АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

(Продолжение. Начало в #577)

Изя попросил меня привезти ему пару блоков болгарских сигарет БТ, которые, как я знал, в Минске были, а в Ташкенте это был дефицит. Я примчался в кассы, однако оказалось, что ни одного билета на Москву до 3-го января (а прямых рейсов на Минск тогда не существовало, только через Москву) в помине нет, и я остался стоять возле касс, словно, у разбитого корыта. И тут, какое удачное совпадение, — я услышал объявление по радио: «Военнослужащие, следующие через аэропорт города Ташкента, в случае необходимости могут обращаться к военному коменданту. Военный комендант находится на втором этаже аэровокзала в правом крыле». Стоит ли говорить, что я тут же помчался на второй этаж, в заветное правое крыло. В помещении за дверью с табличкой «Помощник военного коменданта» сидел капитан в форме лётчика, который очень внимательно выслушал меня о том, что служу в Кизыл-Арвате, что пол года не был дома, что надо обязательно на Новый Год быть там, ну и т.д. и т. п., после чего сказал, что, к сожалению, ни одного билета нет, даже по брони. Потом подумал немного, набрал на селекторе какой-то номер:

— Слушай, тут одного лейтенанта взять бы надо до Москвы, выручи, очень надо, — потом прикрыл трубку рукой, — на грузовом полетишь?

Я ответил, что полечу, хоть на грузовом, хоть на легковом, хоть на ковре самолёте, лишь бы домой. Капитан выписал мне какое-то предписание на сопровождение груза до Москвы и сказал куда бежать. Я поблагодарил отзывчивого капитана и помчался к грузовому терминалу, где предъявил его предписание. Меня проводили в самолёт, по-моему, переделанный в почтовый из бомбардировщика, где не оказалось никаких кресел, кругом одни тюки да ящики. Лётчик посоветовал прилечь на какой-нибудь тюк и сказал, что лететь до Москвы предстоит где-то шесть с половиной, может быть, семь часов. Закрыл дверь грузового отсека, в котором я остался один на один с «сопровождаемым мной грузом», и вскоре мы взлетели. Вначале я ощущал себя довольно вальяжно и очень комфортно, улёгся на какой-то тюк, слегка разомлел и провалился в лёгкую дрёму, но, где-то через час после набора высоты я почувствовал, что почему-то начинаю замерзать. Осмотревшись, я увидел, что стены грузового отсека, практически, не имеют никакого утепления, да для багажа оно, наверное, совсем и не нужно, а для незадачливого пассажира, такого как я, очень бы даже не помешало. Шинель ни хрена не помогала, я весь начал дрожать, зубы стали, буквально, стучать друг о друга. Наверное, услышав стук моих зубов, в отсек вошёл второй пилот, и ничего не спрашивая, притащил откуда-то из глубины салона огромный кусок брезента, предложив мне укутаться в него, всё будет теплее. Я так и сделал, укутался в него с ног до головы. Брезент был холодный, жёсткий и совсем не держащий тепло, но его было много, несколько слоёв вокруг тела, что меня и спасло, через несколько минут я задремал. Проснулся я от стука соприкосновения шасси с землёй. Я уже во Внуково. Быстро собрался, на выходе протянул лётчику 10 рублей, но тот не взял.

— Что Вы, товарищ, лейтенант, за такой жёсткий полёт мы вам должны доплатить, да ещё за то, что Вы наши ящики посторожили.

МИНСК

В кассе аэропорта оказался один билет на Минск на ближайший рейс. В маленьком самолёте вместе со мной летит наш белорусский певец Виктор Вуячич с клюшкой в руках, видно везёт из Москвы подарок сыну. Тут уж я расслабился в настоящем пассажирском кресле, накрылся шинелью и закрыл глаза и видно уснул. Буквально, через минуту — как показалось — пришлось их снова открыть — мы уже в Минске.

