АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

(Продолжение. Начало в #577)

Я подошёл, поднял одну из них, и инстинктивно попытался оторвать подмётку. Граф сделал то же самое, но у нас обоих ничего не получилось, подмётки (как говорил Райкин), были приклеены намертво — не оторвёшь. Мы удовлетворённо посмотрели друг на друга, и впервые за эти три дня весело рассмеялись, — цели своей, пусть даже такой суровой ценой, мы всё-таки достигли.

Ещё с нами учился, как он сам говорил, «естественный блондин», красавчик и острослов, Коля Михалевич. Однажды, в девятом классе он принёс на урок истории флягу с самогоном, и после каждой, объявленной учителем, исторической победы, разливал этот старинный народный напиток в пробку от фляжки. И угощал всех, кто сидел вокруг него. Благо, как я уже говорил, историк Борис Михайлович, практически ничего не видел, и не мог разобрать, что за оживление происходит там, на задних партах. А к концу урока оттуда, с галёрки, слегка приглушённо, начала доноситься песня «Из-за острова на стрежень», как иллюстрация к теме восстания Стеньки Разина, которую мы как раз проходили. Борис Михайлович положительно оценил наши широкие познания в теме исторического народного восстания и народного творчества, но после звонка попросил Колю Михалевича пройти с ним в учительскую. Позже Коля рассказывал, что историк никому из начальства об этом инциденте ничего не сказал, только отчитав его один на один, с ироничной улыбкой заметил: «Ты что ж думаешь, Михалевич, что если я плохо вижу, то я самогон по запаху определить не смогу, какой же я тогда учитель истории нашей великой страны. И всё-таки, я бы тебе посоветовал переходить на более благородные напитки, и желательно, не в стенах школы».

Так получилось, что через наш класс прошло много способных и самобытных ребят. Из нашего класса вышел нападающий футбольного клуба Минского Динамо Володя Лукьяненко, известным следователем МВД стал Жора Трусевич. Я, разумеется, не всё и не обо всех знаю, но ведь каждый сам по себе неповторимый и особенный, и поэтому достоин того, чтобы о нем помнили, да разве обо всех расскажешь.

В том же девятом классе я потянулся к знаниям, которые можно получить помимо школьной программы. Современному читателю трудно представить, что в любую погоду — хоть в жару, хоть холод, снег или дождь — мы с моим другом Маратом по субботам, с раннего утра занимали очередь и выстаивали у киоска Союзпечати по два-три часа, чтобы купить свежий номер газеты «Неделя», журнала «Огонёк» или «Литературной Газеты». И это тоже трудно сегодня представить, с каким счастьем мы возвращались домой, неся под мышкой эти сокровища самой передовой в стране периодической печати. Правда, иногда киоскёр давал в нагрузку десять брошюр какого-нибудь «Блокнота агитатора», а бывало, что, выждав на морозе пару часов, и подойдя к окошку киоска, мы узнавали, что заветные издания только что, прямо перед нами кончились, и мы шли домой не солоно хлебавши.

После девятого класса нас, на этот раз всем классом, повезли в Ленинград. Везла группу наш классный руководитель, Инесса Израилевна. Поселили нас в какой-то школе-интернате. В здании были классы для занятий и спальные комнаты, обучались и жили там только мальчики-сироты. По всей школе были развешены стенды на иностранных языках, даже на китайском, японском и арабском. Эта оказалась школа для одарённых сирот, которые сейчас были в летних лагерях, и которых с малых лет обучали иностранным языкам для подготовки из них позднее переводчиков, дипломатов, ну и ещё кого-нибудь. Питались мы в одном и том же кафе, где поскольку с мясом тогда были проблемы, кормили нас в основном, чисто ленинградским коронным блюдом – макаронами с сыром. Я впервые увидел красоту белых ночей, а один из дней выпал на мой шестнадцатый день рождения, и я был благодарен, что Инесса Израилевна с ребятами устроили мне маленький праздник. В этот же вечер, может быть под наплывом белых ночей, а может быть под воздействием лимонада, много которого мы в этот день выпили, я наконец, решил открыться девочке, которая мне очень нравилась ещё с восьмого класса. Я пригласил Олю Полозову прогуляться, по дороге, преодолев стеснение и робость, прямо сказал ей о том, что было у меня на душе. Оля сказала мне, что я очень хороший парень, но я для неё ещё маленький, и она любит другого, Феликса Бурундукова, который был на два года старше нас, ушёл из школы после восьмого класса и уже работал на заводе. Я не помню, чтобы я этот её отказ воспринял как-то трагически, тем более что я хорошо знал Феликса, и позже мы с ним даже стали близкими друзьями. А с Олей в этот вечер мы ещё долго проговорили о многом, и уже поздно вечером, оба с каким-то облегчением пошли по своим интернатским спальням.

