АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

(Продолжение. Начало в #577)

Нельзя не вспомнить о ещё одной интересной странице школьного периода, — поездка на летние каникулы от папиного предприятия, завода имени Гастелло, в Пионерский лагерь в посёлке Городищи, под Минском. Несмотря на некоторые пионерские условности, такие, как линейки, речёвки, отрядные песни и уборки территории, там была особая, отличная от школьной, атмосфера какой-то светлой радости, лёгкости и бесконечности жизни. Жили мы в большом корпусе, в отдельных палатах располагались мальчики и девочки, в каждой палате человек по пятнадцать. Утром под звуки горна мы выбегали на зарядку, потом на общелагерное построение, а потом начиналась разнообразная лагерная жизнь. Хорошо запомнился трёхдневный поход, который растянулся на четыре дня, так как в дополнительный день мы искали потерявшуюся девочку, которая отошла, чтобы насобирать грибов, и заблудилась. Через несколько часов мы её нашли, испуганную, всю исцарапанную ветками, с ошалевшим взглядом, но, надо сказать, что пока мы её искали, ещё более ошалевшие взгляды были у наших вожатых.

В тот сезон я был в третьем отряде, а мой старший брат в первом. Так получилось, что рядом с нашим лагерем располагалась дача детского сада, где в первый раз был наш младший брат Миша, которому было годика четыре. Я хорошо помню, как после полдника я, захватив печенье или вафли со стола, бежал его проведывать. Перед выездом на дачу его очень коротко постригли, он был в пилотке, сделанной ему воспитательницей из газеты, и всегда встречал меня с радостью, хотя видно было, что ему здесь не нравится. Я гладил его по лысой голове, спрашивал, как ему здесь живётся и, он грустно отводил взгляд и тихо произносил: «Куда вы меня закинули?».

В пионерском лагере я впервые сыграл в КВН за наш отряд, и даже представить себе не мог, что через несколько лет мне доведётся играть в эту увлекательную игру во всесоюзном первенстве, и мою скромную физиономию будут показывать на всю страну на голубом экране. А когда мы готовились к конкурсу художественной самодеятельности, лагерный баянист, проверив мой голос и слух, поручил мне спеть песню. Репертуар он всем подбирал сам, и мне, по иронии судьбы, досталась песня про Америку. Помню, там были такие слова:

«Мне мама пела песенку, когда мне было шесть,

О том, что жизнь как лесенка, сумей повыше взлезть,

О том, что жизнь река, и как в реке, здесь слабым не доплыть,

В Америке, в Америке ты сильным должен быть»

C пионервожатой

Дальше следовал припев, обличающий западный образ жизни и, конечно, восхваляющий наш социалистический строй. Я спел эту песню, и тоже, даже в самых отдалённых мыслях не мог предположить, насколько пророческой она для меня окажется, и что через каких-нибудь двадцать пять лет я таки окажусь в этой «загнивающей Америке», где надо быть сильным, потому что слабым туда не доплыть.

Очень нравился мне, так называемый, родительский день по воскресеньям, когда нас навещали родители. Мы удалялись с ними в сторону от лагерной территории, располагались на подстилке в лесу, родители угощали нас разными вкусностями, мы снова на несколько часов чувствовали себя детьми, а к вечеру возвращались к своей лагерной, уже не совсем детской, жизни.

