ЕВРЕЙСКИЕ БЕЖЕНЦЫ ВТОРОЙ МИРОВОЙ

Опубликовал(а)

Хеди Вахенхаймер ехала на велосипеде в школу по Адольф Гитлер Штрассе. Было очень холодно и темно, рассвет еще не наступил. Она добралась до окраины и остановила велосипед у знака «Евреям не входить». Дальше ей надо было добираться по тропинке в соседнюю деревню, так как у них в Киппенхайме школы для старших классов не было. Четырнадцатилетняя Хеди то шла пешком, то крутила педали и все время думала о том, что вчерашним вечером ее родители были необычно взволнованы, и отец предупредил ее – если на улице раздадутся шум и крик, чтобы она немедленно спряталась в шкафу. Почему и отчего – они объяснять не стали, но по радио она слышала, что в Париже какой-то чокнутый еврей убил германского дипломата, наверно, в этом причина. Она увидела дом зубного врача, все стекла в нем были разбиты – этот врач был еврей. Она вошла в здание школы, поднялась на второй этаж и стала в стороне у стенки, Другие школьники косились на нее, но никто с ней не заговаривал – к этому она привыкла, все как обычно. В этот день. 10 ноября 1938 года, учитель задержался на полчаса. Когда он пришел в класс, то зачитал по бумажке речь о «справедливом гневе немецкого народа», а закончив, указал пальцем на Хеди и крикнул: «Вон отсюда, грязная еврейка!»

Вместе с еще одним мальчиком, тоже евреем, Хеди выбежала на улицу, они зашли в лавку, где был телефон, и она позвонила домой. Чужой голос ответил: «Связь больше не работает». Она позвонила в офис отца, в дом тети – с тем же результатом. Она вернулась в Киппенхайм, дверь ее дома была заперта, ставни на втором этаже были захлопнуты. Она нашла свою мать в доме тети и узнала, что к ним рано утром, через десять минут после того как она уехала в школу, ворвались нацисты, арестовали ее отца и увели прямо в пижаме, предварительно расколотив мебель и выбив стекла. Тем же утром в синагоге были арестованы пришедшие на молитву евреи. Все это сопровождалось побоями и погромом самого здания, уничтожением свитков Торы, битьем люстр и прочая. Потом их погнали по улице, через строй парней из «Гитлерюгенд», продолжая избивать и оскорбляя, заплевывая. Хеди все это видела. Вдруг застучали в дверь их дома, но женщины не стали ее открывать. Они поднялись на чердак и все втроем забрались в старый шкаф. Так же неожиданно крики и стук внизу прекратились. Откуда им было знать, что все «спонтанные демонстрации» против евреев должны были закончиться в 12 часов дня. Киппенхайм, ничем не примечательная деревня в Республике Баден в юго-восточной Германии, не была исключением.

Из инструкции Рейнхарда Гейдриха, разосланной полиции и гестапо по всей стране:

«Следует осуществлять только такие меры, которые неопасны для немецких жизней и немецкого имущества (к примеру, синагоги следует сжигать дотла только тогда, когда нет опасности пожара окружающим зданиям).

Деловые и личные апартаменты евреев можно уничтожать, но не грабить.

Демонстрациям, которые будут иметь место, полиция препятствовать не должна.

Следует арестовать столько евреев, особенно богатых, сколько можно будет разместить в имеющихся тюрьмах».

15 ноября в Белом Доме состоялась пресс-конференция Франклина Рузвельта, на которой президент США осудил еврейские погромы в Германии, «глубоко шокировавшие общественное мнение в Соединенных Штатах». «Я с трудом могу поверить, — сказал президент, — что такие вещи могут произойти в цивилизации двадцатого века». Один журналист спросил у Рузвельта, не было ли у него мысли о том, чтобы найти какую-либо другую часть мира для массовой эмиграции евреев из Германии. «Да, я немало об этом думал». Можете ли вы сказать о каком-нибудь месте наиболее подходящем? «Нет, время для этого еще не пришло». И еще вопрос: нельзя ли порекомендовать ослабление наших иммиграционных ограничений, чтобы еврейские беженцы могли быть приняты нашей страной? «Это не рассматривается. У нас есть система квот».

