АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ-2

Опубликовал(а)

(Продолжение. Начало в #622)

Возле нас, на нашей Юбилейной Площади открылся хозяйственный магазин «Эра», так ещё в ту, мою до армейскую эру, половина молоденьких продавщиц из этого магазина в отсутствии родителей и меня, в свой обеденный перерыв, можно сказать, «не отходя от прилавка», перебывала у него в гостях. Вот такая весёлая и незабываемая «эра» была в тот период в Мишиной жизни.

Олег в новом театре снова ставит студенческие и другие миниатюры, и как когда-то, мы снова замахивается на спектакль, отбирая для него соответствующий содержательный, глубокий, но и весёлый материал. Он, кстати, попросил некоторых из нас написать сцены для этого спектакля.

Эхом отозвалось в новом театре и наше время на сцене БПИ. В декабре 1975 года в Союзе архитекторов БССР Олег со своим коллективом отмечал 15-летие Театра Миниатюр. Мы все, бывшие участники, во главе с Аликами Плаксом и Эпштейном, приглашены на празднование.

С Лёней и Женей пишем приветствие и выступаем с ним. Сейчас я помню только отдельные фрагменты того приветствия, хотя песню на мотив знаменитого «Вальса о Вальсе», которую мы переделали в соответствии с отмечаемым событием, и втроём с Лёней и Женей исполнили, я хорошо запомнил:

— Плакс устарел, говорит кое-кто, смеясь,

— Он уж не тот, — говорят в кулуарах.

Только всё это пустые слова для нас,

— Пусть проходят года, всё равно никогда

Не состарится Плакс!

Смеётся Плакс своим раскатистым смехом.

С ним крепко дружат Райкин, Кривин и Пьеха,

Он знает вкус триумфа и успеха,

Ещё чуть-чуть поспит и театр родит.

Да, родит!

Было очень весело и радостно. Молодые ребята выступали со своими сценками и монологами, мы, старшее поколение, со своими старыми, проверенными временем, миниатюрами.

Можно сказать, что именно благодаря Олегу, я начал более серьёзно относиться к авторской составляющей моей творческой жизни. После этого вечера я, вдохновлённый тем, что наше дело живёт и побеждает, и столь успешно продолжается, сел и таки написал первую в своей жизни сцену для их спектакля.

Это была лирическо-юмористическая сценка об одном талантливом человеке, у которого не очень удалась его жизнь в любимой профессии. Ему не удалось стать большим художником и по этой причине он работает простым маляром, расписывая стены квартир клиентов своими картинами.

Сцена получилась и немного грустная, и немного смешная. Олегу Быковскому она понравилась, и я на премьере увидел её на сцене. Это было моё первое удивительное ощущение, когда то, что ты задумал и написал, обрамлённое неким режиссёрским замыслом и воплощённое игрой актёров, пусть даже не профессионалов, пусть даже на самодеятельной сцене, ты видишь воочию, своими глазами. К моей радости, эта сцена была тепло принята зрителями.

К сожалению, у меня эта сценка не сохранилась, думаю, что и у Олега тоже. Театр миниатюр Олега Быковского постигла та же участь, что когда-то постигла и наш театр во главе с Аликом Плаксом.

Сошлюсь, на рассказ моего младшего брата Миши, непосредственного участника театра и всех тех событий.

Когда комиссия, состоящая из представителей парткома, профкома института и областного Дома Народного Творчества присутствовала на этом их спектакле, они зарубили сцену, сделанную на мотив стихотворения Вознесенского «Убили парня». В этой сцене во дворе «убивают» человека, а в окнах дома, которые по очереди высвечиваются прожектором, равнодушные жильцы по очереди объясняют, почему они не могут выйти во двор и попытаться спасти человека. Кончалась сцена тем, что каждый, выходя на авансцену по очереди говорил:

— Что я могу один!

И постепенно там образовывалась толпа человек 20 (все участники спектакля), которые в один голос все вместе скандировали в зал ту же сакраментальную фразу:

— Что я могу один!!!

Комиссия в один голос заявила, что:

— У нас (в нашем социалистическом обществе) такого быть, просто, не может.

Ради сохранения коллектива Олег убрал эту сцену.

Однако на следующее их выступление явилась та же комиссия и после спектакля до Олега довели решение высокой комиссии, что театр закрывается.

