДРК в воскресенье, и я уже тогда знал, что болен. В понедельник мы осмотрели детей, дали пресс-конференцию, а потом местные врачи позвали нас посмотреть на те изменения, которые у них произошли в госпитале. Когда мы там были, наш пульмонолог сказал мне: «Ты выглядишь неважно. Давай-ка я проверю у тебя уровень кислорода». Он был ниже 90% – такое обычно бывает у некоторых «трудных» детей, которых мы оперируем. В общем, коллеги сказали мне сделать рентген, анализы крови и отправили в гостиницу.

Это оказалась пневмония. Мне прописали два антибиотика, начали кислородное лечение. Во вторник мне стало хуже, а в среду утром коллеги решили положить меня на искусственную вентиляцию легких. В субботу на специальном медицинском вертолете меня эвакуировали в госпиталь в Йоханнесбурге, в ЮАР. Мое самочувствие не улучшалось, я практически перестал слышать одним ухом, и до сих пор слух восстановился не до конца.

Никто не мог понять причину, но после дополнительных анализов у меня выявили синдром Гийена-Барре, или острый полирадикулит – это когда иммунная система атакует собственные нервы. Врачи назначили мне лечение, которое продолжалось пять дней. Но даже после первого курса все, что я мог сделать, это сесть на кровати – такая была слабость. Еще через несколько дней меня выписали, но поскольку уровень кислорода был все еще ниже 90%, то меня снова эвакуировали – на сей раз уже в Майами. Знаете, почему так далеко? Потому что там находится ближайший в США госпиталь, где проводится необходимое лечение. И что интересно: Йоханнесбург находится на большой высоте. А как только я приземлился во Флориде, мой уровень кислорода оказался в норме – 97-98%. Я думаю, это связано с тем, что высота над уровнем моря поменялась.

– Вы описали весьма яркую картину. Но из Вашего рассказа я понял, что Вы не были в шаге от смерти. Это так?

– Ну как Вам сказать? Когда мои коллеги отправляли меня на вертолете из ДРК, они думали, что видят меня живым в последний раз. Но я этого не помню. Последнее, что сохранилось у меня в памяти, это как наш пульмонолог проверял у меня уровень кислорода 30 января, а следующее воспоминание было уже 8 февраля. Сейчас я восстанавливаюсь, хотя и медленно.

– А Вы можете поделиться ситуациями, когда Вы или Ваши коллеги во время поездок по разным горячим точкам были ближе всего к смерти?

– Многие считают, что мы были ближе всего к смерти, когда самолеты НАТО в 1999 году бомбили Белград, а мы там оперировали. Я так не думаю. Я не верил в то, что США будут наносить удары по госпиталю. Был уверен, что мы в безопасности, но не все коллеги из нашей команды разделяли мою уверенность.

Наверное, был еще один случай в конце мая – начале июня 2014 года, когда мы оперировали в Бенгази. Тогда в Ливии началась гражданская война. Наш госпиталь как раз находился на линии между двумя воюющими сторонами. Ракеты пролетали прямо над крышей. Было тревожно, но я не знаю, можно ли сказать, что мы находились на волосок от смерти. Во всяком случае, по-моему, никто не опасался этого, кроме меня. К счастью, никто тогда не пострадал.

– Мы с Вами знакомы уже лет десять, и я давно уже хотел спросить: Вы сумасшедший? По-моему, только такой человек может ехать работать туда, куда ездите Вы.

– Хм… Большинство считает, что я действительно сумасшедший. Но я не один такой в нашей команде. Все мои коллеги, которые сейчас добровольно едут в тот же Львов, все, кто ездил со мной в Ливию… Например, мы работали в Триполи, когда лидер Ливийской национальной армии генерал Халифа Хафтар решил взять под контроль всю страну. Наш госпиталь был всего в 30 километрах от линии фронта, мы слышали взрывы, канонаду.

Люди все равно возвращаются. Пока шли бои, мы находились словно в ловушке и думали, что никогда туда не вернемся. Но мы вернулись. И поехали бы туда, даже если бы знали, что такое вновь случится. Я говорю это к тому, что не я один такой сумасшедший – у нас в команде много таких. Может быть, я самый сумасшедший, поскольку мобилизую всех этих людей, уверяю их, что с ними ничего не случится.

Не могу сказать, что у меня есть какой-то дар предвидения или магический кристалл – просто я столько раз проходил через такие ситуации, что почти уверен, что с нами не произойдет ничего плохого. До сих пор я оказывался прав в таких прогнозах, и надеюсь, так будет и впредь. Самым ужасным для меня будет, если кто-то из нашей команды погибнет при бомбардировке или в ходе стрельбы. К счастью, до сих пор не было ничего подобного. В общем, да – я сумасшедший, думаю, это правильное определение.

– А что заставило Вас в самом начале карьеры оставить спокойную работу в США и начать мотаться по самым горячим точкам планеты?