«Отозвав своего посла из Берлина, — пишет в своей книге “Нежелательные” американский журналист Майкл Доббс (Unwanted: America, Auschwitz, and the Village Caught in Between. By Michael Dobbs / United States Holocaust Memorial Museum. Alfred A. Knopf, New York), — Рузвельт пошел дальше, чем любой другой мировой лидер в осуждении репрессий в Германии. Оставались, однако, очевидные вопросы о том, что готово сделать его правительство для смягчения страданий сотен тысяч евреев по другую сторону океана. И здесь президент оказывался в очень сложной ситуации. Хотя он сочувствовал жертвам нацистских преследований, но был очень хорошо осведомлен о ксенофобской струе в американском общественном мнении. Он сознавал, что предлагать серьезные изменения в законы, ограничивавшие иммиграцию, даже если допустить, будто ему удастся протолкнуть их через антииммиграционный Конгресс, станет для него политическим самоубийством». Рузвельт хорошо помнил опрос общественного мнения США, опубликованный журналом Fortune в июле 1938 года во время Эвианской конференции, обсуждавшей вопрос о расселении евреев из Германии и Австрии. Только пять процентов американцев были согласны на ослабление иммиграционных квот, 18 не возражали против приема иммигрантов, но без ослабления квот, а две трети опрошенных считали, что «их [евреев] надо держать подальше». Так что Рузвельт хорошо понимал – никаких резких шагов. Он уже совершил ошибку, когда в 1937 году выступил с речью, в которой призвал к введению карантина в отношении Германии. Взрыв негодования в Америке, вызванного этим выступлением, ошеломил его. «Хочешь мира – сохраняй его!» – таков был лейтмотив протестных писем и телеграмм. «Как это ужасно, — сказал тогда Рузвельт своему спичрайтеру Сэму Розенману, — когда оглядываешься через плечо, после того как ты призвал людей идти за собой, и видишь, что там никого нет». И теперь, наученный горьким опытом, Рузвельт, осудив преступления «Хрустальной ночи», намеренно не упомянул в своем заявлении ни Гитлера, ни кого-либо еще из его клики. С ними еще предстояло иметь дело.

Одним из тех, кто постоянно имел дело с «ними», был американский консул в Берлине Рэймонд Гайст, потомок немецких эмигрантов, знаменитых «сорокавосьмерочников», хлынувших в Америку после поражения революции 1848 года. «Пламенный антинацист, — пишет про него Майкл Доббс, — Гайст за девять лет служения американским интересам в Германии построил непревзойденную сеть контактов среди высокопоставленных нацистов. И при этом ему симпатизировали и доверяли в еврейских кругах, защитники беженцев и американские журналисты, работавшие в Берлине». Своих гестаповских собеседников Гайст именовал «моими бесами». Сотрудничество с ними было необходимо ему для помощи попавшим в неслыханную беду евреям. Иначе не скажешь: вскоре после «Хрустальной ночи» один такой «бес», отвечавший в гестапо за «еврейский вопрос», сообщил ему, что Германия будет сделана Judenrein (очищенная от евреев) и что «все евреи, которые не смогут покинуть Германию, будут уничтожены».

Между тем, по сведениям газеты New York Herald Tribune, уже 160 тысяч евреев ожидали тогда виз для эмиграции в Соединенные Штаты. При действующих сроках рассмотрения петиций это означало трехлетнее как минимум ожидание. Гайсту пришло в голову попросить консулов других иностранных государств выпустить временные въездные визы евреям, у которых были приняты петиции на эмиграцию в США. Его единомышленником в исполнении этого плана стал английский паспортный офицер Фрэнк Фоли. Вместе с Гайстом они сочинили обоснование для него: «лицам, находящимся в отчаянных обстоятельствах», включая бывших узников концентрационных лагерей, разрешалось провести «время ожидания [американских виз]» в Англии. И так Фоли начал выдавать визы немецким евреям, у которых были номера очереди в американском «листе ожидания».

Хуго, отец Хеди, вернулся из Дахау почти через месяц, когда дома уже потеряли веру, что увидят его живым. Жена с трудом узнала его. Он был побрит наголо, отказался снимать пальто, вообще одежду. Его хотели накормить, но он отказался. Потом Белла разрезала на нем одежду ножницами и увидела, что его руки распухли от побоев, все тело было в синяках и ожогах. Хеди вспоминала, что ее отец уехал из Киппенхайма сорокасемилетним мужчиной в расцвете сил, а вернулся «сломленным стариком». Долее оставаться в Германии было невозможно, пора было уносить ноги.

