АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

(Продолжение. Начало в #577)

Но зато после закрытия участка нам выдали по палке сухой колбасы, по две банки шпрот, по банке сгущёнки и коробке шоколадных конфет. И хоть этот халявный сухой паёк мне понравился, сам процесс тарелочной музыки меня не очень прельщал, а следующее выступление вообще поставило крест и на моём участии в духовом искусстве. Володя сказал, что завтра какая-то ответственная игра, которая хорошо оплачивается. Я пришёл вовремя, нас посадили в автобус и привезли к какому-то дому, где у подъезда стояли женщины с цветами и в чёрных платках. Мне сразу стало как-то не по себе. Руководитель сказал приготовиться, поднял руки, из подъезда, вслед за крышкой появился гроб, и я, не дожидаясь сигнального взмаха руководителя, прислонил тарелки к стене и пошёл домой, издалека я услышал, как всё-таки кто-то ударил в тарелки, но меня это уже мало интересовало. Я не мог зарабатывать деньги, на чьих-то слезах. Как читатель видит, я довольно долго и упорно «искал себя», но, к сожалению, эти мои поиски и исканья пока никак не заканчивались успехом.

Вспоминая то время, я часто думаю о своих одноклассниках, наших учителях, пытаюсь вызвать у себя в памяти их лица, поступки, характеры. Часто вспоминаю Эдика Дрона, который отличался редкой ироничностью и прекрасным чувством юмора. Помню, он рассказывал историю своего соседа – зубного техника, которого «взяло» ОБХСС то ли за торговлю золотом, то ли валютой. Он, якобы, запрятал несколько закладок с золотом и камнями у себя в палисаднике, и не хотел отдавать, тогда его поместили в бассейн с водой, по самое горло, периодически окунали, и когда он выскакивал на поверхность, он каждый раз вспоминал какое-нибудь новое место закладки. Когда весь его палисадник был перекопан, его выпустили. Он, как говорили, после этого поменял профессию, и стал учить детей нырять с аквалангом. Когда Эдик рассказывал эту историю, весь класс укатывался от смеха. Эдик не стал конферансье, а окончил Институт Физкультуры и работал физруком в одной из престижных школ в центре города, потом мы нашли друг друга в Америке, и я, сидя у телефона или у скайпа, не раз обхохатывался от его смешных историй. Нельзя не сказать о моём однокласснике Володе Садко, о лучшем футбольном защитнике школы, моим постоянным соратником всех дворовых футбольных матчей, который учился кое-как, имел переэкзаменовки почти по всем предметам, едва не остался однажды на второй год, а потом он как-то пропал надолго из моего поля зрения. Я приезжал из Америки на празднование юбилея родного ВУЗА – Политехнического Института, и в Президиуме увидел знакомое лицо. Им оказался доцент, кандидат наук, лауреат Государственной премии Белоруссии за какие-то научные разработки, мой бывший одноклассник Володя Садко. Мы с ним хорошо пообщались на банкете, он остался таким же дружественным, скромным и доброжелательным, и только его слегка ироничная улыбка, как бы скрывала какую-то глубокую тайну его трансформации, известную только ему одному.

В нашем классе была ещё одна одиозная личность Миша Толстой.

Не знаю почему, но у него с самого начала учёбы была кличка Муля. Он любил задавать каверзные вопросы учителям, мог посреди урока, не отпросившись, выйти из класса, ходил вихляющей походкой, имел неподражаемый говорок одессита, считался этаким шутом и скоморохом. Однако в классе седьмом-восьмом с ним произошла резкая перемена, он, вдруг осознал значение своей знаменитой фамилии, начал носить длинные плащи, его походка изменилась, стала вальяжной и неторопливой, на окружающих он начал смотреть надменно и свысока, курил во дворе школы или под лестницей по аристократически отставив руку с сигаретой далеко перед собой, дым выпускал мелкими кольцами. Разговаривать начал медленно и, как бы, сквозь зубы, волосы начал смазывать чем-то типа бриолина, и зализывать их на косой пробор, а однажды, после окончания уроков, он вышел к доске и громко объявил, что теперь его следует называть не Муля, он из этой клички уже вырос, а звать его нужно просто, Граф. И надо сказать, несмотря на то, что эта кличка была классу навязана, она к нему неожиданно прижилась. И на выпускном вечере даже учителя, хоть и слегка иронично, но, в общем-то, как само собой разумеющееся, называли его Графом.