– Так получилось, что я с самого начала оперировал детей из бедных стран и знал, что у себя на родине они не могут получить адекватного лечения. Я всегда чувствовал, что дети в этих странах нуждаются в помощи. Обычно, если люди занимаются такой работой, то они стараются избегать «горячих точек». Но мы с нашей командой всегда были настроены на то, что неважно, где находится ребенок: если мы можем ему помочь, то должны это сделать. И если местные представители считают, что безопасность может быть, я бы сказал, в основном, гарантирована, то мы стараемся помочь.

Эту философию я формировал с самого начала, с 1991 года.

Во время своего второго визита в Колумбию, по дороге в аэропорт в Майами, прямо перед полетом в Боготу, я прочитал, что повстанцы из Революционных вооруженных сил Колумбии (РВСК, FARC) стали создавать проблемы. Когда мы приземлились, повсюду были военные. Мой багаж открывали три раза, и все это делали именно военные, а не пограничники.

– Своих самых трудных пациентов Вы называете «детьми чуда». Почему? И сколько таких детей было у Вас в жизни?

– Если считать ту поездку в Колумбию, у меня идет 32-й год этой работы. И каждый год есть по меньшей мере 2-3 таких «чудесных ребенка» – которых никто не хотел оперировать, никто не говорил, что у них есть шанс выжить. Но мы работали с ними, они шли на поправку и вырастали. В общем, может быть от 65 до 99, я точно не знаю.

В общей сложности на данный момент мы прооперировали 9900 детей. У нас скоро будет поездка в Индию, и там мы перейдем рубеж в 10 тысяч. Это с учетом 79 детей из России, Украины, Хорватии, Бангладеш, Эквадора, Сербии, Боснии и других стран, которые приезжали на операции в Мемфис. А если учитывать только тех пациентов, которых мы вели именно в их странах, то 10 тысяч мы наберем, наверное, только во время следующей поездки в Ирак в июле.

– А Вы можете рассказать о самых чудесных случаях?

– Первый такой ребенок, который мне приходит на ум, как раз из России, из Воронежа. Изначально его оперировали в Научном центре сердечно-сосудистой хирургии имени Бакулева в Москве. Это было месяцев за 9-10 до нашего приезда в Воронеж. Там его родителям сказали вернуться на повторную операцию, когда ему исполнится полгода. У этого ребенка был единственный сердечный желудочек. Они вернулись, и тогда им сказали: «Извините, у вас развилась серьезная легочная гипертензия, и вы неоперабельны».

Когда родители узнали, что бригада врачей из США приезжает в Воронеж, они пришли к нам. Я посмотрел мальчика и сказал: «Это будет трудно, вам придется долгое время провести в интенсивной терапии, но компьютерная томогорафия показывает, что мы можем его прооперировать и он выживет».

Российские коллеги мне тогда сказали: «Главный кардиохирург Воронежа считает, что есть слишком высокий риск, и ребенок может умереть». Я не знаю, почему они не увидели тех возможностей, которые нашли мы. В общем, мы его прооперировали.

Но эта история продолжилась. Дело было в 2014 году – сразу после событий в Крыму и в Донбассе. Мы тогда приехали в Харьков, и родители этого ребенка тоже привезли его туда – и я его там оперировал. Русского ребенка – на Украине, в самом начале боевых действий.

А два года спустя я сделал ему заключительную операцию в Воронеже. Сейчас Мише 8 или 9 лет, и он прекрасно себя чувствует. Недавно его кардиолог прислал мне фотографии: он раз в год проходит проверку, и все выглядит прекрасно.

Когда главный кардиохирург в Воронеже не хотел давать нам разрешение оперировать этого ребенка, и его выписали из госпиталя, лечащий врач была очень расстроена и спросила меня, что мы можем сделать. Я сказал: «У меня есть друзья в Томске и в Москве. Мы можем спросить, что по этому поводу думает врач из столицы.» Я отправил ему сообщение, и тот ответил: «Ты сумасшедший, это нельзя делать». Потом я отправил документы в Томск, и оттуда мне ответили то же самое.

Таким образом, два лучших с точки зрения кардиологии центра в России отказались оперировать этого мальчика. Но мы это сделали. И ничего не может быть лучше того факта, что он жив, чувствует себя прекрасно и учится в школе в 3-м классе.

– А что Вы чувствуете, когда видите здоровыми взрослыми людьми своих пациентов, которым не давали шансов?

– Я рад за них. Но самым впечатляющим является, пожалуй, даже не сам по себе факт, что они выжили – все-таки я был в достаточной степени уверен в успехе операций. Больше всего меня поражает то, что женщины, которых я оперировал детьми в начале 1990-х, теперь сами рожают детей. Многие из них присылают мне фотографии своих ребятишек. Эти люди теперь живут нормальной жизнью, и для меня это самое важное. Они могут беременеть, могут рожать детей, и я счастлив за них.