СТЕЛЛА ВАЙНШТЕЙН «НАШ ЧЕЛОВЕК СПРАВА»

Опубликовал(а)

Одной из самых интересных фигур, появившихся в последние два года на нашем политическом небосклоне, является, вне сомнения, Стелла Вайнштейн. Включенная в список партии «Ямина» на 12-е место в качестве представительницы русскоязычной общины, эта молодая обаятельная женщина сегодня занимает в ней пост гендиректора, а значит, именно от ее административного таланта в немалой степени зависит сама дальнейшая судьба «Ямины», положение которой по всем опросам пока трудно назвать блестящим. Но в этом интервью мы решили сосредоточиться не столько на политических планах г-жи Вайнштейн, сколько на поворотах ее собственной судьбы и том, что привело ее в итоге в политику. Потому что история ее успеха – одна из тех, которые заслуживают того, чтобы быть рассказанными.

— Стелла, вы ведь принадлежите к «полуторному поколению», то есть приехали сюда еще ребенком и формировались как личность уже в Израиле?

— Да, на момент приезда в Израиль мне было шесть лет. Прибыли мы в страну из Москвы, но родилась я в Ташкенте – в Москву родители перебрались уже в тяжелые 1990-е годы. Вообще, я представляю своего рода пример «кибуц галуйот» — моя мама родом с Кавказа, но до замужества жила в Москве, а семья отца из Литвы, и оказалась в Узбекистане в годы войны.

— Где вы начинали жить в Израиле? Как проходили первые годы того, что у нас здесь называют «абсорбцией»?

— Ужасно! В аэропорту спросили, есть ли у нас родственники в Израиле, мама ответила, что ее тети живут в Хадере – и нас повезли в Хадеру. Это был период, когда многие израильтяне откровенно делали деньги на «олим хадашим», так что поначалу мы жили в однокомнатной квартирке площадью 10-11 квадратных метров, на которых вдобавок размещались кухня и ванная. На дворе был февраль, а в квартире не было ни воды, ни отопления. Но хуже всего было то, что в Хадере тех лет было просто невозможно найти работу. И поэтому мы с мамой вскоре переехали в Холон. Причем в очень, скажем так, специфический район Холона…

— Позвольте, я угадаю. Вы переехали в Джесси Коэн, самый криминальный квартал этого города?

— Точно! Тогда в нем селилось много новых репатриантов из бывшего СССР, да и сегодня их там немало. Это, безусловно, район бедноты, вокруг которого сложилось много ложных стереотипов. И знаете, я любила этот район, и до сих пор вспоминаю его время от времени с большой теплотой. Мы прожили там 8 лет, и уже затем, когда я начала работать, мы переехали в центр города. Но еще достаточно долгое время мы в буквальном смысле этого слова голодали. Был период, когда за весь день я съедала один пакетик «бамбы», который тогда стоил шекель. С тех пор я никогда не покупаю «бамбу».

— А когда и где вы начали работать?

— Начала в 14 лет, и кем только не работала. Единственная работа, которая у меня не пошла – это работа официантки. Ну не мое это дело! Зато лучше всего у меня получались продажи. Я поработала продавщицей цветов, затем занималась телемаркетингом. Чтобы открыть счет, я заполнила декларацию, в которой указала, что мне 18 лет, хотя на самом деле мне было пятнадцать с половиной. Как ни странно, хотя я передала свою копию паспорта, никто ничего не стал проверять. Вот так я умудрялась одновременно работать, учиться в школе, а затем – с 16 лет – еще и в Бар-Иланском университете. Я ведь была выпускницей одного из первых классов проекта «Мофет», а его ученики после досрочной успешной сдачи экзаменов по физике и математике получали возможность приступить к учебе в университете. Так что к началу службы в армии я уже получила первую степень по экономике и управлению бизнесом, и в армии служила по специальности – начальницей отдела начисления социальной помощи. Службу совмещала с учебой на вторую степень на специалиста в области финансов и… немного подрабатывала, так что в армии у меня уже все было отлично.

