АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

(Продолжение. Начало в #577)

Я ответил, что нормально. Он сказал:

 — А у меня – нет.

— Что так? — спросил я.

— Ты понимаешь, лейтенант, меня сюда направил командующий округом генерал полковник Белоножкин, приказал завтра к утру доложить обстановку, а я, кроме каких-то общих положений ничего пока доложить не могу.

— Ничего, сказал я, товарищ полковник, это не страшно. Я ж только со студенческой скамьи, мы за одну ночь перед экзаменом могли горы свернуть. Идите, спокойно отдыхайте, я тут уже в курсе всех выполненных объёмов, к утру справку Вам приготовлю. Полковник недоверчиво посмотрел на меня и удалился в раздумьях. Ну, я проверил ещё раз площадку, всё ли идёт своим чередом и сел в трейлере за справку для Командующего Округом. Поднял свои записи, указал количество всех работающих посменно, а так же приблизительно все выполненные объёмы работ по опалубке, вязке арматуры, заливке бетона, установке блоков фундамента. Представил справку объёмов, планируемых выполнить к концу месяца, указал недостатки по перебою с грузоподъёмным транспортом, запросил ещё два самосвала и один дополнительный ходовой подъёмный кран, двух квалифицированных каменщиков для возведения кирпичных стен, ну, и так далее. Эта «работа» заняла у меня около двух часов. Я успел ещё раз проверить стройку, прикорнуть часок в трейлере и утром представил написанную от руки справку ошарашенному полковнику, ответственному за строительство от грозного штаба округа. Полковник пробежал справку глазами, опять же, с некоторым недоверием и с каким-то чувством нескрываемого удивления посмотрел на меня и удалился в штаб местной Ашхабадской дивизии, как видно, планируя, перепечатанный там машинисткой мой рукописный вариант, отослать в штаб округа. Его не было видно весь день, а назавтра он появился с телефонограммой, которую с радостью показал мне: «За оперативное и добросовестное выполнение задания Командующего округа по контролю, предоставлению своевременной и полной информации по одной из важнейших строительных площадок – комплекса учебной дивизии в городе Ашхабаде, полковнику Андриевскому объявить благодарность с занесением в личное дело. Начальник штаба округа генерал-майор Будаковский». Потом он вызвал Капитана Лебедева и приказал ему дать мне выходной и пригласил меня на завтрашний вечер к себе в гостиницу вместе смотреть отборочный матч чемпионата мира по футболу сборной СССР, не то с командой Франции, не то Ирландии, я уже и не помню. Я поблагодарил его за первый выходной в моей службе, принял душ, побрился, отгладился, оделся по всей форме и, впервые за время пребывания в Ашхабаде, вышел в город. Город мне очень понравился. Сам центр весь какой-то зелёный, просторный, приветливый, много домов облицованных белым мрамором, стволы деревьев все покрашены белой известью. В чайхане пожилые туркмены, сидя на корточках, медленно и чинно пьют из пиал то ли зелёный чай, то ли водку… Меня очень насмешили плакаты, развешанные по всему центру города, например, ССКП ШОХРАТ, что, как я понял, означало СЛАВА КПСС, загадочное «Туркмен довлеет яш» — означало туркменский государственный театр, а зловеще звучащее «Медениет министрлиги» — Министерство культуры… Наконец-то сходил сфотографировался. Сначала в кителе, потом в рубашке с галстуком, потом в фуражке и, наконец, с непокрытой головой. Потом выпил пива в павильончике, который довольно аппетитно и смешно назывался «Пивосы», рядом в уличном кафе съел шашлык. Побродил по базару, купил вяленой дыни, и недалеко от рынка наткнулся на Оперный театр имени Махтумкули. Решил зайти, билеты продавались свободно, зал полупустой. В этот день показывали оперу, по-моему, что-то о революционных событиях в Туркменистане. Ленин, с наклеенной на густую шевелюру лысиной, нараспев приветствует собравшихся революционеров: «Салям Алейкум», а они ему хором в ответ поют «Уа-алейкум ас-салям». Мне стало опять немного смешно. И хотя некоторые голоса со сцены звучали даже очень неплохо, и сопровождал их мощный, и на мой взгляд, очень профессиональный оркестр, я ушёл с середины первого действия, совсем немного приобщившись к местной «Меденийетлилик» (От Medeniýetlilic –  Цивилизация по-туркменски – прим. ред.).