В жаркую погоду нас часто строем водили на речку купаться. Картина купания была, примерно, как в популярном тогда фильме «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещён». Там у меня и случился небольшой казус, о котором здесь всё-таки решусь рассказать. Купались на реке мальчики и девочки вместе, плавки и купальники надевали в лагере заранее, так как никаких кабин для переодевания у реки не было. И вот, в один из дней нас строем всех вместе привели на пляж, я снял майку, спортивные брюки и остался в одних, недавно купленных, узких плавках v-образной формы с тесёмочными завязками. Я был в самой гуще раздевающейся толпы, вокруг стоял гам, громкий гомон и хохот, я опустил взгляд на свои новые плавки, и вдруг с ужасом увидел, что один из моих двух семенных сосудов торчит прямо из-под плавок наружу. В первый момент я растерялся, стал закрываться рукой и оглядываться, не видел ли кто мой конфуз, а потом побежал к берегу, и стремглав бросился в речку. Уже в воде я смог всё поправить, но так и не понял, заметил ли кто-то из наших ребят, а особенно девчонок, этот сомнительный момент моей случайной «саморекламы». И ещё один неприятный момент той поры. Я спешил на футбольную игру с местными деревенскими ребятами, решил не идти ужинать в столовую со всем отрядом, а забежать и схватить что-нибудь на перекус. В этот вечер на ужин была жареная рыба, которую я очень любил с картофельным пюре. Я подбежал к своему столику, махнул рукой на пюре, которое я, кстати, тоже любил, завернул кусок, причитающейся мне рыбы, с кусочком хлеба в салфетку, и хотел уже убегать. Но тут ко мне подошла лагерная сестра-хозяйка, высоченная, полная женщина с крашеными перекисью волосами и подкрашенными тушью бровями, с перстнями на обеих руках. Она выхватила из моих рук свёрток с едой, бросила его на стол и на всю столовую стала меня отчитывать. Я был смущён и ошарашен, тем более что уже на ужин пришёл мой отряд и расселся по своим столикам. Я стоял, опустив глаза и не зная, что ей ответить. И тут она начала кричать, чтоб я перестал играть своими «жидовскими бровями». Это меня доконало, я громко сказал, чтоб она лучше за своими, крашенными сажей, бровями следила, а мою рыбу засунула в свою большую русскую задницу, повернулся и ушёл из столовой. На игру я так и не пошёл, сильно переживал, так как это было первое публичное оскорбление в моей жизни. Об инциденте, конечно доложили начальнику лагеря, я думал, что меня отправят домой, как героя того же фильма «Добро пожаловать» Костю Инночкина, но так как она первая оскорбила меня на национальной почве, вожатая меня отстояла, дело замяли, и я остался в лагере.

Каждый вечер после ужина для самых старших трёх отрядов были танцы под аккордеон. Там я впервые научился танцевать. А танцевали мы не только вальс, танго и фокстрот, но и старинный бальный танец со странным названием — «Падеспань». Мы с девочками брались за руки, и парами под медленную музыку, плавно двигались по танцплощадке, словно гости какого-нибудь пышного бала дворянского собрания прошлого века. Что касается танго, то было очень приятно впервые ощущать рядом с собой какую-нибудь симпатичную девчонку, которая, как бы в твоих руках, вместе с тобой движется в такт музыке, и при этом ты понимаешь, что надо что-то говорить, чтобы не возникло неловкой паузы, и начинаешь молоть всякую чушь. В этом лагере у меня не возникло никакой симпатии, и только на следующий год, в другом пионерском лагере «Лесная поляна» от Завода Автоматических Линий, куда устроил меня мой двоюродный брат, я по-настоящему влюбился. А в этом лагере, мне тоже нравились какие-то девчонки, но до настоящих «влюблённостей» так и не дошло. Правда, я успел почувствовать некоторое повышенное внимание к себе, переходящее в откровенную симпатию, со стороны нашей пионервожатой, которая была не намного старше нас, но этой симпатией, я по неопытности, не сумел воспользоваться, а мой товарищ, Витя Доманьков, очень толковый, симпатичный парень, оказался опытнее меня, и вечерами, когда все засыпали, выпрыгивал из окна и направлялся в сторону корпуса педагогического состава. Что касается моего старшего брата, то я заметил, что он «бегает» за девчонкой из его отряда по имени Лида. Она отвечала ему взаимностью, и поэтому на полднике, проходя мимо моего стола, давала мне или печенье, или конфету. Я знаю, что и после окончания смены, Изя встречался с ней в Минске, ездил к ней куда-то в район Автозавода, но потом их роман постепенно затих.

Ну, а что касается моей влюблённости на следующий год, скажу, что её звали Алла, она была натуральной блондинкой, и была очень похожа на предмет моего тайного воздыхания той поры, голливудскую актрису и певицу Милицу Корьюс, которую я увидел в фильме «Большой Вальс» 1938-го года о композиторе Иоганне Штраусе, и влюбился в образ этой актрисы без памяти. Только позже я узнал, что она уроженка наших краёв, эстонско-литовского происхождения, и проживала до отъезда за границу в Советском Союзе – в Таллине, Москве и Киеве. Но вернёмся к к Алле. Я был во втором отряде, а она в третьем. Теперь мне кажется, что мы сразу понравились друг другу, но она мне казалась такой красивой, что пол лагерной смены я не решался к ней подойти, и только уже в середине смены она сама меня как-то вечером пригласила на дамский танец. Мы стали вместе проводить свободное от лагерных мероприятий время. Бродили по лесу, взявшись за руки, разговаривали, пели, смеялись. Мне казалось, так будет всегда, но ближе к концу смены, по каким-то семейным обстоятельствам её родители приехали забирать её раньше срока. Мы толком не успели попрощаться, она только при маме сунула мне в руку записку с адресом и убежала. Я вернулся домой, меня захлестнула школьная жизнь, новые заботы, и я как-то позабыл о том моём чистом и светлом юношеском порыве. Прошло много лет, я со своей пятилетней дочкой зашёл по каким-то делам в ЦУМ и, уже, выходя из магазина, увидел Аллу. Она превратилась просто в красавицу высокого роста с копной пышных светлых волос, и ярко накрашенными губами. Ну, вылитая Милица Корьюс. Мы узнали друг друга. Я несколько растерялся и остановился в дверях, а Алла улыбнулась мне и, глядя на мою дочку, мне подмигнула. Я улыбнулся ей в ответ, и мы разошлись, каждый по своим жизням.