Когда Олег сообщил об этом ребятам и те спросили, в чём же причина, Олег развёл руками и ответил:

— Им не понравился состав нашей труппы.

Да и как он мог понравиться, когда, только по моим сведениям, в состав труппы процентов на восемьдесят входили студенты института с фамилиями Гиндин, Каплан, Городецкий, Лам и им подобные.

Вот так, буквально, через пару лет, грустная история с весёлым студенческим театром миниатюр опять повторилась.

В ЗАПОРОЖЬЕ

А события моей личной жизни продолжали стремительно развиваться. Нас с папой вызвали в райисполком и сообщили, что нам будет выделено две квартиры, родителям с братом трехкомнатная в микрорайоне Жудро, а нам с Людой осталась наша нынешняя, двухкомнатная на улице Островского рядом с Юбилейной площадью.

И вот наступил долгожданный для нас обоих день, когда Людмила получила диплом, собрала свои вещи в нашем общем Днепропетровске и выехала к родителям, домой в Запорожье. Я вылетел туда же, чтобы, наконец-то, привезти свою жену в мой родной Минск.

В Запорожье нам устроили настоящие проводы. Собрались все родственники, друзья семьи, и, как бы, устроили нам вторую свадьбу. Людина двоюродная тётя Валя с мужем приехали из Магдалиновки, что рядом с Гуляй Полем, родины Людиного отца.

Люда рассказывала мне, что когда у её отца на паровозе случился пожар и он, спасая технику и кого-то из бригады, обгорел на шестьдесят процентов и неподвижно лежал в ожоговом отделении в сильнейших болях, ожидая пересадки кожи, то эта его двоюродная сестра с мужем, как могли поддерживали её и маму, привозили полные багажники продуктов, помогали деньгами. А сама эта тётя Валя как-то позже сказала мне, что она до конца своих дней будет благодарна Людиному папе, за то, что во время войны, когда она была совсем ребёнком и осталась без родителей, он делился с ней последней краюхой хлеба, заботился о ней, согревал в холода и не дал ей погибнуть.

После застолья тётя Валя с мужем позвали нас посетить родные места предков Людмилы. Мы сели в их «Жигули», благо её муж, Иван Иванович, в этот день не выпивал, и отправились на родину батьки Махно. Сама тётя работала директором совхоза, а её муж был там же парторгом. И, судя по всему, работали они оба достаточно хорошо, так как периодически менялись на этих должностях местами.

Ну что сказать, эти красивые живописные места, тишина и благодать украинской природы ещё раз покорили моё сердце. Я, правда, пытался себе представить, как по этим же полям и пролескам вольного государства батьки Махно с гиканьем носилась туда-сюда его пёстрая конница, но в этой райской тишине чудной местной природы у меня это как-то не очень и получалось.

Потом тётя Валя возила нас по полям в своей председательской бричке, которую она любовно называла «бетка», мы искупались в небольшой и очень чистой реке Гайчур, опять сидели за столом и угощались обильными украинскими блюдами, включая вареники с вишнями и галушки, а потом я, как ребёнок, лазил по черешневому саду и горстями отправлял прямо в рот сочные и спелые ягоды. Потом мы ехали назад в город на тех же «Жигулях» и во весь голос все вместе пели наши с Людой любимые песни и на душе было легко, радостно и привольно. Теперь я часто вспоминаю тот день, и думаю, что это был один из самых счастливых дней в моей жизни.

Кстати, эта же тётя Валя привезла нам в подарок к отлёту в Минск две огромные из чистого пуха подушки.

Сегодня ни её, ни её мужа, увы, уже нет на свете, а эти подушки у нас до сих пор «живут» и на них наши с Людой буйные головы покоятся ночами уже сорок семь лет.

НАЧАЛО СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ

Так вот, прибыли мы c Людой в нашу густонаселённую двухкомнатную квартиру площадью 19 квадратных метров и начали, как говорится, «жить-поживать, да добра наживать», вместе с моими родителями и братом, ожидая изменений в нашем жилищном вопросе. Нам с Людой выделили спальню в 7 квадратных метров, где стояли кровать и шкаф. Родители спали в большей комнате, а брат Миша на раскладушке в кухне. Он часто, ложась спать и раскладывая свою алюминиевую складную койку, вместо спокойной ночи говорил: «Кухарка спит на кухне».