Когда мальчикам начали преподавать военное дело, — наш военрук, подполковник в отставке, принёс на урок учебный автомат Калашникова, и мы начали учиться собирать и разбирать его, чтобы в конце обучения могли уложиться в требуемые нормативы. В конце концов, очередь дошла до Миши Толстого и он начал осваивать сборку и разборку. В это время военруку понадобилось выйти, как потом оказалось, он срочно захотел в туалет. И как раз через несколько минут прозвучал звонок об окончании урока. Наш Граф закончил сборку автомата, и решил занести его в учительскую, чтобы передать военруку из рук в руки, и когда он своей вихляющей походкой зашёл в учительскую, где на перерыве собралось много учителей, с автоматом Калашникова наперевес, оттуда раздались оглушительные вопли кого-то из учительниц, военрук выскочил из туалета, на ходу подтягивая свои галифе, но не успел добежать на крики своих коллег, как физрук Игорь Петрович, совершил, ну, просто, как ему казалось, героический поступок. Он напал на ошарашенного и испуганного Графа, «обезвредил» его сильным ударом по голове и, выхватив у него злополучный автомат, начал его «разряжать». Этот случай потом обсуждался на педсовете. Как мы узнали, Мишу, так как он хотел всего лишь передать учебное пособие учителю, только слегка пожурили, а военруку и физруку объявили выговор. Одному за халатное отношение к хранению и содержанию учебного оружия, а другому, за нападение и избиение ученика прямо в стенах школы.

Ещё в нашем классе была, хотя и высокого роста, с красивыми длинными волосами и гордой осанкой, но тихая и скромная девочка Валя Мадринская. Училась она хорошо, но не примыкала ни к одной из групп девочек, была, как говорится, сама по себе. Я уже отслужил Армию, женился, и однажды, прохаживаясь по магазинам в эпоху жуткого дефицита, желая купить себе костюм, столкнулся с ней в магазине мужской одежды в центре города. Мы тепло поздоровались, я задал вопрос, не продавцом ли она здесь работает, и Валя сказала, что окончила НАРХОЗ (Институт Народного Хозяйства), и теперь работает здесь заведующей. Она пригласила меня в свой кабинет, мы поболтали о том о сём. Она была замужем, растила двоих детей, ну и каждый месяц сражалась в сфере торговли за выполнение плана. Она сказала, чтоб я заходил, иногда в конце месяца подбрасывают что-нибудь импортное. Ну, я и стал заходить. У меня появилось много красивых импортных сорочек, галстуков, других атрибутов мужской одежды, я помогал ей с ремонтом квартиры и дачи, мы постепенно подружились. И хоть на работе с продавцами и сотрудниками я наблюдал её властной и строгой, она оказалась очень милой, доброй и славной женщиной, чего раньше в классе я и предположить не мог. Однажды я застал её одну в кабинете, отрешённо смотрящую в окно, заглянув в её глаза, я увидел там тоску и слёзы. Она разрыдалась и поведала мне, что муж практически каждый вечер напивается, и прямо при детях избивает её, потом закатала рукав, и я увидел у локтя пару больших синяков. Я был потрясён, стал её убеждать, что так жить нельзя, что этого нельзя прощать, что надо обращаться в милицию, к нему на работу, уходить от него и т.д. Ты знаешь, Сёма, сказала она, я его слишком сильно всегда любила, да и сейчас люблю, куда же я пойду от него, а дети, как они будут без отца?! Я сказал ей, что недавно я строил дачу одному юристу, специалисту по всяким семейным проблемам, я с ним поговорю, узнаю, чем можно помочь в данной ситуации, не прибегая к крайним мерам, может как-то попугать его или ещё что, и попрошу, чтобы он принял её в ближайшие дни для консультации. Валя кивнула головой, поблагодарила, и опять, как-то отрешённо отвела взгляд в окно. Я в этот день ни о каком дефиците даже не заикнулся, а дома начал названивать этому моему знакомому юристу, и поймал я его только назавтра вечером, мы договорились, что он примет её у себя в офисе в ближайшую субботу, и не возьмёт с неё много денег. Назавтра после этого разговора, в обеденное время я зашёл в магазин. Дверь в её кабинет была заперта, я спросил ближайшую продавщицу, когда будет Валентина Михайловна, та как-то странно посмотрела на меня и грустно ответила: «Валентина Михайловна уже не будет никогда, вчера вечером она выбросилась из окна, с девятого этажа, в субботу похороны». Я вышел из магазина, и ничего не соображая, пошёл по проспекту. В горле стоял ком, душили спазмы, я испытывал огромное чувство вины, как будто это я виноват в её смерти, не защитил, вовремя не подставил руку, не предотвратил тот её роковой шаг в окно. Прошли годы, а у меня в шкафу, даже здесь в Америке, до сих пор сохранилась одна импортная сорочка, «достанная» мне когда-то по блату моей милой одноклассницей Валей Мадринской, светлая ей память.