Еще в 1937 году Хуго написал дальнему родственнику в Чикаго с просьбой о спонсорстве переезда его семьи в Америку. Ответ оказался обескураживающим. В Америке, дескать, депрессия, вся зарплата уходит на содержание его самого и пожилой матери, к хозяину обращаться боязно, можно и работу потерять, еврейскую общину просить неловко и т.д., и т.п. Летом 1938 года Хуго зарегистрировался в американском консульстве в Штутгарте – два года ожидания, при том, что без спонсирования все равно никуда. Теперь же следовало понять – держаться ли и дальше всей семьей или попытаться уехать порознь? Согласие английского правительства принять 10 тысяч еврейских детей из европейских стран без родителей подсказало выход. Пусть Хеди уезжает в Англию на Kindertransport (так называлась эта операция), там она постарается найти для Беллы место прислуги в состоятельной английской семье, ну а уж потом очередь дойдет и до Хуго. В письме потенциальному спонсору, переданном Хеди, он указал, что привычен к «воздержанию и лишениям», что провел «четыре с половиной года в окопах Великой Войны» и даже побывал в плену. Так или иначе, Хеди могла ехать, и начались сборы – семья обязана была сдать все ювелирные украшения, представить список вывозимых вещей в таможню для утверждения, равно как и справку о выплате всех налогов. Лишь несколько семейных реликвий было разрешено взять с собой, но не коллекцию почтовых марок, которую Хеди собирала не один год. (Ее она все-таки припрятала и провезла). Перед самым отъездом к ним в дом пришел таможенник, он проверил содержимое двух чемоданчиков, потом связал их крепко проволокой и запаял концы. Хуго и Белла провожали Хеди до Франкфурта, поезд вез около 500 детей от 6 месяцев до 16 лет, они проехали Голландию, а оттуда паром из порта Хук-ван-Холланд через Северное море доставил их в английский порт Харидж. В Лондоне на Ливерпуль-стрит Стейшн детей собрали вместе и стали выкликать их фамилии. Пока дошли до W (Wachenheimer), Хеди уснула на чемоданчике. Открыла глаза – а кроме нее, почти никого в зале и нет. Хорошо, что ее обнаружила сотрудница из принимающей гуманитарной организации. А дальше из Лондона в Киппенхайм полетели письма. «Какой бы сильный дождь ни шел, — отвечал дочери Хуго, — как бы ни гремел гром и ни сверкали молнии, для нас всегда светит солнце, когда от нашей дорогой малютки Хеди приходит письмо».

В Америке тоже строили планы насчет приема детей-беженцев. Инициативная группа из состоятельных филантропов и представителей общественных организаций согласовала цифру в 20 тысяч. За эту идею взялась хлопотать Элеонора Рузвельт, жена президента. Потом она довела до своих друзей его совет: найти в Конгрессе законодателей от обеих партий, которые бы взяли на себя подготовку соответствующего документа – ведь действовавший закон о квотах был принят Конгрессом и только он имел право его адаптировать. Так появился билль Вагнера-Роджерс (сенатор Роберт Вагнер, демократ от Нью-Йорка, католик и сам эмигрант из Германии, и конгрессвумен Эдит Роджерс, республиканка из Массачусетса). Этот законопроект получил хорошую прессу, одобрение со стороны религиозных лидеров. Но и оппозиция была серьезная. Госдеп был обеспокоен потенциальным ростом антисемитизма, а народная масса вообще хотела, чтобы Европа не лезла со своими проблемами в Америку. Кузина самого Рузвельта, Лора Делано язвительно высказалась в том смысле, что «двадцать тысяч очаровательных детишек очень скоро превратятся в двадцать тысяч отвратительных взрослых». В январе 1939 года Институт Гэллапа обратился к американцам с вопросом: поддерживают ли они план привезти в страну детей-беженцев из Германии и поселить их в американских домах. Две трети опрошенных высказались ПРОТИВ. Вопрос был уточнен: было упомянуто, что большинство этих детей евреи. Поддержка возросла на 4%. Но все равно было ясно – Америка принимать иммигрантов не хочет. И противники билля Вагнера-Роджерс придумали обходной маневр – они предложили поправку, согласно которой за каждого допускаемого в страну ребенка необходимо было вычеркнуть из общей очереди за визами одного человека, т.е. квота не была бы нарушена. Это было неприемлемо для Вагнера, и 30 июня он свой билль отозвал.