— Прежде, чем стать известной в мире политики, вы стали успешной бизнесвумен…

— Ну, если раскладывать все в хронологическом порядке, то политика все же была раньше бизнеса. Вышло это совершенно случайно. Как я уже сказала, я всегда преуспевала в области продаж, то есть умела убеждать людей. И директор «Мофета», обратив внимание на эти способности, попросила меня разъезжать с ней по политикам и убеждать их поддержать проект. На одной из таких встреч оказался Авигдор Либерман, который оказал очень мощную поддержку «Мофету». Да и сейчас, насколько я знаю, он всячески поддерживает этот проект. На той встрече Либерман обратил на меня внимание и предложил присоединиться к молодежному движению НДИ. Мне было тогда 16 или 17 лет, а куда еще было присоединяться в то время русскоязычной девочке с активной гражданской позицией?

— И в чем заключалась тогда ваша гражданская позиция?

— Она как раз в целом совпадала с позицией партии НДИ. Но лично для меня на тот момент главным была помощь детям и подросткам из семей репатриантов, родители которых были вынуждены с утра до ночи работать, так что им по определению некогда было заниматься детьми.

В период учебы в университете мне довелось на добровольной основе два раза в неделю заниматься с этими детьми, так что я была хорошо знакома с этой проблемой. Сегодня она, кстати, стоит не менее остро, и потому я и сейчас вижу одну из своих задач в том, чтобы выровнять результаты экзаменов на аттестат зрелости детей из благополучных районов с детьми, живущими на периферии или в кварталах с низким социоэкономическим уровнем. Эти дети ничем не глупее детей из Од а-Шарона, Герцлии, Раананы или Рамат-Авива – и я это знаю лучше, чем многие другие.

Хочу подчеркнуть: я – человек правых взглядов, сторонник капиталистической системы экономики и свободного рынка. Но вместе с тем я – за общество равных стартовых возможностей.

— И на какой уровень политической карьеры вы вышли на том этапе своей жизни?

— Это вряд ли можно было назвать политической карьерой. После службы в армии надо было искать работу, и тут как раз НДИ победила на выборах, взяла 15 мандатов, и ей требовались работники. Я сдала квалификационный экзамен на «отлично», и Авигдор Либерман взял меня в МИД в качестве секретарши своего офиса, где я проработала 2 года. И тут Либерман сказал, что мне надо думать о будущем и начать стажироваться по специальности, так как мое высшее образование без стажировки ничего не стоит. Если же я хочу в будущем заниматься политикой, то мне нужно для начала чего-то достичь в жизни. К этому же меня подталкивала и гендиректор партии Фаина Киршенбаум. Под их влиянием я нашла место для прохождения стажировки и как раз в это время познакомилась с будущим мужем. И произошло это в канцелярии Авигдора Либермана.

— Он что, тоже политик?

— Нет, он у меня в прошлом чемпион по бальным танцам, а сейчас тренер по танцам и фитнесу. Но его близкая родственница стала моей подчиненной в канцелярии Либермана; мы очень подружились, и как-то раз она пригласила меня на свой день рождения. Среди приглашенных был и мой будущий муж.

Я в начале не приняла его ухаживания всерьез, так как была тогда убеждена, что мне нужен мужчина старше меня, а мы с ним — погодки. Когда я отказалась с ним встречаться, все девочки начали меня уговаривать: дескать, ну и что с того, что вы – ровесники, попробуй, познакомься получше и т.д. И тут вошла Фаина Киршенбаум, услышала, о чем мы спорим, и сказала: «При чем тут вообще возраст? Мы с мужем тоже погодки, и у нас все замечательно. Главное – какой человек, а не то, сколько ему лет!». И, как доказала жизнь, она была совершенно права.

— А с чего началось ваше вхождение в бизнес?

— Это произошло в тот же период. Мужу с братом давно советовали открыть свою фитнес-студию, но они никак не решались. Это, кстати, общая проблема: сегодня русскоязычных специалистов можно встретить в каких угодно областях; они талантливы, они добиваются успеха, но вот среди частных предпринимателей их все еще очень мало. Многие не решаются сделать этот шаг потому, что для открытия любого бизнеса в Израиле надо пройти через множество инстанций; один чиновник посылает тебя к другому, и без родственных и прочих связей преодолеть все эти барьеры крайне трудно. Так как я к тому времени уже работала в области финансов, то у меня были определенные связи, и я знала, как следует проходить через все эти барьеры — как получать разрешение на бизнес, ссуду на его открытие под гарантии государства и т.д.

Одним словом, на первых порах я просто помогала мужу и деверю раскручивать компанию, но когда мы создали третий филиал нашего фитнес-клуба, то окончательно перешла в бизнес – дальше совмещать его с работой по найму стало невозможно. Сейчас у нас уже 6 филиалов и собираемся открывать седьмой. За то время, что я вела бизнес, я родила троих детей, и почти этого не заметила. В основном, ими занимались и занимаются обе бабушки.