Назавтра после работы собираюсь к полковнику Андриевскому смотреть футбол. Спрашиваю его, можно ли мне прихватить с собой ярого болельщика капитана Лебедева, полковник не возражает. Я покупаю две бутылки коньяка, и мы с Лебедевым идём «на футбол»… В номере полковника уже накрыт нехитрый стол из гостиничного буфета, где кроме колбасы, сыра и овощей есть ещё жаренная курица. Ассортимент стола мне напомнил ту первую нашу школьную гулянку, о которой я писал в одной из предыдущих глав. Ещё на столе такая же бутылка коньяка, какие мы принесли с собой. Первый тост от полковника за меня, и хотя капитан и не был в курсе подготовленной мною справки, к моему удовольствию, он с радостью поддержал этот тост. Пошла выпивка и очень интересные разговоры за армейскую жизнь. Я в основном слушаю, мотаю на ус, выполняю роль «разводящего», наливаю всем понемногу. При этом сам стараюсь пить меньше, чтобы не опьянеть — со старыми армейскими волками мне трудно равняться. Футбол, конечно, мы, практически, не смотрим, и только почти уговорив все три бутылки, решаем, что пора расходиться, так как футбол уже давно закончился. Мы с капитаном откланиваемся, и слегка поддерживая друг друга, больше, конечно, поддерживаю я его, через спящую казарму, мимо дневального, тихонько проходим в свой ленинский уголок. Я вырубаюсь мгновенно. Утром от привычного ора: «Рота, подъём!», вместе со своим взводом, с голым торсом выбегаю на физзарядку, где на холодном ветру весь вчерашний хмель тут же проходит. Капитан спит как убитый… Командую построение и затем вместе с лейтенантом Велиховым веду роту на завтрак, а оттуда первую смену сразу на стройплощадку. Через час появляется капитан, вскоре за ним подтягивается полковник. Вижу, что оба с одобрением отмечают, что, несмотря ни на что, работа на объекте кипит. В обеденный перерыв предлагаю съездить всем вместе в центр пообедать. Берём ещё и Лешу Велихова и на уазике полковника я везу всех во вчерашние «Пивосы» и шашлычную. И то и другое после вчерашнего идёт очень хорошо. На обратном пути завозим полковника отдыхать, а мы втроём опять едем на стройку. Там мой сержант Витя Смирнов и, к моему удивлению, старший лейтенант Белькевич. Работа идёт как надо. Настроение у меня отличное, что говорить, такая служба мне по душе. Замечаю, что старлей Белькевич сегодня трезвый и чем-то очень расстроен. Оказывается, ему надо ехать назад в часть, в Кизыл-Арват, на суд офицерской чести за прошлые систематические пьянки и прогулы. Мне его жалко, человек он хороший, но слабохарактерный и, очевидно, уже глубоко поражённый алкогольной зависимостью. И хоть он кадровый офицер и имеет какую-то выслугу лет, но, как сказал комбат, ему всё-таки грозит увольнение из армии. Так оно и получилось, больше он к нам не вернулся и по утрам бреясь, я смотрел на уже постоянно стоящий на полке у зеркала, свой одеколон «Русский Лес», и часто с сожалением вспоминал этого доброго, безобидного и очень несчастного старшего лейтенанта Белькевича.

…Кроме нас на стройке работает настоящий стройбат. Солдаты там отвязанные, ходят не по форме, расхлыстанные, приблатнённые, правда, работают хорошо. Вечером ведём наших солдат в кино, а там уже весь этот отвязанный стройбат. На середине фильма плёнка вдруг обрывается. В зале шум, гам, офицеры стройбата не могут их успокоить. Запомнились забавные выкрики из зала в темноте:

— Фильма давай! Масла давай! Дембеля давай!