Милица Корьюс в фильме «Большой Вальс»

Со многими ребятами, с кем я познакомился в пионерских лагерях, я продолжал дружить и после смены. С тем же Витей Доманьковым мы долго общались. Он увлёкся йогой, пытался втянуть меня в это дело, но йога меня не заинтересовала, отец Миши Масса, кажется, работал пиротехником на киностудии «Беларусьфильм», и Миша мечтал стать тем же, однако стал кинооператором. Володя Данчик всё время ходил со своей спидолой, которую, как мне помнится, собрал сам, и которой он очень дорожил, но иногда доверял походить с ней и мне. Он окончил Радиотехнический институт, работал на заводе «Горизонт» мастером, потом начальником цеха. Лёню Берхина, заядлого футболиста, с кем мы не один день с утра до вечера пробегали с мячом по зелёному полю нашего лагерного стадиона, я встретил позже в Политехническом институте, он в составе болельщиков приезжал в Москву на наши КВНы. Володя Куренной в нашем отряде отличался тем, что перед сном рассказывал нам разные, придуманные им истории. Любимым его рассказом в темноте, при выключенном свете, была история о каком-то почтальоне, якобы, его знакомом, который шёл то тёмным лесом, то вброд по реке, то через кладбище, и встречал по пути разные чудеса и ужасы. То почтальон видел в лесу всё время следящие за ним два глаза, то на кладбище за ним гнались тени покойников, то ещё что-нибудь в этом роде. Мы с замиранием сердца слушали его увлекательные и страшные истории, постепенно под них засыпали, а назавтра он придумывал что-нибудь новое. Я помню, в один из вечеров мы уже ложились спать, и Лёня Берхин, уже укладываясь в кровать, сказал Володе: «Ну, давай, рассказывай, как твой друг почтальон шел по лесу, увидел два глаза и обделался». Потом оказалось, что в городе Володя живёт недалеко от меня, дружит с моим одноклассником Славиком Мнишкуром, мы иногда встречались. Он окончил институт торговли и стал заведующим самого большого в городе Комиссионного магазина, где кроме одежды м промтоваров, был самый важный тогда отдел электронной техники. Трудно сосчитать, сколько присланной и привезённой мне из Америки видео и аудиотехники, прошло тогда через его магазин. Ну, и покупали мы там тоже немало. Мы часто вспоминали с ним то далёкое пионерское лето, иногда вместе сидели за столом, выпивали, и он все время удивлялся тому, что я почти наизусть помню все его придуманные истории, которые он давно уже и навсегда забыл.

Возвращаясь опять к школе, расскажу о своих периодически меняющихся хобби и увлечениях. О своем увлечении борьбой и футболом я уже рассказывал, я даже поступил в шестом классе в детско-юношескую футбольную школу Динамо. Тренер довольно высоко оценил мою техничность, приобретённую за годы каждодневных дворовых баталий, но так как у меня был опыт игры только на небольших по размеру полях, да и в силу врождённого хронического бронхита, на настоящем большом поле у меня, попросту, не хватало «дыхалки», я выпадал из ансамбля, и мне пришлось расстаться с большим футболом. Но, всё равно, я по-прежнему играл со своими одноклассниками в свою любимую игру. Мы после школы шли на Комсомольское озеро, где было несколько футбольных полей, бегали там до самозабвения, спорили до хрипоты, особенно с Борей Кирштейном, была ли игра рукой и был ли гол, и в нашей игре всегда принимала участие собака Феликса Бурундукова по кличке Дунай, которая бегала за мячом, за своим хозяином, мешала играть, но доставляла всем нам огромное удовольствие. Потом мы все вместе, шли домой, пили воду прямо из уличной колонки, обсуждали игру, пели, смеялись, и были все по-настоящему счастливы. Потом сосед Шурик сагитировал меня пойти с ним, и попробовать себя в лыжной секции, куда он ходил уже второй сезон. Он увлёк меня рассказами, как это здорово скользить по заснеженной лыжной трассе, как всё тело после пробежки наливается здоровьем и силой, и как здорово, придя на базу, снять лыжи, размять усталые мышцы и выпить чашечку чая, который тренер заранее заваривает для всех членов секции.