Приехал на такси домой, родители чуть в обморок не упали. Вывалил на стол дыни, в доме сразу запахло ташкентским базаром. Позвонил Дубову Лёне домой, его мама сказала, что они с Таней пошли в ресторан Юбилейный отмечать годовщину знакомства. Привёл себя в порядок, переоделся в джинсы и куртку и побежал в ресторан. Столик моих друзей, Тани, Лёни и Жени Слуцкого с женой Ирой оказался недалеко от входа, и когда я, поднимаясь по винтовой лестнице на второй этаж, стал постепенно вырастать над полом ресторана, они от неожиданности замерли, перестав есть и пить. Трудно описать какую радость я испытывал в этот день, сидя в родном городе, в любимом ресторане, в кругу моих самых близких друзей.

…И вот наступил новый 1973-й год, пошёл, как бы, второй год моей службы. Я с удовольствием в кругу своих близких встретил Новый Год, увиделся со всеми друзьями, побродил по родному городу, накупил полный чемодан сигарет БТ. Через Симину маму, и бывшего футбольного бомбардира Минского Динамо, ныне заведующего столовой завода «Кристалл», Геннадия Хасина, достал пять бутылок Беловежской водки и с грустью стал собираться назад в свою Армию. Я планировал вылететь 2 января, чтобы, как и обещал полковнику Чернышёву, явиться через три дня, но оказалось, что билеты до Ташкента есть только на 4 января. А третьего января позвонил Толя Кичайкин и сказал, что отсутствую не один я, а все национальные офицерские кадры со сборов разбежались на Новый Год по своим кишлакам и аулам, и что на сборах страшный скандал.

И ОПЯТЬ ТАШКЕНТ

4 января в аэропорту Ташкента меня встречает опять же мой ташкентский друг Изя. Я ему отдал чемодан с сигаретами, но денег, учитывая их гостеприимство и внимание ко мне, брать не стал, и с моим небольшим, слегка позванивающим, баулом Изя подвёз меня прямо к училищу. Первое, что я сделал, это нашёл курсанта Чернышёва, отдал ему баул с Беловежской и налегке, как ни в чём не бывало, как будто пришёл с прогулки, зашёл в казарму и прилёг на койку. По пути на ужин и Толя Кичайкин и Лёша Велихов рассказали мне, как распылялся и злился полковник Чернышёв, недосчитавшись после Нового Года на утренней поверке, кроме меня ещё нескольких раздолбаев-офицеров. Я, конечно, расстроился, но что я теперь уже мог изменить. Назавтра утром, на построении полковник Чернышёв вызвал меня и ещё восемь офицеров пофамильно на два шага вперёд и объявил, что вот эти девять человек за нарушение воинской дисциплины пойдут под трибунал. До вечера я прождал ареста, но никто за мной так и не пришёл. Наутро с устатку, слегка проспав и опоздав на завтрак, я грустно брёл один из столовой к учебному корпусу. И тут меня нагнала серая «Волга». Открылась дверь и, сидящий на пассажирском сидении, рядом с водителем, полковник Чернышёв жестом пригласил меня на заднее сиденье. Я обречённо сел, ожидая, что он меня сейчас повезёт прямо на гарнизонную гауптвахту, где, наверное, уже сидят, ожидая суда, восемь национальных кадров, моих сотоварищей по дезертирству из Советской Армии. Он, не оборачиваясь, спросил меня, почему я опоздал на три дня. Я правдиво ответил про новогоднюю запарку с билетами, рассказав ему при этом, как летел домой в промозглом грузовом самолёте. Машина остановилась не у гарнизонной гауптвахты, а у учебного корпуса, он дослушал мой рассказ, не перебивая, потом громко сказал: «Командование решило на первый раз строго вас всех не наказывать, ограничившись серьёзным предупреждением и сообщением о нарушении воинской дисциплины по месту службы». Потом сказал мне выходить и идти на занятия, а когда я уже вышел из машины, жестом попросил наклониться и тихо сказал: «А Беловежская твоя хорошей оказалась. Спасибо», пожал мне руку и поехал дальше.