С октября 1940 года Белла и Хуго Вахенхаймер стали называться indеsirables, что по-французски означает «нежелательные». Именно в этом месяце они в числе последних остававшихся в Киппенхайме еврейских семей были выселены из своих домов и перевезены во французскую деревню Гюрс. Она находилась в южной Франции, в виду Пиренеев; несколькими годами раньше там устроили лагерь для интернированных испанских антифашистов, а сейчас, несмотря на недовольство властей Виши, немцы завезли сюда и несколько тысяч своих евреев. Именно здесь они теоретически должны были ждать американских виз. В своем первом письме дочери из Гюрса Хуго так и выразился: «Мы надеемся, что пробудем здесь всего несколько недель, а потом сможем быстро приехать в США». Но через некоторое время его прогнозы сменились на куда более мрачные. Ему и Белле не удалось получать аффидевит для поддержки их петиции о визе, и платить за билеты на пароход было нечем. Все же они отстояли очередь в контору HICEM, французского отделения HIAS, заполнили анкеты, написали в качестве спонсоры только-только прибывшего в Нью-Йорк брата Беллы Манфреда и того самого родственника из Чикаго, который им ранее уже отказал, указали регистрационный номер в американском консульстве в Штутгарте, ну и все. А пока суть да дело, в США изменили правила иммиграции. Предлогом было вероятное проникновение в страну немецких шпионов под личиной беженцев. Теперь иммиграционные документы следовало посылать на проверку в Вашингтон. И снова потянулось ожидание, уже совсем безрадостное. В отчете квакерских наблюдателей, опубликованном The New York Times, рассказывалось об «атмосфере потерянной надежды», о докторах, опять же без шансов, пытающихся бороться с тифом и прочими эпидемиями. Многие пожилые беженцы не скрывали, что хотят умереть. «Они уже не сопротивлялись: апатичные, они лежали на своих соломенных матрасах, отказываясь от еды и дожидаясь конца».

Но были и удачные случаи, в которых заступники иммигрантов одерживали победы над ставившими им всевозможные рогатки властями. 19 августа 1940 года в Нью-Йорке бросил якорь приплывший из Португалии пароход Quanza. С ним прибыла большая группа еврейских беженцев, людей небедных, купивших у коррумпированных консульских чиновников, а то и просто у мошенников в разных городах Европы мексиканские въездные визы. Пассажиры, имевшие американские паспорта и визы, сошли в Нью-Йорке, далее Quanza проследовала в Веракрус, где ее покинули еще несколько десятков человек, но немалое число беженцев (81!) разрешения сойти на берег не получило. Им было сказано, что их документы недействительны, что было чистой правдой. И Quanza снова вышла в море, держа курс обратно в Европу в лапы к нацистам.

В американскую администрацию посыпались письма и телеграммы – родственники и друзья облапошенных беженцев, еврейские активисты, гуманитарные организации молили принять пассажиров португальского лайнера. Разумеется, получила эту почту и Элеонора Рузвельт. Тогда же стало известно, что Quanza должна будет зайти в Норфолк за углем. На его загрузку отводилось 11 часов, после чего путь был свободен. Задача, соответственно, состояла в том, чтобы максимально задержать отплытие. Прибывшие в Норфолк родственники беженцев бросились искать местных адвокатов, чтобы они что-то придумали. И тут им улыбнулось счастье по имени Джейкоб Моревиц. Это был портовый юрист, проверявший соблюдение правил транспортировки грузов и привыкший иметь дело с морскими перевозчиками. Именно ему пришла в голову идея привлечь к ответственности пароходную компанию, которая, по его версии, заведомо зная, что ее пассажиры не будут впущены в Мексику, продала им по высоченным ценам билеты. Моревиц утверждал далее, что владельцы лайнера бесспорно находились в сговоре с чиновниками, выдавшими иммигрантам фальшивые визы. И он потребовал, чтобы пострадавшим была выплачена компенсация в 100 тысяч долларов за моральный ущерб. Разумеется, до прибытия в суд владельца судна оно должно было оставаться в порту. Quanza была опечатана, около нее пришвартовался катер береговой охраны и были выставлены часовые. Тем временем Элеонора Рузвельт дожала все-таки своего мужа, который отправил в Норфолк чиновника по имени Патрик Малин, служившего в президентском Консультативном совете по политическим беженцам. Малин провел в Норфолке три дня, допросил беженцев и распорядился выдать им визы, после чего позвонил заместителю госсекретаря Брекинриджу Лонгу, куратору всех иммиграционных дел, и доложил обстановку. Тот был в ярости, ибо евреев не жаловал и никаких исключений из правил не признавал, но в данном случае его переиграли.