Помню, наши учителя, в классе девятом, решили устроить нам вечер в школе, чтобы мы, мальчишки и девчонки, как-то поближе сошлись друг с другом. Девочки, которые начали изучать домоводство, напекли тортов и пирожных, мы закупили лимонад, учителя принесли самовар, включили музыку. Столы накрыли в школьном коридоре, где вовсю горел свет, мы все как-то стеснялись и друг друга, и учителей, и самих себя. Пытались немного танцевать, пробовали шутить, Но первый вечер так и не получился. Зато после этого мы на каждый праздник стали сами собираться у кого-нибудь дома. Закупали вино, девочки готовили салаты, подбиралась популярная для тех времён музыка. Никаких учителей не было, мы были предоставлены сами себе, за столом было весело и непринуждённо. Выпивали, танцевали, провожали. Одна из запомнившихся мне складчин была в квартире у одноклассника Лёни Сыркина. Кроме того, что мы принесли с собой, его мама наготовила всякой еды и вместе с папой ушла из дому, так назавтра мы ещё приходили догуливать, допивать и доедать. Кстати с этим Лёней произошла довольно необычная история. Позднее, уже имея жену и ребёнка он как-то забыл дома единственные ключи и не мог попасть в квартиру, а жил он на четвёртом этаже. Тогда он полез на свой балкон по водосточной трубе, однако, как это обычно бывает, когда оставалось совсем чуть-чуть до заветного балкона, труба оборвалась, и Лёня, в буквальном смысле, полетел вниз. Я уж точно не знаю, на что он там упал, на клумбу или пуховые перины, разложенные кем-то из соседей для просушки, но он, мало того, что остался жив, не получил ни одной серьёзной травмы, сам встал и пошёл, правда не понимая, куда, так как был в сильнейшем шоке, пока его не поймала вызванная соседями скорая помощь. И, как он рассказывал, пока падал, в его мозгу мелькала, не вся прошедшая жизнь, а только одна мысль – как теперь жена и дочка попадут домой. Вот что значит, родиться в рубашке, или иметь такую везучую фамилию, как наш Лёня Сыркин, который, судя по всему, всю жизнь как сыр в масле катается.