— Эпидемия по вам не ударила?

— Ударила, и еще как! Именно она и заставила меня вернуться в политику.

— Как это произошло?

— Знаете, первый локдаун 2020 года мне даже понравился. Я впервые за долгое время оказалась дома, узнала, что у меня замечательные дети, заново познакомилась с мужем, которого вижу урывками, так как мы оба постоянно заняты бизнесом, но на разных его участках. Так что в целом все было неплохо.

Но тут надо сказать, что еще до эпидемии я открыла в интернете форум тренировочных залов, а также фитнес- и кантри клубов для борьбы с регуляцией в нашей отрасли, которая переходит все мыслимые границы, и при этом мы, что называется, падаем между стульями. Мы не относимся ни к министерству культуры и спорта, так как не считаемся культурным или спортивным учреждением. Мы не относимся к министерству экономики, так как не считаемся экономически значимым производством, хотя налоги с нас взимают исправно. Словом, ни в одном ведомстве нас не считают своими; к нам нет единых требований, и потому претензии, предъявляемые нам разными инстанциями, нередко вопиющим образом противоречат друг другу. Чтобы хоть как-то этому противостоять, я решила объединить усилия владельцев всех бизнесов нашей отрасли и совместными усилиями добиваться решения наших проблем. Сейчас эта моя группа объединяет порядка 2000 бизнесов. Но крупных, то есть насчитывающих больше 20 000 абонементов, фитнес-клубов в нашей отрасли всего 8, и наша компания в том числе. Остальные – это малые семейные бизнесы, являющиеся для этих семей единственным источником дохода.

Так вот, по мере развития эпидемии, наши проблемы усугублялись. Это касалось как получения финансовой помощи от государства, так и открытия бизнесов – хотя мы представили все данные, свидетельствующие, что благодаря обязательной системе вентиляции, заражаемость в спортзалах и фитнес-клубах и в Израиле, и во всем мире минимальна. Все было тщетно. Многие бизнесы обанкротились именно потому, что, с одной стороны, не получали никакой помощи, с другой не работали, с третьей Налоговое управление отказывалось понимать, что поступающая к нам абонементная плата не является доходом, так как мы этих денег не заработали и должны их вернуть. В общем, пока я в ноябре 2020 года не объявила голодовку протеста, дело с мертвой точки не сдвинулось.

— Да, я помню – вы установили тогда палатку напротив правительственного городка. Было какое-то событие, которое стало триггером для такого шага?

— Голодовка была как бы апогеем протеста, а борьбу я начала еще летом 2020 года. Что касается триггера, то да, он был. В середине июля того года пошли слухи, что грядет новый локдаун, и фитнес-клубы будут закрыты первыми. Но слухи слухами, а нас никто в известность не ставил.

17 июля я прихожу утром на работу, и мой тренер, новая репатриантка, менее года в стране, мать-одиночка с двумя детьми, подходит ко мне и спрашивает, правда ли, что в два часа дня мы закрываемся? А у нее ситуация пиковая: корзина абсорбции закончилась, на пособие по безработице еще не заработала. Короче, я ей отвечаю, что ничего не знаю, но буду выяснять. Звоню помощнице председателя комиссии по коронавирусу Шаше-Битон, и та отвечает, что заседание только началось. Часы показывают 9 утра. В 10.12 звоню ей снова, она пишет мне на вотсап, что вот сейчас как раз начинают обсуждать, что делать с фитнес-клубами. А в 10.13 сообщает, что решение принято – с 14.00 нас закрывают.

То есть на принятие решения у тогдашних министров ушло меньше минуты! И когда я говорю это своей работнице, она начинает рыдать, так как ей нечем кормить детей! И таких тренеров были тысячи! Только в нашей компании работает 400 человек! С какой совестью принималось такое решение, зная, что этим людям никто ничего не компенсирует; что их, по сути, отправляют голодать?!

И вот после этих рыданий я сажусь в машину, еду в кнессет, добиваюсь, чтобы меня пропустили на заседание комиссии по коронавирусу, и вижу, что там сидят только двое – Ифат Шаша-Битон и Мики Леви. А все остальные даже не соизволили прийти, чтобы обсудить судьбы людей. И вот тогда я начала кричать! Боже, как я кричала!