Капитан Лебедев ездивший в Кизыл-Арват за своей и нашей зарплатой, передал мне приказ-телефонограмму, подписанную генералом Стрельцовым, о том, что на время его отсутствия, я исполняю обязанности командира отдельной сводной строительной роты. Назавтра рано утром в темноте опять вывожу личный состав на зарядку. В полумраке замечаю, что не все подчиняются командам сержанта, позади у стены небольшая группа солдат, человек пять старослужащих, не выполняют никакие упражнения, сбились в кучку, курят. Конечно, можно это и не замечать, но все остальные солдаты, человек сто, это видят. Подхожу, приказываю прекратить курить и вместе со всеми делать зарядку. Четверо послушно гасят сигареты, только один старослужащий не из моего взвода, рядовой Тахтаров, демонстративно продолжает курить. Зарядка прекращается, все остановились и смотрят в нашу сторону. К нам подходит мой зам, сержант Смирнов. Предупреждаю Тахтарова, что если он не выполнит приказ, то сегодня же пойдёт на гауптвахту. Сержант забирает у него сигареты, тот, как бы нехотя, становится в строй. Но, уходя, сквозь зубы произносит в мою сторону: «Ты не очень-то рыпайся, лейтенант. Забыл, что со старлеем из твоей комнаты было. Подожди, тебя тоже мелом обведут».

Это слышит и сержант Смирнов и ещё несколько солдат, стоящих рядом, сержант смотрит на меня. Я приказываю продолжать зарядку, дальше всё идёт без эксцессов и по расписанию. Обдумываю происшедшее на зарядке и решаю, что так это оставлять нельзя, и не потому, что боюсь, что меня застрелят как обрисованного мелом предыдущего «соседа» по комнате, а просто, служить в этой части мне уже будет трудновато. Перед обедом иду в штаб местной ашхабадской дивизии, куда мы прикомандированы, набираю приёмную коменданта гарнизона, представляюсь, прошу соединить меня с комендантом, к моему удивлению, меня тут же с ним соединяют, докладываю о происшедшем на зарядке, об отказе выполнять приказ и об открытой угрозе убийством со стороны подчинённого военнослужащего. Комендант спрашивает, есть ли свидетели, сообщаю, что есть. Комендант просит написать рапорт и приложить показания свидетелей, он пришлёт посыльного за документами. Иду в казарму, вызываю своего сержанта и всех, кто в тот момент стоял рядом с Тахтаровым. Пока их разыскивают, пишу подробный рапорт с указанием фамилий свидетелей. Трое отказываются подписывать, подписывает сержант и ещё один рядовой. Приезжает офицер из комендатуры, читает рапорт, звонит коменданту, тот говорит, что моих показаний и двоих свидетелей достаточно, офицер забирает бумаги и уезжает. Иду на стройку, работа там идёт как обычно. Примерно через час прямо на стройплощадку въезжает зарешёченный уазик с надписью «Военный комендант». Работа на стройке замирает, все сверху и снизу с интересом следят за происходящим. Из уазика выходит майор с повязкой на руке с надписью «комендатура» и два солдата с автоматами. Майор уточняет, кто старший, я докладываю, что я и протягиваю ему приказ комдива о моем временном замещении командира сводной роты. Он с недоверием смотрит на мои лейтенантские погоны, но прочитав бумагу, даёт мне ознакомиться с постановлением военного прокурора об аресте рядового Тахтарова за нарушение воинской дисциплины, невыполнение приказа старшего по званию и открытой угрозе ему в виде покушении на его жизнь. Я подписываюсь, что ознакомлен с постановлением. Майор вызывает Тахтарова, даёт ему ознакомиться с документом, тот заметно скисает, пытается просить у меня прощения, но майор прерывает его, одевает на руки наручники и его увозят. Работа на стройке возобновляется. Звоню в Кизыл-Арват, так как Лебедева не могут найти, докладываю о происшедшем напрямую генералу Стрельцову, тот просит написать рапорт на его имя и прислать в штаб дивизии. Тут же пишу его и отправляю курьерской почтой.

