АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

(Продолжение. Начало в #577)

Роли

И где-то, ещё в самом начале действия, какой-то второстепенный персонаж вызвал на дуэль главного героя. Он понимал, что вызывает на свою голову, — ведь без главного героя в спектакле не обойтись, — но он всё-таки вызвал, потому что верил в свою звезду, потому что нет такого персонажа, который считал бы себя второстепенным.

Сценические подмостки

Здесь каждая доска должна быть не выше и не ниже других, точно такой же, как рядом лежащие доски. Но, едва одна попытается приподняться, хоть немножко выделиться, как её начинают больно бить молотком, пока она снова не встанет на место. Потому что никто не хочет понять, что самое обидное – это лежать вот так, в общем ряду, быть не выше и не ниже других, точно такой же, как и все другие, рядом лежащие доски.

Но вернёмся назад, к моему повествованию. В декабре 1970-го наш театр отмечал своё десятилетие. Конечно, я был в нашем театре всего лишь два года, но меня пригласили в президиум празднования, что для меня явилось приятной неожиданностью. А на празднование юбилея театра уже известный читателю писатель Феликс Кривин прислал следующее поздравление:

И ты, студенческий театр,

Считаешь годы – это грустно.

Искусству ведом только старт

Не знает финиша искусство.

Но юбилей суров и строг,

Он все сочтёт: года, недели,

Он подведёт всему итог,

Чтоб мы опять помолодели.

Чтоб ты, студенческий театр,

Благословил свой путь завидный.

Десятилетье – это старт.

Двадцатилетье – это старт.

Тысячелетье – это старт.

А финиш где?..

Его не видно!..

У меня к сожалению, не сохранился сегодня сценарий нашего спектакля «Сказка про белого бычка», как оказалось, книга так и не вышла, а, как говорится, «пошла под нож», спектакль, поставленный по пьесе этого автора, партком и профком сняли с репертуара нашего театра, а через три года после празднования десятилетия, несмотря на пожелание Кривина просуществовать тысячелетие, закрыли и сам театр, формально придравшись, как я сказал ранее, к тому, что в одной из миниатюр профессор ходит по сцене в трусах, правда, я к этому времени уже окончил институт и ходил по свету в офицерских галифе, неся службу в рядах доблестной Советской армии. Но об этом позже.

А, возвращаясь к той, увлекательной и неповторимой студенческой жизни, к своему не менее увлекательному участию в институтском Театре Миниатюр, хочу сказать, что кроме репетиций, спектаклей и новых друзей, мне очень нравились банкеты после премьер. Когда собирались все участники театра, руководство клуба, приглашённые зрители, и даже профессиональные актёры минских театров. Так артист Белорусского Театра имени Янки Купалы, преподававший, кстати, актёрское мастерство студентам института культуры, Матвей Львович Федоровский, привёл группу своих студентов на спектакль, а потом вместе с ними был приглашён на наш банкет. И в своём тосте он пожелал будущим актёрам-профессионалам учиться у нас свободе и раскрепощённости на сцене, что было лично для меня огромной похвалой, так как до прихода в театр, я отличался некоторой застенчивостью, скованностью и внутренним зажимом на людях.

УЧЁБА

Но, разумеется, кроме увлечения театром, параллельно проходил главный институтский процесс — обучение на инженера-строителя. Шли лекции, лабораторные и практические занятия, проходили зачёты, наваливались экзамены, которые с каждым курсом становились всё серьёзнее. Помню, вовсю увлёкшись театром, я получил свою первую двойку по теоретической механике. Я сильно испугался, так как знал, что если этот экзамен не пересдам, то дело будет уже не в отсутствии стипендии, а меня отчислят из института и, конечно, сразу же последует призыв в армию, чего я в общем-то не боялся, но, разумеется, главное дело было, конечно, не в ней, а в потере всего, чем я с увлечением жил последнее время, прощай театр.

Есть такой анекдот:

Идёт экзамен, студент отвечает по билету. Преподаватель слушает, слушает, а потом вдруг достаёт носовой платок и, ни с того, ни с сего, начинает плакать. Студент спрашивает:

— Профессор, у Вас случилось какое-то горе?