С этого момента началось мое возвращение в политику. Я установила постоянную связь с Шашей-Битон, я начала организовывать демонстрации протеста, в том числе и с перекрытием дорог. И чем дальше, тем больше я убеждалась, что ни министры, ни депутаты нас не понимают. Не понимают прежде всего потому, что ни один из них никогда не управлял бизнесом, не выписывал чек, не знает, как это делается и не может понять, что чувствует бизнесмен, когда ему надо платить зарплату, а платить не из чего, поскольку доходов не было, а компенсацию ему никто не дал!

А тут еще лежат требования немедленно заплатить Налоговому управлению и НДС! И приехать ты в это Управление не можешь, поскольку оно закрыто, но платеж отменять не готово. А когда ты объясняешь это министру финансов, он смотрит и явно и не понимает, о чем ты вообще говоришь – ведь «Мас а-хнаса» закрыта! До него не доходит, что помощь государства мне не положена, поскольку формально у меня есть доход. Да и сегодня у нас бывших бизнесменов среди депутатов можно пересчитать по пальцам.

— Хорошо, я понял, вы решили вернуться в политику. Но почему вы пошли в «Ямина», а не в НДИ? Вы ушли из НДИ по-хорошему?

— По-хорошему – не то слово. У меня были самые теплые отношения и с Авигдором Либерманом, и с Фаиной Киршенбаум, и с другими людьми, работающими в партии. Они и сегодня мне очень симпатичны.

— Но тогда почему?! Возникли идейные разногласия с НДИ?

— Скажем так, мои взгляды именно в последнее время разошлись с позицией НДИ. Я была и остаюсь человеком правых взглядов. Я – за развитие поселенческого движения. Пусть в нынешнем правительстве это не очень возможно, однако я верю, что в этой области мы все еще очень сильно двинем вперед.

Но главная точка расхождения – это вопрос взаимоотношения религии и государства. Я убеждена, что тот антагонизм, который создается по отношению к харедим – это не совсем правильно. Я – светский человек, но я понимаю ценность нашей традиции, и то, что очень важно сохранить мир Торы. Другое дело, что нужно добиться, чтобы аврехи и ешиботники совмещали изучение Торы со службой в армии.

Словом, концепция «Ямины» по вопросу взаимоотношений религии и государства подходит мне гораздо больше. Включая реформу гиюра для тех, кто является евреем в душе, а не по Галахе. Им, как говорится, надо помочь вернуться домой, но при этом гиюр должен быть совершен по Галахе. Я, кстати, очень сильно вовлечена во все реформы министра по делам религии Матана Каханэ, и мы с ним очень часто обсуждаем эти вопросы.

Но все же решающим моментом в моем присоединении к «Ямина», безусловно, стал чисто человеческий фактор. Когда я встала во главе голодовки, которую мы держали 11 дней, то разослала всем депутатам несколько листков с разъяснением, почему нас следует открыть и почему все, что с нами делают, несправедливо.

В ответ почти все прислали просьбу… прислать только основные тезисы, так как им тяжело читать такие длинные тексты. Не улыбайтесь, это – наши избранники! Но было одно исключение – Нафтали Беннет. Он пригласил меня к себе, и в ходе разговора, когда он спросил, почему в нашем документе не открывается такая-то ссылка, я поняла, что он крайне внимательно прочитал наши материалы. Это меня так тронуло, что я расплакалась. И стала вдруг рассказывать ему историю не только нашего бизнеса, начатого с «нуля» и дошедшего до оборота в 20 миллионов шекелей в год, но и всей моей жизни. Включая и то, почему я не могу смотреть на бамбу. А сейчас государство просто рушит дело моей жизни. И Беннет, который как раз готовился выступать на заседании по роспуску кнессета, на моих глазах разорвал приготовленную ранее речь, обнял меня и сказал, что сделает все, что может.

Прошло какое-то время – и у меня вдруг начал разрываться телефон. Оказывается, Нафтали рассказал с трибуны кнессета мою историю, и его речь вызвала огромный резонанс. Я подошла его поблагодарить, а он как раз стоял рядом с Юлием Эдельштейном, представил меня ему и сказал, что тот обязан меня выслушать. Я до этого три месяца не могла до него дорваться, а тут Эдельштейн назначает встречу через три дня. Затем Беннет подводит меня к Кацу – и тот назначает встречу в начале недели. Все вдруг завертелось!