Ещё один эпизод моей армейской службы. Как-то вечером, перед отбоем в ленинскую комнату приходит дневальный и докладывает, что со мной просится поговорить один из солдат. Я уже разделся, готовился отдыхать, но всё-таки набросил китель и вышел с ним поговорить. Солдат этот, туркмен, был не из моего взвода, я его близко не знал, хотя, конечно, на стройке с ним сталкивался. Он сообщил, что к нему из какого-то далёкого родового селения приехали отец и брат, и им надо завтра уезжать. Так вот, не разрешил бы я ему переночевать с ними в гостинице, а утром на развод он придёт вовремя. Я немного подумал, с одной стороны я сильно рискую, отлучаться солдатам из расположения части без официальной увольнительной штаба местной дивизии было категорически запрещено, и если он на радостях загуляет и завтра вовремя не явится, то у меня, конечно, будут неприятности, а если он ещё и сошлётся на моё неофициальное разрешение, то неприятности эти у меня будут очень большими. Но с другой стороны это отец и брат, и он их долго не видел, и солдатик, вроде, неплохой, глаза чистые, жалобные. Чёрт с ним, думаю, рискну, надо же людям верить и помогать, как учил меня мой отец. Ладно, говорю, давай, дуй тихонько, только никому ни слова. И чтобы на разводе в 7:30 в строю был, как штык.

Спал я возле окна. Утром, часов в шесть, проснулся от негромкого стука в стекло. Встаю, открываю окно, под ним стоит тот самый солдатик туркмен с огромным холщовым мешком в руках. Подаёт мне этот мешок и тут же бежит ко входу в казарму, я и спасибо-то ему сказать не успел. Втащил я этот мешок в комнату, тут и Леша Велехов подошёл. Открываем мы этот мешок, а там чего только нету и лепёшки, и фрукты, и виноград, и дыни, и даже бутылка какого-то вина. Вот, что значит сделать добро человеку…

Гостинцы в это день мы трогать не стали, а я сложил их все под кровать, дожидаться приезда капитана Лебедева.

Комбат приехал через три дня. За это время никаких мало мальских происшествий ни на стройке, ни в повседневной жизни больше не было, а с рапортом моим по поводу ареста Тахтарова, капитан уже был знаком. План по объёмам работ на неделю мы выполнили, и наш куратор, полковник Андриевский тоже был доволен, сообщая о выполнении плана в штаб округа. К слову сказать, теперь он относился ко мне с большим доверием и теплотой, и часто во время ночной смены говорил: «Семён, ты тут покомандуй, а я пойду-ка немного посплю…».

…Я подробно ещё раз доложил Лебедеву о происшедшем с рядовым Тахтаровым. Капитан выслушал меня и сказал, что я всё сделал правильно. Потом он поехал в комендатуру, вернулся оттуда и перед строем объявил, что рядовой Тахтаров находится под арестом, ждёт суда и, скорей всего, его направят в штрафбат.

Капитан привёз нам зарплату за месяц, и подъёмные в размере трёхмесячного оклада. На душе стало как-то веселее. Часть денег я с городской почты отправил родителям, так как отец уже был на пенсии, а у мамы зарплата была небольшая, и им ещё надо было поднимать младшего брата, который, как выражался отец в письмах, «за день съедал метр колбасы».

Лебедев сказал, что устал с дороги и попросил в этот раз меня закрыть наряды на солдат, (что всегда раньше он делал сам), чтобы солдаты получили хоть какие-то деньги. Иду в штаб строительства к нормировщицам, закрываю наряды. Там на меня, почему-то, очень внимательно смотрит одна из них, очень красивая, лет 45 женщина. Она выходит вслед за мной в коридор, окликает меня, закуривает, зовут её Тамара, говорит, что видела меня на территории раньше, расспрашивает, кто я, откуда, есть ли у меня кто-нибудь из родных в Ашхабаде, потом спрашивает, что я делаю вечерами, и неожиданно приглашает сегодня вечером к себе в гости.