А на следующее утро всех «провинившихся прогульщиков», как бы, в наказание, отправили в распоряжение коменданта города для несения суточного наряда патрульной службы. Кого-то послали по маршрутам по городу, кого-то в Аэропорт, а мне достался Ташкентский вокзал. Ну, вокзал, так вокзал. Что-что, а вокзалы-то я хорошо знаю, наездился уже за время службы. В комендатуре мне выдали пистолет, две обоймы к нему, дали двух курсантов со штык-ножами, висящими у них на ремнях, и привезли на уже хорошо знакомый мне ташкентский вокзал.

Но так уж получилось, что «на моё счастье» именно этот день оказался днём отправки призывников в армию, и такого столпотворения на вокзале, как в этот день, я нигде и никогда в жизни не видел. В глазах пестрело от цветастых халатов, тюбетеек, платков. Все вокруг на чём-то играли, пели, орали, носили по перрону над головами столы с водкой и закуской, обнимались, целовались, бросали в воздух шапки, папахи и тюбетейки. Комендант вокзала, подполковник, построил нас с двумя моими курсантами и, как будто приказывая заступить на охрану государственной границы, приложил руку к козырьку и приказал «обеспечить своевременную и безопасную посадку призывников в эшелон». Ну, я, уже немного зная армейские законы и порядки, не сказал ни слова в ответ козлу-коменданту, только козырнул и молча пошёл с двумя моими испуганными напарниками обеспечивать эту чёртову «своевременную и безопасную посадку». На перроне у самого эшелона я увидел, как прибывшие за пополнением офицеры пытались по одному, по два втащить призывников в вагон, но это им едва удавалось. Основная масса новобранцев была пьяна, не знала русского языка и слабо понимала, чего, собственно, от них хотят. Мы начали помогать коллегам-офицерам. Я встал возле самых ступенек у входа в вагон и в тесной толпе провожающих начал по одному принимать очередного будущего воина из рук моих курсантов и передавал их в руки их будущего командира, стоящего одной ногой в тамбуре, а другой на ступеньке вагона. Ему приходилось их подтягивать за одежду, а мне подталкивать снизу куда придётся. По лицу вовсю тёк пот, буквально застилал глаза, но вытереть лицо я не мог, так как руки были заняты призывниками. Вся рубашка на спине тоже промокла, портянки в сапогах тоже намокли от пота, сползли с ног, скомкались там, внизу и до боли натирали ступни. Как и положено по уставу, моя кобура с заряженным пистолетом в это время находилась у меня на правом боку, чуть сзади. И вдруг я почувствовал, как чьи-то пальцы отстёгивают эту кобуру, поднимают её накладной клапан и уже касаются рукоятки моего пистолета. Я что есть силы ударил по этим сволочным пальцам, удар пришёлся прямо по кисти чьей-то руки, я услышал резкий вскрик за моей спиной и удаляющиеся по перрону сквозь толпу чьи-то торопливые шаги. Я передвинул кобуру вперёд, прямо на живот, чуть повыше пупа, и продолжал «погрузку», но про себя подумал, что только что мог лишиться, выданного мне, личного оружия и опять ждать ареста и трибунала. А ещё я подумал, что вряд ли при таких темпах мы сумеем вовремя и безопасно, уже для себя, погрузить в эшелон всю команду. И тут я испытал внутренний подъём и огромную радость, близкие к ощущению Анки-пулемётчицы из фильма Чапаев, когда, израсходовав все патроны, она увидела Василия Ивановича на коне, во главе своей конницы, с шашкой наголо, мчащегося во весь опор в развивающейся на ветру, бурке. Я увидел, как по перрону бегут, словно во время боя, несколько офицеров с пистолетами в руках, а за ними цепью движутся бойцов человек тридцать с автоматами наперевес. Оказывается, военный комендант вокзала, увидев, что творится на перроне и всё-таки, исходя из своего опыта, правильно оценив обстановку, вызвал, наконец, из гарнизона нам на подмогу взвод комендантской роты. Что говорить, всех провожающих тут же оттеснили с перрона, призывников взяли в кольцо и группами, не церемонясь, бросая как попало, запихивали в вагоны. Посадку закончили вовремя, и я с моими двумя верными курсантами, вернулся в комендатуру.