Как я уже рассказывал, много времени в конце школы я проводил во дворе у своего друга Марата, и этот двор заслуживает отдельных нескольких строк. Все дома в этом дворе, а их было три или четыре, довоенной постройки, одноэтажные с огромными комнатами и высокими потолками. Правда, позднее некоторые эти большие комнаты были разделены на маленькие комнатушки. В одну из квартир, даже в наше время сохранивших свою былую роскошь, в послевоенные годы захаживал бывший министр МГБ Белоруссии Цанава, сюда же наведывался иногда и начальник личной охраны Берия, армянин по национальности, товарищ Саркисов. Дело в том, что в этой квартире длительное время проживал один из начальников уголовного розыска города Минска, тоже армянин, некто Ованесян, а уже в наше время там проживал только его сын Борис с семьёй, который много рассказывал о деятельности отца и его высокопоставленных гостей, о том, что все они были репрессированы, что тому же Цанаве приписывали планирование и осуществление ликвидации Соломона Михоэлса. Не исключено, что один из наездов в Минск того же Саркисова был так же связан с организацией этого убийства. В другой квартире проживала наша однокласснице Рая Менакер с братом Семёном и родителями. Эта семья была знаменита тем, что оба родителя воевали в партизанском отряде, там и познакомились, там и поженились. У них обоих была куча орденов и медалей, которые они нам с гордостью иногда показывали, но почему-то, практически никогда не надевали. Глава семьи, Фёдор Яковлевич, был на пенсии, он был сдержан, неразговорчив, очень редко выходил во двор, а его жена, тётя Фира, работала уборщицей в стоматологической клинике, её знали и любили все стоматологи, она была очень общительной, и в поликлинике вела себя как заведующая, многим из нас по блату «вставляла» пломбы, удаляла зубные нервы, устраивала мосты и коронки, выдавая нас всех за её племянников. Она любила поболтать с нами за жизнь, но вдруг спохватывалась и бежала домой разогревать воду с возгласом: «Ой, я забыла, мне же надо бежать, у меня Федя несвежий!». Сын их, Семён, уехал по распределению в Мордовию, далёкий город Саранск, где стал каким-то большим номенклатурным начальником. Об этом Саранске я знал мало. Единственное, что запомнил, так то, что в ту пору, когда Минск стал уже довольно неплохо снабжаться, и на прилавках появилось и мясо, и рыба, и колбаса, к одним из наших соседей приехала тётка из Саранска, и однажды она вбежала во двор с сетками в руках и со страшным криком: «Бегите все скорей в Гастроном, там только что пельмени выбросили!». Во дворе Марата мы играли в лото, в карты, в шахматы, домино и в футбол, обсуждали новости, спорили о политике. Сюда стали захаживать наши бывшие соученики Феликс Бурундуков, Лёня Рубинштейн, и даже футболист Минского Динамо Володя Лукьяненко. Порой в футбол играли даже в нарядных выходных костюмах, в начищенных туфлях и в галстуках. Все игры проходили с огромным азартом и накалом страстей, один раз даже дошло до драки. Но, в целом, этот двор для всех нас стал как бы клубом, и теперь, иногда перебирая фотографии, я тоже вспоминаю его с большой теплотой.

А где-то в десятом классе меня настигла новая влюблённость. Мне начала очень нравиться одноклассница Сима Медник. Она, да простит меня Сима, на мой взгляд, не была красавицей, но была чертовски мила. Она умела нравиться, обладала каким-то неуловимым женским шармом, была умна и начитанна, и это не удивительно, так как её мама, Римма Михайловна, работала зав. секцией в Центральном книжном магазине на проспекте. Так вот, эта Сима нравилась многим ребятам из нашего класса, да и не только из него. Не избежал этой участи и я, мы с ней много общались, во многих вопросах школьной деятельности находили общий язык, она мне, конечно, нравилась, но до окончания школы у нас с ней были чисто дружеские отношения, которые у неё были со многими ребятами. Мы большой группой ходили зимой на главный каток города ко Дворцу Профсоюзов. Там мы катались на коньках, это было, опять же, чем-то вроде клуба. Так вот, там развивались всякие драматические коллизии между несколькими пацанами за право проводить Симу домой, и даже быть её как бы сейчас сказали «бойфрендом». Пару раз, опять же, доходило до драк, в которых даже принимали участие мальчишки не из нашей школы. Помню складчину на Новый Год у кого-то дома в районе улицы Орловской. Квартиру, где проходило наше гуляние, а была она на первом этаже, обложила группа Симиных поклонников, живших в этом районе, то есть ребят, которым Сима нравилась, и с кем-то из которых она, то ли встречалась, то ли не хотела встречаться, и их друзей. Они сорвали нашу праздничную вечеринку, устроили осаду квартиры часов на пять, а потом, когда девчонки всё-таки ушли, осаждавшие, человек десять, ворвались в квартиру, среди них был, помню, огромного роста и комплекции какой-то Андрей, который ходил по квартире с огромным железным прутом в руках, и скажу честно, когда он подходил ко мне, становилось жутковато, по телу пробегали мурашки, и в голове пробегала мысль: «На хрена они вообще, все эти складчины».

Но, как оказалось, акция осаждавших нас носила чисто устрашающий характер, и до драки, крови, жертв и уборки за собой дело так и не дошло. Симе все эти перипетии вокруг неё, конечно, льстили, (хотя, признаюсь, мне вся эта вакханалия не очень нравилась) но, думаю, по большому счёту, никого из этих ребят она тогда не любила, не полюбила и потом, и никому из них не отдала ни свою руку, ни сердце.