Ну, вечером я купил цветы, вино и пришёл по указанному ей адресу. Жила она недалеко от части, но дома, кроме неё, оказались её двое деток — мальчик и девочка, лет 10 и 12. Она накрыла стол, мы все вместе поужинали. Дети пошли спать. Мы с ней на кухне проговорили почти до утра. Рассказала, что фамилия её Австрацян, что она по национальности русская, а муж её армянин, очень хороший человек, был кадровым офицером, погиб в Афганистане. Потом стала расспрашивать всё обо мне, а к утру, прямо из-за стола проводила до дверей, обняла, и как-то по-матерински поцеловала. Я стал к ней приходить часто, мне после долгого одиночества хотелось домашнего уюта, теплоты, и, конечно, женской ласки. Тамара это всё мне дарила с избытком. Дети привязались ко мне, я приносил им подарки — сладости, какие-то игры. Днём, случайно встречая её на стройке, я видел её радостную улыбку, светящиеся глаза, и мне тоже становилось тепло и радостно, что я вечером её снова увижу. Помню, она мне всё говорила: ты иди, с какой-нибудь молоденькой девочкой погуляй, в кино сходи, а потом приходи ко мне, а то мне, старушке, идти с тобой молоденьким рядом стыдно. Но в её день рождения я всё-таки вытащил её из дому. Мы погуляли, сходили в кино, а после сеанса я пригласил её в ресторан. Она была несколько скованна, но я видел, что в глубине души она благодарна и очень рада этому вечеру.

…Лебедев заметил, что я не ночую в казарме, в нашем ленинском уголке и быстро раскусил мою «тайну». Как-то, за обедом он мне сказал:

— Да, знаю, знаю я всё, наводил справки. Вдова она, женщина хорошая, порядочная, ты её, пожалуйста, не обижай, жалко её.

Что говорить, Тамара очень скрасила мою армейскую жизнь вдали от родных мест, от моих близких и от друзей. Она понимала, что скоро стройка закончится и я уеду, часто с грустью говорила об этом, но на наших отношениях это никак не сказывалось. Я очень привязался к ней и всегда с нетерпением ждал встречи.

В один из дней из штаба дивизии пришла телефонограмма, что нас с лейтенантом Велеховым направляют в Ташкент в распоряжение штаба округа для прохождения двухмесячных офицерских сборов. Мы с Лёшей начали потихоньку собираться в дорогу. Утром на стройке ко мне подошёл капитан, которого я мельком видел в расположении части, и попросил о чём-то поговорить. Мы пришли в офицерскую столовую, которая была пуста, сели за стол, он взял два стакана, достал плоскую стеклянную флягу коньяка, разлил:

— Слушай, лейтенант, я знаю, что ты уезжаешь. Попросить тебя хочу о большом одолжении, замолви напоследок за меня словечко Тамаре, очень уж она мне нравится. Я к ней и так и эдак, а она ни в какую, не хочет со мной общаться, и всё. Я, понимаешь, один, разведён, детей нет, я ведь на ней жениться хочу.

Ну, что я мог сказать капитану. Сказал, что в этом деле я в сваты не гожусь, что он сам должен добиваться женщины, которая ему нравится, выпил с ним, поблагодарил, пожелал удачи и ушёл.

Вечером прощаюсь с Тамарой. Она грустна, но не плачет, только просит мою фотографию на память. У меня на душе тоже «тяжёлый камень», очень уж я за эти месяцы к ней привязался. С грустью надписываю ей карточку, кладу в нагрудный карман надписанное ею для меня её фото, благодарю за всё, говорю, что никогда её не забуду, (как видите, слово своё я сдержал). Она, как в тот первый день провожает меня до дверей, обнимает, и так же, как тогда, как-то по-матерински целует.