— Нет, мне просто всегда очень жаль молодых людей, которые пойдут служить в Советскую армию…

Но моя двойка была справедливой, увлёкшись театром, я практически, не занимался, не готовился к экзамену. Я очень переживал, было стыдно и перед преподавателем, и перед однокашниками, и перед родителями, и перед самим собой. Но, главное, я для себя сделал вывод, что это всё-таки, не театральный, а политехнический институт, и надо серьёзней отнестись к получению будущей специальности.

Экзамен по теоретической механике, серьёзно позанимавшись, я всё-таки пересдал, и даже получил четвёрку. После этого я старался относиться к учёбе более серьёзно, и больше таких «залётов» у меня не было, хотя, честно сказать, пару курсовых проектов я всё-таки сдал «на халяву», так и не успев их выполнить. Так, вернувшись после одной из поездок в Москву на КВН, о котором я расскажу отдельно, я вдруг узнал, что на завтра назначена сдача курсовой работы по предмету «Детали машин и механизмов», который вёл у нас доцент Николаев.

Я вспомнил, что месяц назад он выдавал и мне исходные данные для лично моего проекта, о чём в пылу КВНовских баталий я как-то позабыл. Сдача проекта всего потока (а это три группы по 30 человек), была разбита на три дня, но даже за эти три дня было бы очень трудно успеть рассчитать и начертить на миллиметровой бумаге в натуральную величину схему узла зацепления механического привода с валом, шкивом и со всеми шестерёнками. Я решил просить деканат перенести мне сдачу проекта, а для себя решил сходить на первый день сдачи, что бы на будущее знать, как происходит защита этого курсового, да и вообще, что к чему. Когда я вошёл в аудиторию, где доцент Николаев принимал эти курсовые проекты, которые надо было защищать, докладывая как ты всё рассчитывал, конструировал и чертил, я увидел, что вокруг преподавателя столпилась огромная группа наших студентов, которые, буквально, облокотились о стол самого преподавателя, наперебой совали ему свои чертежи и пояснительные записки, и по очереди отчитывались, как они всё это кропотливо, старательно и грамотно делали. После удачного ответа и проверки чертежей и расчётов, Николаев ставил оценку, а затем сворачивал очередной проект в трубочку и клал его в стол. Я подошёл поближе к столу, как и все облокотился над очередным проектом, который защищал кто-то из наших ребят, и вдруг почувствовал, что из стола моей руки коснулась какая-то бумажная скрутка. Я осторожно вытянул эту «трубочку» и тихонько отошёл от стола. Развернув у окна свёрток, я увидел, что это уже сданный проект моей однокашницы Клары Ходер с чертежом и пояснительной запиской. Я заглянул в свой конспект и увидел, что Кларины исходные данные, как две капли воды совпадают с моими, очевидно наш доцент раздавал один и тот же вариант нескольким студентам, чтобы потом ему было легче проверять проект при сдаче. Я побежал домой, обрезал часть миллиметровки со штампом Клары, начертил новый штамп с моей фамилией, заменил первую страничку в пояснительной записке, посидел пару часов над учебником и конспектом и назавтра помчался сдавать проект. Обстановка была такая же, как и вчера, хотя народу было уже чуть поменьше. Я, дождавшись очереди, прорвался к столу, сунул доценту в руки «свой» проект, и начал отвечать на его вопросы. В суматохе и шуме и гаме, стоящих в аудитории, доцент Николаев не заметил, что размер миллиметровки несколько уменьшился, а поскольку отвечал я вполне нормально, то он «заслуженно» поставил мне четвёрку. А через пару дней ко мне в перерыве между какими-то лекциями подошёл наш боксёр Саша Пигуль и, улыбаясь, сказал:

— Старик, я тебе очень благодарен, с меня бутылка.

— За что? — спросил я

— Дело в том, что я украл из стола у Николаева твой проект, обрезал твой штамп, сделал свой, и сдал его на пятёрку…

Каково же было его удивление, как и удивление самой Клары Ходер, когда назавтра я подвёл его к Кларе и поблагодарил её за прекрасно выполненный проект от имени доцента Николаева и от нас с Сашей, добавив, что с нас обоих — бутылка.