А ещё в нашем классе учился Валик Шатило, сын Министра Финансов Белоруссии. Он дружил с Феликсом Бурундуковым, через которого и игру в футбол, где Валик был непробиваемым вратарём, мы с Валиком тоже сблизились. Я иногда бывал у них дома, отец Валика был тихим, скромным, приветливым человеком, который неслышно ходил по дому в домашнем халате и мягких домашних туфлях. И когда по телевизору я видел, как на каком-нибудь съезде, с самой высокой трибуны, он бойко, и со знанием дела делает отчёт о бюджете республики, мне даже не верилось, что это один и тот же человек. Однажды, будучи у Валика в гостях, я увидел предупреждение из домоуправления, что если до первого числа тов. Шатило не уплатит за квартиру, ему отключат газ. «Ни фига себе», — подумал я, «если уж министру финансов нечем заплатить за квартиру, то что уже говорить про моего отца, простого мастера по холодильникам». Валик впоследствии окончил отделение промышленного и гражданского строительства БПИ, стал крупным строительным деятелем, руководил строительным трестом.

Несколько слов скажу о наиболее характерных и запомнившихся мне учителях. Поскольку наша школа стояла, практически, у нас во дворе, то многие мои учителя учили и моего младшего брата, и некоторые из них, даже учили мою дочь. Одиозной фигурой был физик Ростислав Михайлович. Не знаю почему, но он перевёлся к нам из суворовского училища, где привык к дисциплине, к тишине и порядку на уроках. Но, конечно, в нашем классе ему пришлось менять своё представление о том, что такое настоящая школьная дисциплина. Мы как бы почувствовали его внутреннюю неготовность к нашим дерзким, порой хулиганским поступкам, и распоясывались ещё больше. Единственное, что он противопоставлял нашему разгильдяйству, это обзывание нас всякими цензурными, но оскорбительными словами, типа, вы безмерно распущенные и исключительно безответственные дети. У него были неправильно сросшиеся после перелома два пальца на руке, и когда он объяснял урок, они очень смешно торчали из под рукава пиджака. Может быть поэтому, а может быть потому, что он всегда по нескольку раз монотонно и дотошно объяснял одни и те же правила физики, мы его прозвали «Правилом Буравчика», а кто-то звал его «Мальчиком Спальчиком». Однажды наш вундеркинд Боря Кирштейн опоздал на урок, и Ростислав Михайлович, очевидно, имея зуб на него за разнузданное поведение на прежних уроках, не пустил его в класс, выставив за дверь. Однако, через минуту Боря опять открыл дверь, снова вошёл в класс и сел за свою парту. Физик подошёл, и стал за шиворот тащить наглеца назад к двери. Боря упирался руками и ногами, завязалась борьба. Под улюлюканье класса сила всё-таки победила юность, и Боря был опять выброшен за дверь. Раскрасневшийся, учащённо дышащий, но довольный одержанной победой физик, сел за стол, намереваясь продолжать урок, но не тут-то было. Борис вошёл снова, быстрой походкой подошёл к своей парте, схватил свой портфель, и угрожающим тоном произнёс: «Всё, с меня хватит, иду жаловаться к директору!», и, устрашающе размахивая портфелем напоследок сильно хлопнул дверью, и стремительно направился в сторону кабинета директора. В классе наступила гробовая тишина, никто из нас никогда ещё не ходил к директору жаловаться на учителей. Физик, понимая, что с дракой с учеником на уроке, он несколько переборщил, тоже сидел слегка потерянный и подавленный. И тут снова открылась дверь, Борис такой же решительной походкой прошёл на своё место, бросил портфель на парту и сел, с пафосом произнеся фразу: «Ваше счастье, что я не люблю жаловаться». Физик пытался что-то отвечать, но тут прозвенел спасительный для них обоих звонок, который и поставил точку в этом неравном противостоянии. Вскоре Ростислав Михайлович ушёл из нашей школы, думаю, что назад в суворовское училище, где учителям для соблюдения дисциплины не приходится драться с учениками.