А этот день своей патрульной службы и праздник проводов в Советскую Армию на Ташкентском вокзале я запомнил на всю жизнь.

Но придя в казарму, я почувствовал сначала сильный озноб, потом жар, начался сильный кашель. Толя раздобыл у кого-то термометр, который показал температуру тридцать девять и шесть. То ли это в грузовом самолёте меня так охладило, то ли просквозило после жаркого дня и отправки ташкентских призывников на вокзале, не знаю, но в глазах уже стало, как-то, слегка темновато. Вызвали врача из санчасти училища, тот послушал меня, измерил температуру и вызвал неотложку. Привезли меня в окружной госпиталь с диагнозом — воспаление лёгких. В палате вместе со мной было четыре человека, три офицера и один сержант. Кололи меня антибиотиками четыре раза в день, в основном в одно место и, в основном, молоденькие медсестрички. С одной из них, наполовину узбечкой, наполовину русской, кажется её звали Фариза, у меня возникла взаимная симпатия, отчего она делала мне уколы как-то очень нежно и ласково. После отбоя я заходил к ней в процедурный кабинет, и мне довелось снова вспомнить, как пить неразведённый 96%-ый спирт. Подробности этого короткого романа я здесь не буду описывать, чтобы у читателя не возникло ощущения, что я, как бы, бахвалюсь своими победами на любовном фронте. Скажу честно, были на этом фронте у меня, как и у любого мужчины, и победы и поражения.

Пока я лежал в госпитале, ко мне на адрес училища приходили письма от родных и друзей, от Тани с Лёней и Жени. Толя Кичайкин навестил меня в госпитале и принёс мне все эти письма вместе с месячной зарплатой. Вот некоторые выдержки из этих писем, которые, на мой взгляд, из-за своего настроения, лёгкой иронии и юмора, заслуживают того, чтобы некоторые из них здесь были приведены:

Из писем от Тани с Лёней:

…Век двадцатый, эра наша, год 1973, января 10-го, или 11-го, точно не знаем, но, зато точно знаем, что это 4-й, определяющий год пятилетки.

— Рады, что ты получил наше письмо, и, как ты пишешь, с удовольствием его прочитал. Это хорошо, потому что, если ты нас почитываешь, значит ты нас почитаешь.

— У нас тут погоды стоят хорошие, утром снег, вечером дождь. Перебиваемся с лыж на зонтики.

— С товарами тут у нас тоже очень хорошо, импортные вещи свободно лежат, под прилавком.

— Старик, у меня к тебе большая просьба. Если там тебе попадутся хорошие дорогие вещи на меня, ты их, пожалуйста, сразу бери. Деньги, как ты понимаешь, я тебе сразу не отдам, да и потом… тоже, потому что они тебе теперь ни к чему. Скоро опять напишу тебе письмо, может быть, на лекции или на экзамене.

Из писем от Жени Слуцкого:

— Получил я, Семён, от тебя письмо и очень обрадовался. Поцеловал я его, потом почтовый ящик, потом свою соседку на лестнице, потом прохожую на улице. Я по-прежнему такой же интересный (интересуюсь девушками). Напиши, есть ли у тебя деньги. Если нет, то сколько.

Пролежал я в госпитале полторы недели, оказалось, что до конца офицерских сборов остаётся тоже где-то дней десять. Наконец, главврач терапевтического отделения подписывает мне справку, что я вновь годен к строевой службе. Выйдя за ворота госпиталя, я вдруг обнаружил, что нахожусь рядом со зданием Штаба Округа, расположенного, практически, прямо через дорогу. Спешить особенно было некуда, решил навестить старого друга, полковника Андриевского. Нашёл в записной книжке его номер, звоню ему снизу из бюро пропусков. Полковник сразу узнаёт меня.

— Подожди, — говорит, — сейчас я тебе пропуск вынесу.

Выходит, обнимаемся, как старые добрые друзья, идем наверх в его кабинет. На двери табличка: «Заместитель Начальника Отдела Кадров Ташкентского Военного Округа полковник Андриевский».