Надо сказать, что наша классная руководительница Инесса Израилевна, спасибо ей за это огромное, старалась отвлечь нас от всяких опасных внешкольных увлечений и занятий, организовывала вечера, устраивала культпоходы в театр, даже вывозила нас к себе на дачу, где мы довольно весело проводили время. Помню, мы только сошли с электрички, и Марат, зайдя во двор дачи, с радостным визгом, с разгона плюхнулся в растянутый между двумя деревьями холщовый гамак, но как оказалось, там уже отдыхал, приехав уставший с работы, муж Инессы Израилевны, доцент ВУЗа, Лев Иосифович. Гамак оборвался, и Марат вместе со спящим доцентом рухнули вниз. Думаю, с тех пор муж нашей классной предпочитал отдыхать после работы только внутри дома. В общем, мы проводили на этой даче весёлое время, но жизнь брала своё, и нас всё равно тянуло куда-то на сторону, во что-то манящее, неизведанное, немного запретное. Высшим пилотажем было встречаться с девчонкой не из своего класса или школы, и пройтись с ней на глазах у наших девчонок. Или собраться вечером небольшой группой где-нибудь на школьном дворе, и распить пару бутылок дешёвого вина из украденного из автомата газированной воды одного на всех стакана. После чего, конечно, тянуло на разные приключения и «подвиги». Многие наши встречи, гуляния и просто пустое провождение времени проходили в сквере Юбилейной Площади возле кинотеатра «Беларусь». Я всегда считал, что площадь, недалеко от которой, стоял мой дом, и где я прожил почти 40 лет, носила название Юбилейной в честь юбилея какого-то революционного праздника, или, скажем, юбилея образования Республики Беларусь, или вхождения её в состав СССР, или что-то вроде этого. Однако позже я узнал, что названа она была так какими-то минскими католиками аж в 1826 году в связи с 1500-летием некоего Никейского Собора. Конечно, до наших дней этот собор не дожил, но нам нравилось название родной площади, и очень нравился культурный центр этой площади, кинотеатр «Беларусь». Трудно сосчитать, сколько вечеров мы провели в этом скверике, сколько фильмов просмотрели в этом кинотеатре. Так получилось, что мама Феликса Бурундукова работала билетёром в этом кинотеатре, благодаря чему, мы десятки раз проходили на фильмы без билетов, причём, порой, по нескольку сеансов подряд, даже не выходя из кинотеатра между сеансами. Иногда для конспирации мы брали всего два билета на семь человек, и она пропускала всех нас по этим двум билетам. Помню, мы все собрались пойти на фильм «Королевская Регата», и Коля Михалевич, подойдя к окошку кассы, чтобы взять пару билетов на всю нашу «кодлу», на всё фойе произнёс: «Два билета на Рэгату!». Всё фойе разразилось дружным смехом. Феликса мама всегда находила для всех нас места, а если был аншлаг, усаживала на стулья из кафетерия и даже из кабинета администрации. Иногда после сеанса мы здесь же, в скверике, выпивали, и тогда нас тоже тянуло на всякие приключения.

Так, в наших повседневных уроках, делах, заботах, дружбах, любовях, процессе познавания жизни, набитых о первые жизненные проблемы шишках, первых серьёзных победах и разочарованиях, пролетели мои школьные годы. Хорошо помню наш последний звонок. Я опять был в костюме с плеча брата, и в его же галстуке. Кто-то из нас обнёс первоклашку на руках по всему школьному двору, тот звенел в огромный железный звонок с бантом, было торжественно, радостно, и немножко грустно, потому что мы все, если до конца и не понимали, то, во всяком случае, инстинктивно ощущали, что в эту школу, как её ученики, мы уже не зайдём никогда. Перевёрнута одна из самых интересных и неповторимых страниц нашей жизни.

Потом были выпускные экзамены, которые я смутно помню, и по которым я получил всего одну тройку по физике, и то, только потому, что физику я не любил, а физичка, Нина Михайловна, за что-то не любила меня. Вообще, эта чёртова «Физика», как предмет, ещё сыграет существенную роль в моей жизни, но об этом я расскажу в следующей главе.