Хотелось бы пару слов сказать о некоторых «наиважнейших» предметах нашего обучения в институте, которые, к их счастью, современные студенты не изучают, или изучают несколько по-другому. Это История КПСС, Философия и уже позже — Политэкономия. С ужасом вспоминаю это тупое конспектирование, то есть, переписывание из их книг, работ Ленина, Маркса, Энгельса, Плеханова, и ещё многих других классиков марксизма-ленинизма и международного революционного движения. Причём на экзамен ты должен был являться обязательно с толстой тетрадкой, законспектированных тобой их книг, статей, публикаций и научных трудов. Причём, помню, преподаватель истории по фамилии Доморад, о котором я уже упоминал, глядя в конспект своими бесцветными водянистыми глазами, сверял в нём подчерк с твоим, в ответе на экзаменационный билет, чтоб ты, не дай бог, не подсунул ему тетрадку, переписанную кем-то другим. А с преподавателем философии ни о чём нельзя было поспорить, или хотя бы в чём-то выразить сомнение. Всё должно было быть, как оно должно быть на незыблемой и непоколебимой платформе диалектического материализма.

Кстати, о советских вождях. В один из холодных декабрьских дней, прямо накануне нового года, а это был 1967 год, я после занятий возвращался из института. Возле Центральной площади троллейбус вдруг остановился, не доехав до остановки, так как все троллейбусы уже стояли вдоль проспекта, и водитель сказал, что наш троллейбус дальше не пойдёт. Я, как и все, вышел, но пошёл не по проспекту, а решил срезать путь и пересечь Центральную площадь по диагонали мимо Дворца профсоюзов. Я шёл, о чём-то задумавшись, и вдруг рядом со ступеньками Музея Отечественной войны меня кто-то окликнул: «Молодой человек!». Я инстинктивно остановился на окрик. Ко мне подошёл приличного вида мужчина в сером пальто и пыжиковой шапке и вежливо сказал, что здесь идти нельзя, так как прохода нет, и попросил меня обойти, как и все, площадь вдоль проспекта. Я, конечно, возмутился, мол, с какой это стати я в такой холод не могу пройти напрямик по площади. Мужчина начал мне что-то объяснять, полез в карман, очевидно, за документом, но тут двери музея открылись, и из них вышел наш дорогой Леонид Ильич Брежнев, а вслед за ним показалась огромная свита во главе с первым секретарём КПБ Петром Мироновичем Машеровым. От увиденного прямо перед собой, буквально в десяти шагах, Генерального Секретаря КПСС, я оторопел, а стоящий рядом со мной товарищ довольно дружелюбно и вежливо взял меня под руку, а потом резко прижал к себе и как клещами замкнул мою руку, словно железной, своей. Так и стояли мы с ним в обнимку, как два закадычных друга, приветливо улыбаясь, выходящему из музея руководству нашей страны. Когда процессия удалилась к ожидающей их невдалеке кавалькаде автомобилей, я был готов к тому, что «товарищ» сейчас вызовет подкрепление и меня за невыполнение распоряжения сотрудника, находящегося при исполнении обязанностей по охране высшего должностного лица, начнут арестовывать и допрашивать, но тот отпустил мою руку, приветливо улыбнулся, и пожелал мне счастливого пути. С тех пор я часто рассказываю в различных компаниях, как я встречался с Леонидом Ильичом Брежневым.