Надо сказать, что поначалу в этой нашей новой семейной жизни Люда чувствовала себя несколько скованно, старалась в кухню выходить редко, понимая, что моя мама не привыкла ко второй хозяйке. Мы много времени проводили в нашей комнате, правда, обедали все вместе то, что готовила мама, а ужинали, как правило, уже «у себя», какими-нибудь лёгкими закусками, иногда с сухим вином. Пару раз я порывался сделать какие-то отбивные, но у меня получались почему-то только «загнутые, твёрдые подошвы».

Тогда Люда стала понемногу становиться к плите, скажем готовить яичницу или омлет с овощами, которые у неё получались несколько необычно для всех нас, как бы по-украински, и очень вкусно. Она угощала этим омлетом всех обитателей нашей квартиры и постепенно даже мама стала просить её приготовить что-нибудь.

Тогда моя молодая жена стала готовить картофельное пюре по какому-то своему особому рецепту со сметаной, маслом и жаренным луком, потом сварила украинский борщ, очень вкусный с перцем и помидорами, потом, напекла каких-то оладий, ну и так далее. Особенно полюбился моему папе чай, который Люда заваривала круто, так сказать, по-Московски. В нашей семье такого чая сроду не пили, а заваривали чай как-нибудь, на ходу, в впопыхах, потом несколько дней доливали в заварочный чайник кипяток. Люда же устраивала из чаепития настоящее священнодействие с «женитьбой» чая, опусканием туда на ниточке серебряного полтинника с дырочкой времён Николая Второго и разливая этот ароматный напиток в тонкостенные фарфоровые чашки. Мой папа очень полюбил этот чай, да и всё это действо и часто, обращаясь к Люде, говорил:

— А давайте-ка попьём чайку по-Московски.

А ещё Людин папа начал присылать посылки с фруктами и вкладывал туда отборные украинские семечки подсолнуха. Люда эти семечки сначала промывала, а потом как-то искусно, держа большую чугунную сковородку под наклоном, поджаривала их, слегка при этом подсаливая, после чего все наши соседи ходили за ней «с протянутой рукой» и вслед за нами высыпали во двор, чтобы она им отсыпала.

Мне всегда очень хотелось порадовать жену каким-нибудь необычным подарком. Однажды в выходной день я пошёл на рынок покупать овощи и фрукты. Там какой-то подвыпивший мужчина продавал совсем крохотного щенка. Тот жалобно скулил в руках продавца, мне стало его жалко, и я купил его у хозяина за три рубля. Когда я принёс его домой, Люда страшно обрадовалась и для начала решила его искупать в нашей ванной. Оказалось, что шерсть щенка, а после мытья и вся ванна, буквально, кишат блохами. Вмешалась моя мама, которая, надо сказать, не очень жаловала домашних животных, а тем более с таким блошиным сопровождением, и попросила меня отнести щенка куда-нибудь. Люда, конечно, расстроилась, но, во-первых, мы не были хозяевами в квартире, а во-вторых, я понял, что, когда щенок подрастёт, возникнут различные проблемы, которые нам в многоквартирном доме будет сложно решать.

Я вышел во двор и, по их огромной просьбе, бесплатно отдал щенка соседям с двумя детьми. Позже они отвезли щенка на дачу и, как я узнал, он жил там сытно, долго и «счастливо».

Как-то незаметно пришло время и мне с моими друзьями ощутить, что мы уже не так молоды, как были ещё совсем недавно. Ко мне в гости пришёл Лёня Дубов, а мой семнадцатилетний младший брат Миша со своим классом собирается идти в театр. Глядя, как он тщательно наряжается и прихорашивается, Лёня посоветовал ему одеть галстук. Брат Миша с удивлением смотрит на Лёню, как на ненормального и говорит:

— Тоже ещё скажешь, галстук, в театр галстук, с ума сошёл, что ли.

Потом он ещё долго ходит по квартире и как бы про себя повторяет:

— В театр галстук, ну нет, вы слышали такое: в театр галстук.

Мы с Лёней, конечно, посмеялись, но при этом оба вдруг осознали, что вслед за нами уже идёт новое поколение, у которого другие приоритеты, вкусы и ценности.