Наш Выпускной Вечер, к которому интенсивно готовились наши учителя и Родительский комитет, обсуждая, можно ли выпускникам распивать на этом вечере вино, прошёл для меня, хоть и с сухим вином на столах, но как-то буднично и незаметно.

Но, зато я хорошо помню, как в конце вечера мы всем классом пошли провожать домой, жившую на улице Комсомольской, возле стадиона Динамо, нашу учительницу русского языка, Софью Михайловну. У своего подъезда она тепло попрощалась с каждым из нас, а мне, обнимая, шепнула: «Ламчик, мне будет не хватать тебя у моего стола на первой парте, счастья тебе, мой дорогой!».

Через несколько лет, перед очередным Традиционным Сбором выпускников в моей 26-й школе мне позвонила бывшая Классная Руководительница Инесса Израилевна, знавшая от моего младшего брата, о моих творческих начинаниях в театре миниатюр и КВНе, и попросила выступить на этом вечере. Я попросил своего друга Лёню Дубова помочь мне в этом деле, мы выступили с миниатюрами, которые прошли на ура. Мне было приятно вновь вдохнуть воздух родной школы, увидеться со своими учителями, снова вернуться в то золотое для меня школьное время.

ПОСЛЕШКОЛЬЕ

Школу я окончил в далёком 1966 году. И, конечно, как большинство выпускников, решил поступать в институт. Мы вместе с моим другом Маратом подали документы в приёмную комиссию Белорусского Политехнического института, правда, на разные факультеты. Однако на экзамены Марат так и не пошёл, сказав, что он хочет пойти работать, а институт ему на хрен не нужен… Ну а я всё-таки решил поступать, и начал сдавать экзамены вполне успешно. У меня было две пятёрки по математике письменной и устной, и четвёрка по сочинению. То есть перед последним экзаменом по физике я чувствовал, что имею все шансы поступить. Однако, эта проклятая физика меня и подкосила. Подготовился я неплохо, билет свой знал, и ожидая своей очереди, рассматривал принимающих экзамен преподавателей. Я решил пойти отвечать к молодой, приятного вида, доброжелательной женщине, которая на моих глазах поставила двум абитуриентам хорошие оценки. Однако, не тут-то было. Меня вызвал невысокого роста лысоватый человек с бородавкой на лбу, чьё лицо показалось мне, как будто знакомым. Должен сказать, что такую отрицательную энергетику, исходящую от находящегося напротив меня человека, я ощущал только один раз в своей жизни – в пионерском лагере от сестры-хозяйки, о чём я написал в предыдущей главе. Этот случай был вторым, и по силе какой-то скрытой неприязни ко мне, он мог переплюнуть десять таких сестёр-хозяек… Пытал он меня минут пятьдесят, билет отложил в сторону, и отвечать мне на него не дал, а гонял меня по всем разделам физики вдоль и поперёк, и, хоть я держался стойко, и в какой-то момент, даже почувствовал некий азарт в этом процессе, силы оказались не равны, а последнее слово было за ним. Он несколько устало, но самодовольно откинулся на спинку стула, и со злорадством и нескрываемым сарказмом, произнёс: «Ну, что ж, молодой человек, я очень сожалею, но больше тройки я вам поставить не могу!».

Я вышел из аудитории опустошённый и очень расстроенный, было обидно, и вовсе не из-за несправедливой оценки, а из-за унижения, которое я в тот день пережил.