Эдельштейн в ходе встречи, кстати, оставил очень хорошее впечатление, показался талантливым, умным и отзывчивым человеком, мгновенно схватывающим суть дела. И то, в чем можно было помочь, он помог. Да и с Кацем в итоге было то же самое. Проблема оказалась в том, чтобы добиться этих встреч.

— После того заседания вы стали в определенном смысле слова знаменитостью…

— Возможно. Очень многие политики тогда спешили со мной сфотографироваться. А вот Беннет не фотографировался. Хотя продолжал помогать, чем мог, и мобилизовал на помощь нам Айелет Шакед, с которой мы очень сблизились.

Стелла Вайнштейн и Нафтали Бенне

Когда я сказала Нафтали, что хочу рассказать журналистам о том, что он для нас сделал, он ответил: «Ни в коем случае! Как только эту помощь свяжут со мной, она остановится! Меня не упоминай». Я была в шоке, так как Беннет вел себя совсем не так, как представители других партий от оппозиции, которые, наоборот, настаивали, чтобы я говорила в СМИ о том, что они оказывают мне поддержку – пусть и только на словах.

Потом, когда началась предвыборная кампания, ко мне обратилось с предложением включить на реальное место несколько партий – я ведь и «русская», и «бизнесменша», и «молодая». В общем, хороший набор в одном флаконе для привлечения голосов.

Но все предложения поступали, что называется, от третьих лиц. А вот Нафтали позвонил сам и сазу сказал, что не может дать мне место в первой десятке, так как эти места занимают люди, с которыми он работает много лет. Но может предложить двенадцатое. И это меня окончательно убедило, что он – настоящий лидер, который умеет дорожить теми, с кем работает. Так что, когда Беннет сказал, что я могу подумать, я ответила: «Мне нечего думать. Я — с тобой!».

Я и сейчас считаю, что Нафтали Беннет – это подлинный лидер, создавший правительство в столь непростой ситуации и поставивший под удар свое политическое будущее ради блага страны.

— Результаты выборов вас разочаровали?

— Конечно, разочаровали, что скрывать. Я ожидала, что мы получим минимум 15 мандатов. Но я горжусь тем, что это правительство сделало за полгода. Посмотрите: за это время не только ни одной ракеты не упало на Ашкелон, но и ни одного огненного шарика. Точнее, один был, но после этого террористам так дали по голове, что больше запускать их они пока не решаются. Мы провели замечательный госбюджет, мы продвигаем вперед важнейшие вопросы будущего государства. Я думаю, что народу еще предстоит осознать, что нынешнее правительство – это и в самом деле надолго, а партия «Ямина» — это самая конструктивная сила современного израильского общества.

— Вы думаете, что сторонники правых взглядов когда-либо простят Беннету нарушение им предвыборного обещания не вступать в коалицию с Яиром Лапидом?

— Уверена, что да. Потому что в конечном итоге люди поймут: мы не только не изменили своей позиции, а наоборот, остались верны всем нашим основным принципам. Да, мы не пошли на поводу у Смотрича, который не хотел даже слушать о каком-либо сотрудничестве с РААМ. И что было бы, если бы мы его послушали? Пятые выборы, шестые выборы? Отсутствие правительства и госбюджета в условиях развивающейся эпидемии и приближении Ирана к созданию атомной бомбы?! В итоге мы дошли бы до разрушения страны.

— Беннету не могут простить не только нарушения предвыборного обещания, но и создания первого, мягко говоря, несионистского правительства…

— Почему несионисткого? Все входящие в это правительство партии, кроме одной – сионистские… Три месяца до выборов мы говорили, что надо создать устойчивое правительство, и в итоге мы это сделали. Ответственность за то, что не было создано то правительство, которое мы первоначально хотели, лежит только на Смотриче, толкавшего нас к новым выборам.

— Сегодня вы являетесь гендиректором партии «Ямина». А есть ли такая партия? Я имею в виду, имеется ли в ней достаточное количество членов, если у нее отделения на местах и т.д.?

— Безусловно, партия есть. Со списками членов, филиалами на местах и т.д. При этом мы чувствуем, что поддержка «Ямине» в последнее время во многих городах растет, и я уверена, что у нас огромный потенциал. По той причине, что мы – общеизраильская партия, выражающая интересы и объединяющая вокруг себя различные слои еврейского народа. А именно вот такой консолидирующей нацию силы сейчас нам как раз и не хватает.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s