А наша семейная жизнь текла своим чередом. Я уходил на работу, а Люда оставалась дома. Когда я возвращался домой, я издалека видел мою супругу, высунувшуюся почти наполовину из нашего окна на четвёртом этаже и приветливо машущую мне обеими руками. У меня всё время было опасливое ощущение, что ещё чуть-чуть и она из этого окна выпадет.

Иногда, я не шёл домой, а звонил Людмиле, и она приезжала ко мне на встречу, как бы на свидание, на конечную остановку троллейбуса «Улица Володарского», и мы, как прежде, взявшись за руки, бродили по улицам моего родного города, заходили, во все, находящиеся по пути, магазины, где-то перекусывали, пили кофе и были счастливы.

Я на всю свою жизнь запомнил картинку. Я стою на остановке троллейбуса, Людмила выходит из передней дверцы и, ещё не видя меня, идёт мне навстречу, как шла тогда, на наше первое свидание, два года назад, в городе Днепропетровске по переходу к остановке «Софья Ковалевская». Она опять идёт своей ровной прямой походкой, словно плывёт в толчее людей, и снова вся какая-то светлая, прекрасная и неземная, но уже такая близкая для меня, родная и любимая.

СВОЙ ДОМ

Что человеку нужно для счастья? Я на себе ощутил, что не очень-то и много. Отцу, наконец-то, выдали ордер на новую квартиру. Я помогаю родителям переезжать, а в нашей квартире, как это всегда бывает после выезда прежних жильцов, был полный бардак и разорение. Я успокаиваю Людмилу, что завтра с утра начнём наводить порядок и уезжаю с родителями, чтобы вместе со всеми помочь им с вселением в их новую квартиру. Люда остаётся дома. Когда к вечеру я, наконец, вернулся домой, я свою квартиру, в которой я прожил двадцать лет, просто, не узнал. За день Людмила навела в доме полный порядок. Я сразу ощутил домашний уют, обустроенность и теплоту нашего, своего, теперь уже дома.

Родители оставили нам много своего, у нас даже был свой, правда только зимний, можно сказать холодильник, так как мой папа в своё время сделал под окном в кухне что-то вроде шкафчика, пробил наружу отверстие в кирпичной стене и вставил туда трубу, а на этот шкафчик повесил дверь от холодильника «Саратов». Позже первый свой нормальный холодильник «Днепр» мы купили у наших соседей, которые уезжали в Израиль. Ванна была сидячая, горячая вода с газовой колонкой, кухонька была небольшая, но в целом квартирка была очень тёплая и уютная. Мы с Людмилой сразу ощутили себя самыми счастливыми людьми на земле.

Юбилейная площадь тех лет

Но надо было не отстать от жизни. Прежде всего мы с Людой решили сделать какой-нибудь продвинутый ремонт. У меня был одноклассник Боря Кацнельсон. Его папа работал прорабом в каком-то специализированном РСУ, и Боря при встрече предложил нам какие-то очень крутые «самоклеящиеся финские обои». Жил Боря в многоэтажном доме в их с женой квартире, вместе с ними обитал огромный красавец пес породы Ньюфаундленд. Правда обитал он, почему-то, на незастеклённом балконе, что у Людмилы сразу вызвало много вопросов, так как на улице стояла зима. Боря нам объяснил, что эта порода собак приучена жить в условиях северного холода и им это нисколько не в тягость, а даже, наоборот. Тем не менее, Люда пожалела собаку и упросила хозяина, хотя бы, пока мы у них, впустить пса хоть немного погреться. Это оказался на редкость добрый и общительный пёс, и я с трудом увёл от него Людмилу домой, которая всю дорогу жалела этого бедного Ньюфаундленда, вынужденного жить зимой на холодном балконе.

Потом я попросил моего родственника Гену Шульмана, который работал маляром, помочь нам эти обои наклеить в прихожей. Мы с Геной бились с этими самоклеящимися обоями пол дня, но они никак не хотели сами клеиться. Гена даже предложил прибивать их гвоздями к штукатурке. Но потом он притащил какой-то отечественный клей, и мы допоздна клеили эти импортные обои на наш отечественный советский клей. Закончив работу, Гена удовлетворённо похлопывал ладонью по ставшей по импортному красивой, стенке коридора, и самодовольно улыбаясь, просил признать, что он всё-таки мастер своего дела, нашёл выход из такого трудного положения. Потом мы выпили с ним за новоселье, за модерновый ремонт и за здоровье наших общих родственников. Я отдал ему оставшиеся несколько рулонов этого чудесного обойного импорта и проводил до остановки троллейбуса. А назавтра вся наша финская красота со всех стен в коридоре отклеилась, и наша прихожая представляла собой очень жалкое зрелище. Со всех стен свисали закрученные трубки обоев, словно женские бигуди. Не хотели финские обои держаться за советские стены.