Запомнился мне и учитель белорусского языка, то есть «беларускай мовы», Сергей Степанович Корзун. Нам, некоторым представителям некоренной белоруской национальности, в то время в виде исключения РайОНО разрешало не изучать белорусский язык, что кто-то из моих одноклассников и сделал, но мой папа сказал: «Ты родился на этой земле, на ней живёшь, тебе надо знать язык коренного народа этой республики». И я стал его изучать, о чём потом никогда не жалел, хотя по сравнению с привычным русским, он казался мне более грубоватым, а иногда даже чем-то смешным. Так, слушая по радио рецепт приготовления какого-нибудь блюда, я обхохатывался, когда ведущий говорил, имея ввиду сметану: «бярэм ложку смятанковага масла». Ещё было очень смешно, когда мы на уроке белорусской литературы изучали творчество выдающегося белорусского поэта Янки Купалы. И хотя лично мне некоторые его стихи очень нравились, на одном из уроков создалась довольно комичная ситуация, когда Сергей Степанович, мужчина уже не молодой, лысоватый, с большой бородавкой возле носа начал читать вслух одно из стихотворений Янки Купалы.

«Што я мужык усе тут знаюць,

I як ёсьць белы свет вялiк,

З мяне смяюцца, пагарджаюць,

Бо я мужык, дурны мужык».

Конечно, мы понимали подоплёку этого стихотворения о социальном неравенстве и несправедливости, но когда, Сергей Степанович, доходил до последней строчки, а она повторялась в каждой строфе, весь наш класс умирал от смеха, настолько органично весь вид нашего педагога гармонировал со строчкой «Бо я мужык, дурны мужык». Сергей Степанович дочитал стих до конца и вышел, хотя звонка ещё не было. Мы тихо просидели до конца урока, и старались не смотреть друг на друга — нам всем было немного неловко.

Как я уже вспоминал у нас была ещё одна классная руководительница, учительница русского языка Тамара Гавриловна, женщина хорошая, но пробыла она у нас недолго, год, по моему, после чего ушла в декрет. Ей на смену пришла другая, математичка, Инесса Израилевна, женщина тоже хорошая, пробыла дольше, но потом тоже ушла в декрет, и, когда в восьмом классе классным руководителем стала учительница физкультуры, Римма Васильевна, то мы её предупредили, что ей лучше сразу отказаться от нашего класса, иначе она скоро тоже уйдёт в декрет. «Ничего», — сказала она, я спортсменка, как-нибудь продержусь, двое у меня уже есть, так что с третьим я подожду, пока вас разгильдяев не выпущу. Кстати, на экзаменах после восьмого класса она была в экзаменационной комиссии и старалась помогать самым нерадивым из нас, подкладывая им лёгкие билеты, и, выходя, называя место, где они лежат. Однако из этого ничего не вышло, помню, она расстроенная, выйдя в очередной раз из экзаменационного класса, сокрушаясь: «Ну, что за обормоты мне попались, простых вещей запомнить не могут, все не свои билеты тянут».