Америка вступила во вторую мировую войну только после Перл-Харбора. К тому времени – шел декабрь 1941 года – Хуго Вахенхаймер уже почти семь месяцев находился в другом эмигрантском лагере – Ле Милль, за 400 миль от Гюрса, но недалеко от Марселя. Смысл этого перемещения был в том, что в Марселе находилось американское консульство, и в случае одобрения въездной визы ее получатель мог в течение дня съездить туда и оформить нужные документы. Но Белла осталась в Гюрсе, разрешение на поездку в Марсель ей не дали. Хеди уже было 17 лет, она жила в Лондоне, окончила школу и работала на заводе. И что оставалось делать Хуго? Ждать и, несмотря ни на что, надеяться. И еще писать письма дочери. «Это может показаться глупостью, что я так часто это повторяю, но мне постоянно видится, как мы вместе идем, взявшись за руки, и поем нашу песенку… Момент, когда я с болью смотрел, как твой поезд уходил вдаль, не идет из моей памяти…». Ночами, когда храп соседей не давал ему спать, он разглядывал фотографии Хеди (их у него было четыре, самое бесценное его сокровище). «Моя фантазия оживляет их, я чувствую их дыхание, и мне кажется, будто я могу вновь обнимать тебя, моя взрослая девочка, как в старые дни». Хеди тоже писала письма, их путешествие занимало до шести недель, да и не каждое доходило, также она посылала в пределах дозволенного деньги и продукты. Тяготы сказывались на Белле, она сильно похудела, и Хуго решился написать письмо некоему важному чину в Виши с просьбой перевести ее из Гюрса. Через несколько дней в Ле Милль пришел запрос, каковы шансы Хуго Вахенхаймера получить американскую визу. Директор Ле Милля ответил четко: «В ближайшем будущем эмигрировать не сможет. Перевод его жены из Гюрса в данный момент не является необходимым». Между тем в середине апреля 1942 года в Нью-Йорке брат Беллы Манфред был вызван для интервью с комиссией по выдаче виз. «Мы ожидаем решения из Вашингтона со дня на день, — писал Хеди ее отец. — Когда этот день придет, то многокрасочные флаги заполощутся на ветру в нашу честь». Но 10 июня Манфред сообщил в HIAS, что госдеп отказал Хуго и его жене в визах, а 2 июля Беллу таки перевели из Гюрса, но не в Ле Милль, а в другой лагерь – Ривсальт, у испанской границы.

В августе из Ле Милль начались депортации «на Восток». Французский очевидец происходившего записал: «Все интернированные выстроились в ряд, их жалкие чемоданы были перевязаны веревками. На большинстве было надето тряпье, бледные, исхудавшие, измученные от напряжения, тянувшегося более чем неделю. Многие тихо плакали… Никто не пытался протестовать, эти люди были сломлены. На их лицах не было ничего кроме отчаяния и пассивной готовности принять свою судьбу». За день до первого транспорта Хуго отправил Белле записку, может быть, в дороге встретимся. Первого сентября Белла написала, как ей думалось, прощальное письмо Хеди. «Моя дорогая девочка, я сделаю все, что в моих силах, чтобы поддерживать связь с тобой, но, вероятно, пройдет много времени, прежде чем мы услышим друг друга». Но ей удалось написать дочери еще раз: по пути в пересыльный лагерь Дранси (далее был Освенцим) поезд сделал короткую остановку. На платформе его встречали квакеры, предлагавшие передать письма родственникам. И Белла дрожащей рукой начертала карандашом несколько строк: «По дороге на Восток посылаю тебе из Монтобана самые проникновенные слова прощания. Любящая тебя мамочка. 4 сентября 1942 года».

Летом 1945 года Хеди приехала в Германию. Там она думала попробовать найти своих родителей. В Лондоне она по объявлению нашла работу в Мюнхене в отделе гражданской цензуры американской оккупационной администрации. Сначала она проверяла перехваченные письма, потом перешла в распоряжение прокурора на процессах в Нюрнберге. Ехать в Киппенхайм ей, с одной стороны, хотелось, а с другой, было страшно. Все-таки Хеди отважилась, даже доехала на поезде до станции, но вернулась. Вторую попытку она предприняла в августе 1947. На ней была американская военная форма, и она чувствовала себя более уверенно. Нервы, тем не менее, шалили. Она прошла мимо своего дома, но даже не взглянула на него. Вместо этого она направилась к ратуше и спросила, может ли видеть мэра. Уже вместе с ним она дошла до дома, где жила ее семья. Мэр предложил ей зайти внутрь, но она отказалась. Потом Хеди увидела дом, где был магазин тканей ее отца, надпись была закрашена, да и сам дом был разбит при бомбежке. Она решила навестить тех соседей, которые продолжали хорошо относиться к ее родителям при нацистах. Одна женщина, ранее продававшая ее родителям молоко и яйца, не могла потом делать это открыто, но приносила их поздно ночью. Еще один сосед предложил ей пойти к нотариусу, сохранившему протокол аукциона, на котором в 1940 году продавали отобранное у евреев. Он даже договорился с нотариусом о приеме, Хеди сначала согласилась, но потом отказалась.

О судьбе своих родителей она узнала в 1956 году.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s