Ну, думаю, ни фига себе, дружище у меня, оказывается. Ну, сели, поговорили как, что. Он мне сообщил, что через пару недель сборы у нас заканчиваются, все будут по своим частям возвращаться, правда, кое-кто из нас получит новое назначение, в зависимости в потребности в офицерах по округам.

Тут я ему и говорю:

— Товарищ полковник, а нельзя ли и мне куда-то в сторону свернуть от этого моего чёртового Кизыл-Арвата?

Посмотрел он внимательно на меня, подумал.

— А куда бы ты хотел? — спрашивает.

— Не сочтите за нахальство, — говорю, — а нельзя ли мне куда-нибудь поближе к дому, в Белорусский военный округ?

— Ну, вот что, ты давай пока здесь посиди, а я сейчас приду.

Не было его минут двадцать. Смотрел я в окно с девятого этажа на уже зажигающий вечерние огни Ташкент, и внутри что-то ёкало, я понимал, где-то там, на этом же этаже, сейчас моя судьба решается, как там дальше всё сложится, и придётся ли мне назад возвращаться в этот мой, ставший уже таким «родным», в этот чёртов, жаркий и солнечный, Кизыл-Арват?

Зашёл мой полковник с какими-то бумагами в руках.

— Ну, старик, извини, в Белорусский не получилось, нет туда сейчас вакансий, поедешь в Киевский. И он протянул мне направление, подписанное факсимиле Командующего и заверенное Начальником отдела кадров округа о направлении лейтенанта Лама, в/ч такая-то, для дальнейшего прохождения службы в Киевский военный Округ. Так же там уже были выписаны проездные документы до самого Киева.

Ну, что вам сказать, такая меня радость обуяла, да что там, «в Белорусский не получилось», да по нынешним моим меркам, от Минска до Киева рукой подать.

— Слушай, говорит, странно как-то, но ты там уже был оформлен замначальником склада инженерных боеприпасов в городе Ташкенте, но я всё-таки, как ты и просил, на Киевский Округ переиграл. Я понял, что это мой друг Изя Розенгауз таки исполнил своё обещание и оставил меня служить в Ташкенте. Я ему в душе был очень благодарен, но какие там склады боеприпасов, какой Ташкент, если я еду прямо в сам Киев, практически, рядом с домом. Я, конечно, ничего не сказал полковнику об Изиных стараниях, лишь недоумённо пожал плечами, поблагодарил его от всей души и пригласил его прямо сейчас пойти в какой-нибудь ресторан, отметить моё новое назначение. Он привёз меня в очень хороший ресторан, я уже не помню названия, находящийся недалеко от штаба, в котором, судя по всему, он не раз бывал, и где его хорошо знали. Он пытался заказать скромный ужин, но, поскольку Толя мне только что принёс зарплату, я перехватил инициативу и меню, и заказал всё по высшему разряду, включая коньяк, салат оливье, осетрину, икру и шашлыки. Я хотел поднять тост за своего благодетеля, сделавшего для меня так много всего за каких-то двадцать минут, но он меня опередил. Кроме разных добрых слов полковник сказал, что благодарен мне за ту ночь, когда я за столь короткий срок составил грамотное и объёмное донесение в штаб округа, но главным образом, за то, что я об этом никому не сказал, в том числе и своему непосредственному командиру капитану Лебедеву. «Умеешь ты держать язык за зубами, и думать умеешь. Служи так же дальше», — этими, безусловно, приятными для меня словами он закончил свой тост.

Сидим до закрытия, говорим обо всём, о службе о жизни, о человеческих взаимоотношениях. Пьём не много, но с удовольствием. Рассчитываюсь, беру такси, везу полковника к его дому. Прощаясь, ещё раз его благодарю за всё, впервые называя его по имени отчеству Владимир Иванович. Он обнимает меня, с улыбкой говорит: «Ну, прощай, Семён, лёгкой тебе службы и счастливой жизни». Я провожаю его до подъезда, и больше мы с ним никогда в жизни не видимся.