Как оказалось, именно эта тройка сыграла свою зловещую роль, хотя другие экзамены я сдал на хорошо и отлично, мне не хватило всего одного балла, и в институт по конкурсу я так и не прошёл… Каково же было моё удивление, когда через какое-то время, идя в наш гастроном за молоком, я увидел в окне прямо над входом в магазин этого самого физика с бородавкой на лбу. Он, очевидно, только что пообедал, сыто и добродушно улыбаясь, смотрел на улицу и на прохожих со своего второго этажа. Меня он заметить не успел, так как я, даже не осознавая, почему, инстинктивно прикрывая лицо рукой, повернулся и пошёл назад к своему дому. А вечером, где-то около двенадцати я вышел прогуляться. Побродив минут десять вдоль витрин магазина, я подошёл к дверям гастронома, немного постоял, осмотрелся по сторонам, подобрал с земли присмотренный ранее средней величины камень и метнул его в то самое ненавистное окно с бородавкой на лбу. Раздался звон стекла, испуганные крики из окошка, в комнате зажегся свет, но меня уже нельзя было увидеть, я метнулся в тёмную нишу фигурного цоколя здания, а оттуда рванул прямо во двор соседнего дома. Перепрыгнул через невысокий забор, пробежал, знакомыми с детства проходными дворами, и минут через пять-семь, правда, весь в поту и запыхавшись, уже был дома и с замиранием сердца подошёл к окну. Я не мог видеть вход в гастроном, я видел только часть улицы, но оттуда был слышен шум, крики, отблески милицейской мигалки. Я тихонько разделся, аккуратно сложив одежду, и лег в кровать. И с чувством «глубокого удовлетворения» заснул. Потом я какое-то время старался не ходить в наш гастроном, чтобы случайно не попасться физику на глаза, а уже позже, проходя как-то мимо, увидел, что стёкла в том окне вставлены, но створки окна плотно закрыты, из него уже не выглядывает такое до боли знакомое лицо с бородавкой на лбу…

Но, поскольку в институт я не поступил, возник вопрос, что же мне делать дальше. Безусловно, надо идти работать, помогать родителям, но куда?! Тогда выпускников школ принимали только по направлению из РайОНО, который имел разнарядку от всех крупных предприятий города. Я пошёл за направлением в Отдел Народного образования Центрального Района. Высидел очередь в какой-то из кабинетов и получил направление на Завод имени Ленина, на котором, кстати, лет пять назад работал предполагаемый убийца Президента Кеннеди Ли Харви Освальд. Я узнал, что завод выпускает радио- и телеаппаратуру, и на следующий день радостный и воодушевлённый уже сидел у отдела кадров, держа в руках направление. Приняла меня какая-то дама, небрежно бросила в ящик стола моё направление, выдала мне анкеты, которые сказала заполнить в приёмной и новое, уже внутризаводское направление в штамповочный цех. Я спросил, могу ли я посмотреть цех, куда меня направляют. Дама ответила, что нужно заполнить анкеты, оформиться как положено, а потом мне всё покажут… Всё это мне как-то сразу не понравилась, я вышел в приёмную, но анкеты заполнять не стал, а увидев из окна, что из проходной завода уже вываливается толпа первой смены, спустился вниз, к проходной, и у какого-то молодого парня в спецовке спросил, что такое штамповочный цех. Тот доброжелательно ответил, что цех хороший, неплохо оплачиваемый, только один из самых тяжёлых на заводе, так как целый день раздаётся стук огромных прессов, противошумные наушники немного помогают, но не очень, многие рабочие через пару лет начинают плохо слышать, а то и глохнут совсем, в цеху пыль, духота, работа, как правило, в рукавицах, и скорей всего, меня сразу поставят на подноску заготовок, которые, в основном, довольно тяжёлые. Парень снисходительно улыбнулся, пожелал мне удачи и двинулся прочь от проходной. Я тоже двинулся подальше от этой проходной, по дороге на ходу разрывая, выданные анкеты. Вполне возможно, что тот парень для куража слегка приукрасил устрашающее описание штамповочного цеха, может быть, он меня вообще разыграл, но мне это было уже не важно, с этим чёртовым заводом Ленина для меня всё было кончено, так и не начавшись. Тут, надо сказать, что директором школы в то время у нас была Александра Степановна Бондоренко, ветеран войны, член бюро райкома, а в нашем классе она преподавала Историю СССР. Однажды она не пришла на урок, и мы узнали, что у неё умер сын, студент Университета. Как я уже говорил, я жил прямо возле школы, и идя как-то по своим делам, вскоре после этого трагического события я встретил её на улице. Судя по всему, она направлялась домой. Я поздоровался, она остановила меня, спросила как мои дела, я что-то ответил, а потом позволил себе выразить ей соболезнование в связи со смертью сына.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s