После восьмого класса меня все надоумили идти в техникум, я подал документы в Радиотехнический.

По математике получил четвёрку, а по диктанту – 2, возмущённый такой несправедливой оценкой, я добился в приёмной комиссии, чтобы мне показали мою работу, но лучше бы мне её не показывали. Весь мой диктант пестрел красным цветом, не знаю, о чём я во время этого экзамена думал, и думал ли вообще. Но не могу сказать, что этот провал меня сильно огорчил, я ведь не любил радиотехнику, просто посоветовали, да и звучало красиво. Поэтому, с чувством, всё-таки, добросовестно использованной попытки, я вернулся в родную школу, в 9-й «А» класс, где классным руководителем снова была, вернувшаяся из декрета математичка Инесса Израилевна, или И.И., как мы её называли, а в классе появились новые ученики из объединённого с нами 9-го «Б».

Новые лица, новые отношения, новые сложности, новые радости. На зимние каникулы мы всем классом поехали в Москву. И хоть я был в Москве не первый раз, но впервые в таком осознанном возрасте, в этот раз Москва своим величием и исключительностью, по сравнению с относительно провинциальным и тихим Минском, произвела на меня ошеломляющее впечатление. В Москве разместили нас в гостинице «Восход», на ВДНХ, где я через несколько лет оказался вместе с командой КВН, но тогда я этого даже не предполагал. Однако, кроме всех московских достопримечательностей, мне эта поездка запомнилась тем, что, так как, как я уже говорил, ничего своего из одежды у меня почти не было, то я отправился туда в плаще своего старшего брата, который был мне очень велик. И всю поездку я это ощущал, а на всех фотографиях с видами столицы я смущённо придерживаю и соединяю отвороты плаща, чтобы он казался, как бы, более подходящим мне по размеру.

9-й класс. С другом Маратом в Москве

Ещё один интересный эпизод нашего школьного периода – это производственная практика, которую повсеместно, один день в неделю, ввели для старших классов. Нас прикрепили к обувной фабрике имени немецкого коммуниста товарища Тельмана. Привели нас в цех по производству обуви, провели инструктаж и по два человека закрепили за определёнными операциями. Меня вместе с Графом (Мишей Толстым) закрепили за сушильной печью. Наша задача была наклеивать подмётки на сандалии и ставить их в печь на вертикальный конвейер. Когда обувь проходила полный круг снизу верх, сандалии с высушенными и приклеенными подмётками надо было снимать и ставить на горизонтальный конвейер для последующих операций, выполняемых одноклассниками. Но, то ли мы неправильно клей намазывали, то ли температура печи была недостаточной, но подмётки, приходившие наверх после цикла сушки, почему то совсем не держались, и отклеивались на следующих операциях. Нас, конечно, за это ругали, так как сандалии надо было возвращать на повторную клейку и сушку, производительность падала, доведённый до цеха план не выполнялся. И тогда мы с Графом решили усовершенствовать процесс, намазывая больше клея на подошву, и увеличив температуру сушки. Я был сторонник более осторожного, постепенного изменения технологии, но Миша убедил меня, что в вопросе повышения производительности труда — чем круче, тем лучше.