Я тут же помчался на Комаровский рынок, купил обычные советские обои, нанял каких-то маляров, и они за два дня привели всю квартиру в порядок.

ДРУЗЬЯ

Ещё мы были очень счастливы тем, что в это знаменательное для нас время рядом с нами были мои, а теперь уже и наши, замечательные друзья, друзья моей юности, друзья нашей счастливой молодости. Часто вечерами мы встречались с ними. Лёня с Таней жили с родителями Лёни в огромной трёхкомнатной квартире, мы же жили в маленькой, но отдельной, и поэтому чаще встречались у нас.

Женя с Ирой родили дочку Анечку, и они проживали в небольшой однокомнатной квартире, полученной Жениным тестем, на первом этаже в престижном доме и районе на улице Пулихова. Иногда мы собирались и у них. И хоть район их был очень престижный, но добираться туда из центра было не так-то просто, надо было от остановки трамвая идти через парк, в котором по вечерам в темноте ходить было несколько не комфортно. Помню, как мы вчетвером с Таней и Лёней идём в темноте этим парком, всем немного страшновато, девчонки как-то затихли, и вдруг Лёня прокричал в темноту:

— Бандиты, хулиганы и уркаганы с проститутками, мы вас не боимся! — и нам всем сразу стало весело, легко и не страшно.

Помню, как после посиделок у кого-то из нас мы пошли прогуляться по центру города. Время уже позднее. Шли мы все вместе, весело и шумно переговариваясь, и только Люда слегка вырвалась вперёд и шла впереди одна, что-то себе напевая. В это время, где-то у входа в ГУМ, то есть в самом центре, к ней подошли какие-то два парня и начали грубо приставать, хватая её за руки. Я ещё ничего сообразить не успел, как Женя подскочил и со всей силы врезал одному из парней по физиономии, тот упал, я подскочил ко второму, началась драка. Это наше счастье, что, увидев наше явное численное и моральное превосходство, второй подхватил друга под руки, и они моментально скрылись, иначе всей нашей весёлой компанией мы бы могли оказаться в милиции. У Жени была сильно разбита губа, у меня глубокая ссадина на запястье и рубашка в чьей-то крови. Вечер был, конечно, испорчен, правда назавтра мы вспоминали об этом происшествии легко и весело. Вот что значит молодость.

Лёнина жена Таня окончила институт, собираемся и отмечаем это событие. Я спрашиваю Татьяну, а куда бы она после института хотела пойти работать, и она вполне искренне мне отвечает:

— Хотелось бы пойти какой-нибудь проверяющей.

Мы смеёмся, а позже она оказывается на должности инженера у нас в Белпромпроекте.

Мой друг Женя развёлся со своей супругой. Я, конечно, точно не знаю причины развода, но, во-первых, они были очень молоды, а во-вторых, мне кажется, что немаловажным фактором их расставания явилась слишком большая доля присутствия в их жизни родителей, чего нам с Людой, к счастью, удалось избежать.

Женя, в частности, рассказал мне, что последнее время с тестем и с тёщей общается только по переписке.

Он заканчивал дипломный проект и как-то, придя домой на ватмане увидел сообщение от тестя:

— Я поменял замок!

Примерно в это же время мы с Людой, Лёней и Таней зачастили в гости к Алику Плаксу. Там были, в основном, КВНщики прошлых лет. Приходил Алик Эпштейн с женой Зиной, Паша Берлин с женой Люсей, Алик Альтшуллер, супруги Берманы и другие. Такая «своя», тёплая и дружелюбная, весёлая, интеллектуальная еврейская компания. Выпивали, чего-то закусывали, но, в основном, шутили и пели песни, разумеется, под гитару. Кроме всего, что гости приносили с собой, Алик всегда находил, что подать на стол. У него даже был свой фирменный салат, этакий «Плаксалат», который, как он сам говорил, он делал из всего, что только нашёл в холодильнике, потом он разбавлял это «всё» майонезом, и этот салат пользовался наибольшим успехом у всех гостей. Что касается песен, то все они тоже были необычными, а состояли из песен репертуара, опального в то время Александра Галича, Юза Алешковского, Аркадия Северного, Булата Окуджавы, Высоцкого и других запрещённых и разрешённых бардов.