ПРАКТИКА

После окончания второго курса и сдачи сессии нашу группу направили на производственную практику на Минский Завод Сантехзаготовок. Как я уже говорил, старший брат уже с нами не жил, я, как известно, был студентом, а младший брат в то время был ещё школьником, ну, а у нас в семье в то время лишних денег не было. Месячная практика на заводе была чисто ознакомительной и поэтому нас не оформляли в отделе кадров. Но я решил использовать этот месяц и что-нибудь заработать. Я пришёл к мастеру цеха, за которым нас закрепили, объяснил ситуацию и попросил, если можно, оформить меня на какую-нибудь рабочую позицию, чтобы я мог немного подработать. Мастер оказался человеком отзывчивым и спросил, пойду ли я в комплектовщики. Название мне понравилось, озвученная зарплата на фоне стипендии тоже была для меня вполне приемлемой, и я согласился. Он провёл меня в отдел кадров, оформил документы, выдал спецовку и рукавицы, и назавтра в восемь утра я, в этих новеньких спецовке и рукавицах, уже стоял у заводских складов, ожидая заданий и указаний. Где-то минут в двадцать девятого показался человек в несвежей спецовке с морщинистым серым лицом и красно-синим носом и представился бригадиром комплектовщиков. Примерно к половине девятого подтянулись ещё шесть человек.

Оказалось, что комплектовать надо было заказы для различных строек, куда входили наборы из огромного количества труб и фитингов для систем водопровода, отопления и канализации разных диаметров, то есть задача была в том, чтобы согласно комплектовочной ведомости, выданной мастером, загрузить необходимое количество труб, вентилей, задвижек и т.д. в деревянный контейнер, который затем грузился башенным краном или автопогрузчиком на траки и грузовики. То есть, поскольку наша главная, и практически единственная, задача была вытащить эти трубы и другие узлы и детали из мест их складирования и, закрепив связку огромными хомутами из тросов и проволоки, загрузить их в контейнер, то эту специальность можно было смело называть не красивым словом комплектовщики, а, просто, грузчиками.

Трубы и металлические, для водопровода и отопления, и чугунные, для канализации, огромными высоченными штабелями были разложены по всему двору, каждый диаметр отдельно. И если металлические трубы, как правило, были диаметром не больше десяти-пятнадцати сантиметров, то чугунные трубы доходили и до полуметра в диаметре. Легко можно себе представить, сколько весила, скажем, одна такая труба. Так вот, в первый же день мне дали первое очень ответственное задание. Где-то часов после десяти бригадир начал частенько посматривать на часы, и ровно без пятнадцати одиннадцать подозвал меня и, сообщив, что сейчас «начнут давать», дал денег и попросил сбегать в ближайший гастроном за углом, купить три бутылки водки, и если бабушки-торговки уже стоят у входа в магазин, купить каких-нибудь овощей. Задание я выполнил быстро и качественно, бригада тут же расположилась на каком-то настиле и начался «праздник сантехника», как они сами это называли. Причём, сначала пилось только под закуску из помидоров, лука и огурцов, только что принесённых мною от бабок. Мне пару раз предложили налить, я поблагодарил, но отказался, больше никто не настаивал. Закурили, завязалась непринуждённая беседа о житье-бытье, о политике, о ценах на еду и на водку. Ровно в двенадцать подошёл мастер, я внутренне сжался, опасаясь, что сейчас он начнёт разнос за пьянку на рабочем месте, но мастер, неожиданно, довольно крякнув, присел на травку рядом с бригадой. Теперь уже отовсюду начали доставаться «ссобойки», снова разлили по кругу, в том числе и мастеру, начался обед.