Сборы закончены. Еду опять, теперь уже с прощальным визитом, к ставшей мне почти родной, семье Розенгаузов. Они, зная о моём отъезде, снова все в сборе. Обильный прощальный ужин. Я благодарю их за всё, тепло по-родственному прощаюсь с тётей Басей, с её мужем, со всеми их детьми. Тётя Бася немного всплакнула, на пороге обняла меня и как-то по-матерински дотронулась рукой до моего лба, словно благословила. Изя выходит меня провожать, очень сожалеет, что я не остался в Ташкенте. Я от всей души благодарю его за всё, что он для меня сделал, желаю ему крепкого здоровья, и тихонько добавляю пожелание жить на свободе, а, главное, — остаться живым. Он понимающе смотрит на меня, обнимает, поворачивается и уходит.

От Алика Плакса я узнал о дальнейшей судьбе его Ташкентских родственников. Когда умерла тётя Бася, очевидно, распались какие-то мистические связи, которые, благодаря её морщинистым рукам и житейской мудрости скрепляли весь их клан. Через некоторое время всех трёх сыновей пересажали, после отсидки они все друг за другом подались из Ташкента, кто в Израиль, а кто в Америку. Я узнал от моих местных друзей из Ташкента, что Изя где-то в Нью-Йорке, я пытался разыскать его там, но мне это сделать не удалось и я даже не знаю, жив ли он на сегодняшний день, дай ему бог здоровья.

…Но я забежал далеко вперёд. А пока я еду в училище, в нашу офицерскую казарму, собираю вещи, снимаю со стены календарь, который показывает, что прошло ровно четыре месяца моей службы, и получается, что мне остаётся служить ровно двадцать. Я и не предполагал тогда, что срок моей службы именно в Кизыл-Арвате, зачтётся мне, как месяц за два. Тепло прощаюсь с полковником Чернышёвым, с его сыном-курсантом, с полюбившимся мне лейтенантом Толей Кичайкиным, и вместе с Лёшей Лемеховым, который получил назначение в Забайкальский Военный Округ, направляюсь назад в наш Кизыл-Арват. Поезд везёт нас через Душанбе, Ашхабад, снова в сторону, ставшей уже такой родной и близкой, пустыни Кара-Кум.

ТАШКЕНТ – КИЗЫЛ-АРВАТ

Наш поезд тащится очень медленно, останавливается на каждом полустанке, подбирая местных жителей и перевозя их из одного селения в другое. С деньгами у меня совсем плохо. И хоть в части нас ждёт зарплата, в кармане после ресторана и всех прощаний осталось всего пару рублей. У Лёши с этим не лучше, правда, где он свои просадил, я точно не знаю. Вагон плацкартный. Очень хочется есть, лежу на верхней полке, вспоминаю «Ревизор» Гоголя — монологи Осипа и самого Хлестакова в гостинице. Стараюсь на станциях на перрон не выходить, меньше двигаться, чтобы экономить свою энергию. Наскребли с Лёшей, что было, он побежал и на какой-то станции купил два беляша и бутылку кефира на двоих, пообедали. Всё время просим у проводника чая, приносит только зелёный, который, и так, совсем пустой желудок, промывает ещё больше. К вечеру в вагон вваливается огромная семья узбеков, располагаются в купе рядом с нашим и начинают, сволочи, есть. Едят что-то мясное, вкусно пахнущее, аромат расплывается по всему вагону, пытаюсь угадать, что за блюдо, от этих мыслей есть хочется ещё больше. Начинаю думать, что бы такое продать. Продавать, вроде бы, нечего. Стоп! А почему, нечего? Есть же новые лайковые перчатки, ещё с биркой, я их и не носил, купил в Ташкенте в универмаге, скорее, так, для понта. На следующей узловой станции выхожу и бегу к торговцу фруктами. Он местный, таких перчаток он здесь, точно, не купит. Меряет, — по руке. Сторговываемся за три рубля. Время стоянки ещё есть, бегу в вокзальный буфет. Слава богу, нет покупателей. Прошу на три с половиной рубля манты и плова. Пакет получается не очень большой, но на двоих хватит. Лёша и этому несказанно рад. Съедаем всё под чистую, ложимся спать.