9-й класс. Идём с практики на обувной фабрике

Придя в очередной день на практику, мы начали смену по нашей новой технологии. Миша раздобыл где-то в цеху технический паспорт нашей сушильной камеры и по нему определил как увеличить температуру в печи сразу на пятнадцать градусов. Я же, выполняя намеченную нами рационализацию, начал намазывать клей на подмётки обильно, как масло на хлеб, толстым слоем, после чего Миша с каким-то лихим гиканьем пришлёпывал каждую из них к самому сандалию. Потом мы заполнили первые полки конвейера нашей злосчастной сушки, Миша перекрестился, нажал кнопку, и, склеенные «по последней технологии» сандалии вместе с конвейером медленно поползли вниз. После этого мы точно так же заполнили все остальные полки движущегося конвейера, и в предвкушении похвал и поощрений, стали ждать на выходе поступления высококачественной продукции. Разумеется, никаких похвал мы не дождались, так как минут через десять-пятнадцать из сушки, откуда-то с самого низа, повалили клубы густого едкого дыма, за ним оттуда же начали выскакивать огромные языки пламени, раздался вой сирен, откуда-то сверху на нас полилась холодная вода, а мастер начал ошалело бегать вокруг нас с никак не включающимся огнетушителем, которым он периодически то бил о пол, то замахивался на нас с Графом с озверевшим видом. В цех ворвались пожарные, огонь быстро загасили, а нас, Графа с Бароном, мастер и инженер по технике безопасности за шиворот потащили к директору. Однако наша шумная процессия с двумя, с ног до головы мокрыми, перепуганными поджигателями — злостными вредителями народного хозяйства, не успела дойти до административного корпуса, как оттуда буквально выскочил высокий красивый мужчина в шикарном костюме, импортных туфлях и модном галстуке, и впился в нас обоих испепеляющим взглядом. Его густые брови угрожающе сошлись к переносице, и мне показалось, что когда они разойдутся, он начнёт молотить нас ногами в этих его красивых модных туфлях. Я зажмурил глаза, но тут раздался сдержанный, хотя и несколько взволнованный голос директора, который приказал нашим инквизиторам нас отпустить, а нас попросил представиться. От такого неожиданно вежливого и дипломатичного обращения я оторопел и вслед за Мишей пролепетал своё имя и фамилию. Директор внимательно на меня посмотрел, и сказал нам обоим идти домой, а назавтра явиться с представителями школы для детального разбирательства. Позже я узнал, что звали директора фабрики Семён Ханонович Слуцкий. Он оказался добрейшим и обаятельным человеком, с сыном которого я познакомился во время моей первой поездки на КВН, ещё в качестве болельщика, и с которым мы потом крепко подружились, участвовали вместе в КВНе, в институтском Театре Миниатюр, писали первые эстрадные монологи, праздновали наши свадьбы, дружили семьями, отмечали рождение детей, шли по жизни и продолжаем идти до сих пор, хотя я в Америке, а он в Канаде. И в гостеприимном доме у его отца, того самого Семёна Ханоновича, ставшего позже Коммерческим Директором обувного объединения «Луч», и достававшего мне и моей супруги не одну пару модной обуви, я бывал неоднократно, сидел за их круглым столом и получал удовольствия от общения с ним, светлая и ему память.

Я никогда не напоминал ему о том случае, да он меня, того, очевидно и не помнил, но в тот день я пришёл домой, и сказал папе, что меня завтра посадят в тюрьму за поджигательство. Отец выяснил у меня в чём дело, и сказал идти спать. Я до самого утра проворочался в кровати, но так и не смог заснуть, со страхом думая о выплате моей семьёй огромной компенсации за сгоревшую фабрику, о тюремных нарах и скудном тюремном пайке.

Утром я остался дома, а отец пошёл в школу, вскоре вернулся и сказал, что завтра нам с Мишей Толстым надо вместе с классным руководителем идти на фабрику. И вот назавтра, мы с Графом, дрожа от страха, вместе с классной руководительницей пришли к кабинету директора фабрики. Я отметил про себя, что у входа в здание, милицейского «чёрного воронка» не было. Классная зашла в кабинет, пробыла там минут двадцать, а выйдя, сказала нам идти домой и завтра, как обычно, придти на занятия в школу, успев шепнуть, что комиссия нашла какое-то серьёзное нарушение в технологии сушильной камеры, что, якобы, и явилось причиной пожара.

Мы с Мишей вышли в фабричный двор, и, молча, подошли к закопченному зданию нашего злополучного корпуса. У входа валялась большая, полуобгоревшая куча наших сандалий.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s