Ровно в час, подкрепившись и лёгким перекусом, и алкоголем, мастер неохотно встал и нетвёрдой походкой пошёл обеспечивать план цеха по сантехзаготовкам. Минут через двадцать, нехотя, стала подниматься бригада. Как раз в этот день надо было скомплектовать (то есть, загрузить) заказ для каких-то наружных сетей канализации из чугунных канализационных труб, тройников и отводов. Как я уже говорил, трубы эти были по всему двору разложены в штабеля по диаметрам, и когда грузились трубы малых размеров, было ещё ничего, то есть не очень для меня страшно, но когда дошла очередь до труб диаметром 300-350 миллиметров, и бригада приблизилась к штабелям с этими чугунными монстрами, мне стало немного не по себе. Бригадир с двумя рабочими стал забираться наверх штабеля, а нам, остальным, приказал оставаться внизу и принимать отобранные им трубы. Забирались они долго, бригадир два раза соскальзывал, товарищи наверху, трясущимися руками его подхватывали. Добравшись до верху, они начали подавать нам вниз эти трубы по одной. Сначала я хотел просто отойти в сторону, очень уж не хотелось получить куском этого чёртового округлого чугуна по голове, или оказаться придавленным одной или сразу несколькими скатившимися сверху болванками. Но потом я вспомнил, что я всё-таки на работе, за которую платят деньги и, превозмогая страх, шагнул к штабелям. Там наверху, по-видимому, оценили мою смелость, потому что бригадир промычал оттуда что-то одобрительное в мой адрес. Работа закипела. Оттуда сверху нам по одной передавались трубы, и мы их складывали в стоящий на транспортёре деревянный контейнер. Но тут ярко засветило послеобеденное солнце, и моих коллег, сослуживцев, или, правильней сказать, сотрудников начало постепенно разбирать всё больше и больше. Несколько раз одна из труб соскальзывала и с грохотом летела вниз, и мы все, стоящие внизу, прикрыв голову, разбегались в разные стороны, а пару раз один из наиболее разомлевших, стоящий рядом со мной грузчик, даже попытался, вытащить трубу из самого нижнего ряда, что угрожало обрушить всю гору вместе с бригадиром прямо на нас, но напарник схватил его в охапку, и словно ту трубу, уложил на землю. Тот даже не пытался подняться, а так сразу и заснул прямо на траве.

Заказ этот, с горем пополам, мы всё-таки загрузили, рабочий день подошёл к концу. Я переоделся и пошёл домой, по дороге всё время благодаря бога, за то, что остался живой, потому что понимал, что сегодня, как Штирлиц, я был на грани провала, вернее обвала, но всё-таки, как и он, на один день приблизился к своей цели, то есть, к получению зарплаты.

Так в течении четырёх недель я приходил в «комплектовочный цех», а точнее на заваленный всяким хламом и мусором складской двор, ровно без пятнадцати одиннадцать бежал в гастроном, потом чуть в сторонке от «накрытого стола» всухую съедал свою ссобойку, потом, лёжа на травке, полтора часа «обедал» вместе с бригадой, а потом остальные пол дня с риском для жизни грузил заказы для нужд новостроек социализма.

Зарплату за месяц, как мастер и обещал, я получил исправно, удосужился похвалы бригадира, что, мол, «молодец, у нас тут не каждый выдерживает». Попрощался со своими коллегами-комплектовщиками, пожелав им остаться живыми и невредимыми, и пошёл в ЦУМ покупать себе туфли и портативный радиоприёмник. Так после второго курса закончилась моя производственная практика будущего инженера по теплогазоснабжению, вентиляции и кондиционированию воздуха.

СПОРТИВНЫЙ ЛАГЕРЬ

В каникулы весь наш театр миниатюр выехал во всё тот же спортивный лагерь Политехнического института на Минское море. Не знаю почему, но основным нашим занятием, кроме купания и загорания, была игра в карты. Так как в преферанс умели играть не все, то играли в основном в «Кинга», как бы, упрощённый вид преферанса. Играли не на деньги, а вполне безобидно «на воду». Завёл эту традицию участник нашего театра Саша Яковлев. Проигравшие должны были выпить несколько стаканов воды в соответствии со своим итоговым результатом. Поскольку я не был большим докой в карточной игре, трудно передать, сколько графинов воды я выпил за лагерную смену, сколько внеурочных походов, а иногда и «побегов» в туалет я совершил.