И СНОВА КИЗЫЛ-АРВАТ

В «родной» Кизыл-Арват прибываем ранним утром. Странно, город расположен намного южнее Ташкента, а вот на тебе, — вовсю лежит снег. Нас встречает холодный пронизывающий ветер, больше никто не встречает. Звоним с вокзала дежурному по штабу, просим прислать машину, греемся в здании станции, но там тоже холодно. Приходит машина, везёт нас в военный городок. Захожу в «свою» квартиру. В ней уже нет ковровых дорожек, вазы и телевизора, но мне это уже всё равно. Утром с вещами приходим в штаб, где на основании ташкентских предписаний, получаем подъёмные и проездные документы. Заходим попрощаться с комдивом Стрельцовым. Генерал изображает немного обиженного на нас за «дезертирство» из его части, но провожает и напутствует очень по-доброму. На прощанье, я в первый раз слышу совет идти служить на 25 лет, говорит, что есть у меня офицерская жилка и всё у меня получится. Мне, конечно, лестно это слышать, я благодарю его и мы покидаем штаб 58-й мотострелковой Кизыл-Арватской дивизии. Капитан Лебедев всё ещё на нашей стройке там, в Ашхабаде, а больше прощаться здесь нам особенно не с кем. Уазик привозит нас на вокзал, поезд уже под парами. Заходим с Лёшей, теперь уже, в купейный вагон. Я ставлю наверх тот же чемодан, с которым несколько месяцев назад приехал на пыльную автостанцию Кизыл-Арвата, и выхожу в тамбур. Последний раз смотрю на строения города, на вихри смеси снега и пыли и мысленно навсегда прощаюсь с первым этапом моей воинской службы и ещё одним, в общем-то, нелёгким, но необычайно интересным этапом моей жизни. Хочу добавить, что сегодня «мой» бывший Кизыл-Арват давно переименован и носит гордое имя Сердар. «Сердар» по-туркменски – «вождь», в честь бывшего Туркменбаши Сапармурата Ниязова. Но для меня он по-прежнему остаётся Кизыл-Арватом. Прошло много лет, но в этот забытый богом, жаркий песчаный городок, где я начинал свою военную службу, меня никогда больше не тянуло, да, скажу честно, и сейчас не тянет совсем. В душе я всегда буду благодарен городу, сапёрному батальону, штабу дивизии, генералу Стрельцову и капитану Лебедеву, за те два месяца, что я провёл там в должности командира сапёрного взвода, но всё-таки, хорошо, что я там никогда больше не оказался, никогда больше не окажусь, и всё это так и остаётся лишь в моих воспоминаниях.

КИЗЫЛ-АРВАТ – МИНСК

Проездные документы нам выданы поездом до Красноводска (теперь это тоже город Туркменбашы). Оттуда паромом, который тащится почти целый день, пересекаем Каспий и оказываемся в Баку. Там садимся на самолёт и прилетаем в Москву, где наши с Лёшей пути расходятся. Мне в Киев, а Лёше, по-моему, в Читу, или в Хабаровск. Прощаемся, благодарим друг друга за совместно прожитые месяцы, желаем хорошей дальнейшей службы и расстаёмся. Но я, конечно, лечу не в Киев, а сначала в свой родной Минск. Снова радость встречи, друзья, родные. Попадаю на свадьбу моей двоюродной сестры Светланы, где смог увидеть всех родственников.

Дух свободы опьянил меня, и я мысленно всё время, как бы, отодвигал от себя необходимость продолжения службы, говоря всем, что у меня отпуск. Спохватился я только дней через пять после приезда и понял, что дело плохо. Через кого-то из знакомых мне сделали справку, что я болел острым бронхитом три дня. Быстро собрался и тем же вечером поездом выехал «на службу» в Киев, а прямо с вокзала на такси примчался в штаб Киевского Военного Округа.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s