Захожу в гостиницу попрощаться с полковником Андриевским, он даёт мне свой рабочий телефон в Ташкенте. Говорит, что его тоже отзывают назад, в штаб округа, так как на стройке уже всё налажено, и теперь здесь справятся и без него. Просит к концу моих сборов обязательно его найти.

…В последний день пребывания в Ашхабаде мы с Лёшей берём выходной и идём вместе с капитаном Лебедевым в Ашхабадскую баню. Там нас парят местные банщики, делают какой-то очень крутой местный массаж, и даже ходят по спине, разминая её пятками. Потом мы идём в ресторан, где я впервые за несколько месяцев заказываю на закуску свою любимую селёдочку с лучком, которая прекрасно идёт после бани под холодную Столичную с пивом. Потом идут всякие люля-кебабы, манты и прочий местный ассортимент. Поднимаю тост за комбата, за его требовательность и организованность, за доброе и сердечное его к нам отношение, за поддержку и за науку. Помню, уже слегка подвыпив, капитан говорит:

— Ты Лёша, держись Семёна, с ним не пропадёшь, он в жизни и в людях разбирается.

Скажу честно, слышать такой отзыв из уст самого капитана Лебедева мне было очень приятно.

Утром прощаюсь с сержантом Смирновым и со своим взводом. Потом капитан Лебедев привозит нас на вокзал, мы обнимаемся, как родные, и хоть он и дал мне свой телефон в Талине, и будучи там через много лет на отдыхе с супругой, я пытался его разыскать, но к моему глубокому сожалению, мне это не удалось, скорей всего, офицерская судьба занесла его в какие-то другие края, и я его, увы, уже больше никогда в жизни не видел. Но светлый и яркий след этот добрый, мужественный и стойкий человек, настоящий советский офицер, оставил в моей душе на всю жизнь.

ОПЯТЬ ТАШКЕНТ

И вот я опять в Ташкенте. По предписанию, присланному нам с Лёшей из штаба дивизии в Кизыл-Арвате, мы должны прибыть в Ташкентское Общевойсковое Военное училище. Добираемся туда без приключений. Размещают нас там в одной из казарм, в которой человек сорок таких же как мы офицеров-двухгодичников со всего округа.

В субботу гуляю по городу. Многое мне уже знакомо. Поражает своей монументальностью Центральная площадь имени Ленина с филиалом его же музея. Вообще, после страшного землетрясения 1960 года город отстроили заново, всё очень красиво, во всю строится ташкентское метро. Покупаю гостинцы и еду к теперь уже хорошо мне знакомым Розенгаузам. Принимают меня тепло и радушно, как родного, кормят как на убой, опять оставляют ночевать.

…Все участники сборов питаются в столовой курсантов училища. Занятия проводятся каждый день, кроме воскресенья. Честно говоря, все довольно нудновато, многое из того, что преподают, сотни раз слышано и переслышано. Повесил над кроватью большой календарь, вычёркиваю каждый день, проведённый на этих муторных сборах. Вечерами читаю, пишу, что душе угодно. Как-то само собой рождается стихотворное письмо в свой родной театр миниатюр.

Я вернусь в наш театр Д’артаньяном.

Со щитом под мышкою, с конем,

Тем, что выменял на пол Туркменских царства.

Наш оркестр прошу я об одном:

Вы тогда «под кач» устройте «лабство».

Выйду к залу, будто в первый раз,

И, волнуясь, ну а вдруг схалтурю,

Вместо «здравствуйте» и прочих лишних фраз

Новую начну миниатюру…

А пока, когда в урочный час

Вы на сцену выйдете все вместе,

Знайте, что и я стою средь вас

На своем привычном, старом месте…

Меня пригласили в гости к среднему сыну Розенгаузов, Боре. Как я уже писал, он ташкентский цеховик, живёт в роскошной квартире, у него какой-то свой собственный цех по изготовлению трикотажных изделий. Квартира похожа на музей. Дорогие картины, хрусталь, изделия из фарфора и золота. У него в доме так же живёт племянница, девушка, лет восемнадцати. Принимают меня очень тепло и радушно, но у меня такое ощущение, что меня просто хотели познакомить с этой девушкой. Познакомили.