Вечерами, как правило, были танцы, мы бросали карты и, еле передвигаясь от выпитой воды, шли в фойе, где звучала музыка. Помню, мне понравилась одна высокая очень симпатичная девушка, на вид несколько старше меня, и я пригласил её танцевать. Она была очень приветлива и мила со мной, мы довольно весело общались в танце, быстро перешли на ты, но уже ближе к концу танца она сказала: «Сеня, ты очень хороший парень, но не трать со мной время. Я замужем, у меня двое деток, я приехала немного от них отдохнуть, но мужа я люблю и изменять ему не собираюсь. Но ты очень нравишься моей подруге Оле, не подавай виду, что я тебе сказала об этом, вон она стоит у колонны и на нас смотрит». Я конспиративно скосил глаза в сторону и у колонны издали увидел невысокую симпатичную девушку. Разумеется, на следующий танец я пригласил её. Оля оказалась действительно довольно красивой девушкой с огромными карими глазами. Она сказала, что видела меня на сцене в нашем спектакле, и я ей очень понравился. Оля была года на три старше меня, уже заканчивала институт, тоже строительный факультет, но раньше я её никогда не видел. Фамилия её оказалась Король, я сразу подумал, что она однофамилица председателя Госстроя БССР. Мы начали встречаться, благо было лето, вокруг были леса, поляны и озера, а, главное, была молодость, и впереди была долгая, счастливая и бесконечная жизнь. Оля была очень умной, начитанной, приятной собеседницей, но я постоянно ощущал разницу в возрасте, и хоть она, видя мою робость и стеснение перед ней, старалась мудро, по-женски, меня раскрепостить. Наши отношения были неравнозначными, так как, на мой взгляд, она относилась к ним, как к некоему лагерному развлечению, а я при ней всё время чувствовал себя каким-то юнцом. Смена закончилась, и вскоре по приезду, Оля пригласила меня к себе домой. Жила она в центре, на Проспекте, в огромной Сталинской квартире с высоченными потолками. Дома никого не было, но на одной из стен я увидел фотографию Председателя Госстроя и Оля, нехотя, призналась, что это её папа.

Помню, что покидал эту квартиру я несколько ошарашенный, после этого пару раз звонил Оле, узнавал, как дела, но свиданий ей больше не назначал. И дело было, конечно, не в папе, просто, очевидно, мы не были влюблены друг в друга, я для неё был действительно слишком юн, ещё не созрел для серьёзных отношений, а ей надо было устраивать свою жизнь и думать о будущем. Я иногда думаю, как бы сложилась моя жизнь и карьера, если бы я, продолжая ухаживать за Олей, со временем сделал бы ей предложение, и она его приняла. Наверное, я бы мог достичь гораздо большего в своей строительной карьере, но всё дело в том, что при всех моих недостатках, я никогда не был карьеристом и инстинктивно чувствовал, что для «связывания» с кем-то своей жизни, мне надо эту девушку полюбить. У меня, кстати, есть несколько друзей и знакомых, которые ради карьеры и высокого уровня жизни поступились своими чувствами, и, в конце концов, при должности и достатке, оказались глубоко несчастными. Кто-то со временем развёлся и нашёл счастье в новом браке, а кто-то, по инерции, продолжает всю жизнь «тянуть свою золотую лямку». А Оля осталась в моей памяти, как очень приятное, тёплое и очень светлое воспоминание.

Ещё надо сказать, что во время этого летнего отдыха в спортивном лагере я познакомился с несколькими главными участниками институтской команды КВН, в том числе, с Лёней Дубовым, главным её актёром, которого я увидел на баскетбольной площадке, и был поражён, как при в общем-то не самой спортивной с виду комплекции, он так виртуозно и мастерски играет в баскетбол. Лёня был высокого роста, статен, обаятелен, красив, с румянцем и ямочками на щеках, был «лицом команды КВН», кстати, довольно красивым, участвовал, практически, во всех сценах и конкурсах. Он оказался очень обаятельным не только на сцене, но и в жизни. Он был остроумен, легко и естественно становился душой любой компании, и с лёгкостью и изяществом выдавал экспромты по любому поводу. После одной из баскетбольных игр, в которой участвовали Женя Гурвич, впоследствии оказавшимся моим преподавателем по теоретической механике и Гена Маковский, который позже оказался зам. председателя Центрального райисполкома и моим непосредственным начальником, мы с Лёней Дубовым познакомились, разговорились, и оказались интересны друг другу. Я с одобрением отозвался о его участии в конкурсах и сценках КВН, он же видел меня в спектакле «Если ты инженер» и тоже похвалил меня за мои первые успехи. Мы оба не знали тогда, что станем с Лёней очень близкими друзьями на много-много лет, будем дружить семьями, вместе отмечать праздники, растить детей.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s