Хорошо запомнил песню Алешковского:

Товарищ Сталин, Вы большой ученый,
В языкознании познавший толк,
А я простой советский заключенный,
И мне товарищ — серый брянский волк.
В чужих грехах мы сходу сознавались,
Этапом шли навстречу злой судьбе,
Но верили вам так, товарищ Сталин,
Как, может быть, не верили себе.
Так вот сижу я в Туруханском крае,
Где конвоиры, словно псы, грубы,
Я это все, конечно, понимаю
Как обостренье классовой борьбы.
То дождь, то снег, то мошкара над нами,
А мы в тайге с утра и до утра.
Вы здесь из искры разводили пламя,
Спасибо вам, я греюсь у костра.

Запомнилась ещё одна песня Юза Алешковского, которую мы тогда пели о легендарном политическом долгожителе советской эпохи, Анастасе Ивановиче Микояне, который с одной стороны заступался за всяких политических изгоев, а с другой вынужден был подписывать расстрельные списки. Его считали 27-м бакинским комиссаром, но история с ними до сих пор покрыта мраком.

Он сумел договориться с басмачами, кубинскими повстанцами, запустить в СССР производство «Советского шампанского». Была такая знаменитая присказка про него, ходившая в народе: «От Ильича до Ильича – без инфаркта и паралича».

Когда дымилась, падая, ракета
И гром стоял меж пашен и полей,
Сам Микоян тогда со всех портретов
Глядел на нас с улыбкою своей.
Глядел все так же весело и смело,
Все так же молод, все еще не стар –
Единственный избегнувший расстрела
Двадцать седьмой бакинский комиссар!
Он все всегда заранее узнает,
И никогда не рубит он сплеча,
На сон грядущий Анастас читает
«Две тактики», работу Ильича.
Когда сбегутся люди всей планеты
Приветствовать всемирно марсиан,
Я знаю точно: первым из ракеты,
Махая шляпой, выйдет Микоян.

А Лёня Дубов часто по просьбе гостей и хозяев исполнял на слова поэта П.Д. Германа «Песню о кирпичном заводе» или просто «Кирпичики», к исполнению которой Лёня добавлял своё образное видение героев песни и свой прозаический текст между строчками и еврейские интонации, и мастерскую импровизацию.

Вообще-то, в оригинале эта песня очень длинная, но у Лёни она была намного короче и заканчивалась таким пессимистическим куплетом:

Тут война пошла буржуазная,
Огрубел, обозлился народ
И по камушку, по кирпичику
Растащили весь этот завод.

Из-за этих песен у Алика даже происходили некоторые осложнения с соседями по его «хрущёвскому» дому с тонкими стенами, которые, намекая, на некоторую «антисоветскую» тематику репертуара, просили сократить продолжительность ночных посиделок и уменьшить громкость звучащих песен, особенно их припевов, исполняемых хором.

С Аликом Плаксом, Леонидом и Татьяной Дубовыми у Плакса дома

Надо ли говорить, что в то время эти намёки преподавателю советского ВУЗа, кандидату наук могли дорого обойтись. Но, к счастью, никто из соседей никуда так и не позвонил, и не написал, и не настучал, так что Алик с семьёй мог и дальше спокойно жить в этой своей гостеприимной тонкостенной квартире, но не стал.

Для всех нас, как гром среди ясного неба прозвучала весть, что Алик Плакс уезжает в Израиль. Я не знаю, так это или нет на самом деле, но мне почему-то тогда казалось, что, если бы его детище, Театр Миниатюр БПИ в своё время Ректорат, Партком и Профком института не закрыли, может быть, он бы и не уехал, или, во всяком случае, уехал бы гораздо позже.

А так, нам всем пришлось тогда смирится с этим его решением, и я даже не мог предположить, что когда-нибудь увижусь с ним в далёкой Америке, буду все дальнейшие годы поддерживать с ним тесную связь и даже напишу о нём несколько весёлых американских глав моей книги, с которыми я ознакомлю читателя несколько позже.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s