На первую тренировку в Парк Челюскинцев в солнечный зимний морозный день я пришёл в тёплом свитере, тёплой лыжной шапочке и в трикотажном синем трико. После разминки мы минут сорок подбирали мазь, потом подбирали лыжные крепления под размер ноги, а потом тренер вывел нас на улицу и сказал, что сегодня мы бежим кросс 10 километров, но ты, Сеня, сказал он мне, для начала пробежишь семь с половиной. И мы побежали. Мой Шурик сразу умчался далеко вперёд, а мои лыжи, несмотря на тщательно подобранную мазь, скользили как-то вяло, крепления, тщательно подогнанные по размеру, периодически откреплялись и лыжи, то одна, то другая, соскакивали с ноги и оставались позади, потом начала сдавать всё та же дыхалка, из горла начали вырываться какие-то сипы и хрипы, но это ещё было пол беды. Где-то через полтора километра я начал ощущать, что трикотажные синие штаны и сатиновые семейные трусы не самая удачная одежда для зимнего кросса на семь с половиной километров. И всё, что находилось у меня ниже пояса и слегка колыхалось при движении, начало постепенно замерзать. Сначала началось лёгкое пощипывание, потом в ход пошли острые иголки, а потом я постепенно перестал вообще ощущать эту немаловажную часть своего тела. Я в одну руку взял обе палки, чтобы ими как-то отталкиваться от земли, а вторую запустил в пах, пытаясь хоть как-то отогреться. Представляете, как выглядел этот атлет на лыжной трассе, которому периодически кричали «лыжню», и который уступал эту лыжню, волоча ногами по глубокому снегу спадающие лыжи, гремя палками в одной руке и держа вторую у себя в штанах. Ещё через метров двести я понял, что если этот кросс для меня продолжится ещё хотя бы на пол километра, детей у меня уже не будет никогда. Я снял лыжи, положил их на плечо и по накатанной лыжне побежал в обратном направлении. Мне навстречу двигались сильные, лёгко скользящие, пружинистые лыжники, они что-то на ходу кричали мне прямо в лицо, чертыхались, ругались матом, замахивались на меня палками, но я не обращал на это никакого внимания, я бежал, периодически хватаясь за своё трико в самом замерзающем месте, бежал туда, в сторону лыжной станции, смутно угадывая в полумраке тусклых лампочек лыжной трассы её спасительные очертания. Не помню, как я вбежал в помещение, как бросил лыжи с ненавистными палками, и всем телом, как к кому-то родному, привалился к батарее парового отопления. Не помню, сколько я простоял так в обнимку с радиатором, на любезное предложение тренера попить чаю, я вполне культурно ответил, чтоб он сам пошёл попить чаю, сдал лыжи, хлопнул дверью этой чёртовой лыжной станции, и поехал домой.

И хоть потом я в своё удовольствие не раз катался на лыжах, моя карьера лыжного стайера, практически, так и не начавшись, на этом закончилась.

Потом мой одноклассник Вова Шарупо позвал меня в духовой оркестр при клубе хлебозавода, сказав, что на каждые праздники после игры им достаётся какая-то халява. Меня не столько заинтересовала праздничная халява, как давнее желание заняться музыкой. Руководитель спросил, знаю ли я ноты. Я неуверенно сказал, что знаю, потом он проверил мои данные и сказал, что слух у меня есть, но дыхалка слабовата, поэтому он может предложить мне только свободные сейчас оркестровые тарелки. Он объяснил мне, что удары тарелок приходятся на сильную долю, одновременно с большим барабаном, у них, практически, одинаковые партии. Руководитель сказал, берёт меня с испытательным сроком. Ну, что ж, подумал я, тарелки – это тоже музыкальный инструмент, надо попробовать. Как раз подошли выборы, по-моему, в Верховный Совет. Один из избирательных участков был в этом клубе. Тарелки я вполне освоил, руководитель меня хвалил, только после репетиций немного болели руки, позже я узнал, что на музыкальном жаргоне тарелки называют «железом». А тут ещё, во время некоторых выступлений тарелочнику надо было, в основном, маршировать или стоять на месте, так что к концу уставали и ноги. Перед самым финалом первого концерта я устал настолько, что едва не попал кому-то из впереди сидящих музыкантов, тарелкой по голове.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s