К Изе порой приходят какие-то подозрительные люди, выглядят как уголовники. Очень вежливы и почтительны. Как я понял, Изя у них в большом авторитете, кто-то, вроде решалы.

На сборах познакомился и подружился с местным лейтенантом, ташкентцем Толей Кичайкиным, который ввёл меня в свою компанию — несколько его друзей, ребят и девушек. Вечерами весело проводим время. Ходили в Русский театр имени Горького. В фойе фото актёров, в разное время работавших в этом театре: Романа Ткачука (Пан Владек из «Кабачка 13 стульев»), известного ленинградского актёра и режиссёра Владимира Рецептера, известного актёра театра и кино Игоря Ледогорова. Смотрели спектакль, кажется, что-то из военной тематики по Шолохову. Ещё Толя сводил меня в какую-то турецкую баню, так называемую, хаммому. Поразило, что всё облицовано изразцовым кафелем, стены украшены красивой мозаикой, полы, скамьи для мытья и лежанки для парения и массажа сделаны из мрамора. В центре купол с окнами, через которые проглядывается небо. Сточные воды удаляются по своеобразным арыкам вдоль стен. Пар мягкий, не очень горячий, но очень расслабляющий. После бани не водка и пиво, а ароматный зелёный чай с восточными сладостями.

Хотелось бы сказать ещё пару слов о еде. Такого плова, какой я едал в Ташкенте, иногда готовящегося прямо на улице в огромных казанах, я не пробовал больше нигде. Причём, отпуская тебе порцию плова, продавец ловко лопаткой подбрасывает его вверх метра на два и тот аккуратно попадает прямо в пиалу. В очень морозные дни Толя водил меня пить разогретое пиво тоже прямо на улице, в уличные палатки. Я никогда раньше такого напитка не пил, но в холод, под плов и шашлык, подогретое пиво мне очень понравилось.

…Как-то, в один из тёплых дней в октябре, идя в гости к Розенгаузам от трамвая дворами я опять проходил мимо большого накрытого стола со множеством гостей и уже имея опыт подобных местных застолий под открытым небом, я хотел обогнуть пиршество, но, увидев меня, проходящего мимо офицера, от стола отделились два молодых человека и стали уговаривать меня к ним присоединиться, так как у одного из них сегодня родился сын. Отказаться было невозможно. Опять так накормили, что я с трудом встал из-за стола, а назавтра, идя обратно и услыхав шум и гомон на подходе к тому же двору, я всё-таки далеко обошёл этот двор и стол стороной, и потом всегда шёл к Розенгаузам только в обход микрорайона, чтобы избежать повторения своего неуемного обжорства.

…У меня возникло огромное желание на Новый Год слетать на пару дней домой, но как это сделать, ведь начальник сборов, полковник Чернышев заявил, что на новогодние праздники никого никуда отпускать не будут. И тут Толя Кичайкин, между прочим, сообщил мне что здесь, в училище учится сын этого нашего начальника сборов. Через курсантов я узнал на каком курсе учится курсант Чернышев и нашёл его по расписанию занятий, вывешенному в учебной части. В перерыве подошёл, представился, попросил поговорить, сказал, что мне очень нужно слетать в Минск на три дня, и не мог ли бы он с отцом поговорить в домашней обстановке о такой моей просьбе, а я в долгу не останусь. Через пару дней я опять нашёл его на занятиях, а было уже 28 декабря. Он сказал, что говорил с отцом, тот поразился изощрённости моего подхода к нему, так сказать, в обход, через сына, но в конце концов, сказал, что, так и быть, три новогодних дня он не будет «замечать» моё отсутствие. Я дал наставление Толе Кичайкину на случай тревог и авралов, оставил ему мой домашний телефон в Минске, пожелал счастливого Нового года семье Розенгаузов, после чего Изя на какой-то машине с водителем доставил меня в Ташкентский аэропорт, где вытащил из багажника штук пять огромных дынь, которые я с трудом запихал в чемодан.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s