АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

(Продолжение. Начало в #577)

Потом уже, начиная с 8-го класса, вместе с моим одноклассником и «профессиональным» артистом из городского Дома пионеров, Лёней Андрейченко я стал делать инсценировки по произведениям русских классиков.

Надо сказать, что Леня впоследствии, поступил в Минский театральный институт  БГТХИ, действительно стал профессиональным артистом и долгое время работал в одном из минских театров. А тогда мы вместе с ним поставили сцену из «Ревизора», где он, разумеется, играл Хлестакова, ну, а я – его верного слугу Осипа. Играли мы, наверное, неплохо, так как имели огромный успех, вот только мне в процессе выступления все время хотелось смеяться, что я периодически и делал, за что потом и получил серьезное порицание от моего более опытного партнера. И если говорить о других моих «творческих» порывах, то вспоминается, как в классе девятом мы создали вокальный квартет, аналогичный популярному в то время квартету «Аккорд». В Квартет вошли одноклассники Люда Вилько, Сима Медник, Лёня Рабцевич и я. Главным нашим хитом стала песня «Пингвины» из репертуара этого знаменитого квартета. Там были такие слова:

«В Антарктиде льдины землю скрыли,
Льдины в Антарктиде замела пурга.
Здесь одни пингвины прежде жили,
Ревниво охраняя свои снега…»

На хрена нам сдались эти пингвины, с их снегами и льдинами, я понятия не имею. Наверное, потому, что песня была заводная, а, главное, очень длинная, так что каждому из нас досталось по два куплета, и можно было вдоволь развернуться нашим незавидным вокальным данным. Не могу сказать, что эти пингвины имели большой успех у школьного зрителя, помню только, что разочаровавшись в отечественном репертуаре, мы перешли к репертуару заграничному.

Кстати, о заграницах. В классе пятом или шестом я оказался на свадьбе своей старшей двоюродной сестры, почти, что за границей, в городе Вильнюсе, куда родители взяли меня с собой. Я оделся очень нарядно, белая рубашка, синий галстук, «взрослые» брюки с манжетами, и к ним тоже синие подтяжки, в которых я ощущал себя очень взрослым. Однако, по приезду, уже на свадьбе, отец невесты сделал мне при всех замечание, что у них в Вильнюсе подтяжки уже давно не носят. Мне стало очень обидно, и я с горя решил напиться. Украл со стола, а свадьба происходила у них дома, бутылку шампанского и фужер, и тихонько вышел в коридор.

Но так как ничего кроме пива, я раньше не пробовал, то и конечно не знал, как шампанское открывается. Поэтому, развернув фольгу, начал открывать бутылку зубами, удивительно, но после недолгих моих усилий она, выстрелив, открылась и шампанское разлилось по лестничной площадке. В это время, кто-то из гостей, вышел на лестницу покурить и увидел всю эту картину. Шампанское разлито по полу, а я стою с бутылкой и фужером в руках и растерянно смотрю себе под ноги. Лично мне деликатные жители литовской столицы ничего не сказали, но вернувшись к свадебному столу, во всеуслышание сообщили, что там, в коридоре, какой-то мальчик в синих подтяжках бухает в одиночку. Прибежали мои родители, забрали у меня из рук, так и не распробованные мной, остатки шампанского, и весь вечер не отпускали меня из-за стола. Подтяжки я снял, брюки спадали, еле досидел до конца. Правда, запомнил одно поздравление друзей жениха, когда они хором спели песню с таким припевом «…целовать какой-то дуре руку, умолять, чтоб сжалилась она, у меня для этой самой штуки, штуки, штуки есть своя законная жена». Я конечно уже смутно догадывался, о какой штуке идёт речь, но воспринимал это довольно абстрактно, не имея никакого понятия о сути упомянутого в песне явления. Назавтра была экскурсия по городу, на которую меня взял, обидевший меня дядя. Она компенсировала все прошлые обиды. Я впервые оказался «за границей», в городе, где всё было не такое как у нас, какое-то загадочное, западное, заграничное, даже вывески на незнакомом мне литовском языке, разговоры продавцов и прохожих, я уж не говорю о пирожных и таком мороженном в витринах, которого я никогда раньше не видел. И хотя в тот день мне вильнюсский дядя так ничего и не купил, всё мной увиденное, весь мой телячий восторг от этого диковинного старинного западного города, с лихвой компенсировал любую, самую вкусную, сладость. Правда, во второй половине дня папа взял меня с собой в какой-то, находящийся рядом, тихий старый район, где он не раз бывал, проживая ранее в Вильнюсе. Когда мы сидели в каком-то кафе под открытым небом, я впервые попробовал и копчёного угря, который оказался необычайно вкусным. Навсегда мне запомнились и литовское мороженое ароматное с каким-то пикантным вкусом, и их лимонад с клюквенной кислинкой из бутылки с незнакомой иностранной наклейкой. Так прошла моя первая поездка на запад, во время которой я и не подозревал, что когда-нибудь окажусь на ещё более далёком и развитом западе, причём, очень и очень надолго.

Ну, да вернёмся назад к школе, к этим незабываемым школьным годам. Летние каникулы после четвёртого класса, я уже могу играть во дворе допоздна, а к нам во двор приходит к своей подруге играть в классики светловолосая девочка по имени Зоя, она лёгкая, подвижная, очень симпатичная. Между нами возникает взаимная привязанность, у неё с собой маска «летучая мышь» из бархата, которую она выиграла на каком-то конкурсе, и которую она с собой носит, иногда одевая её на лицо. В конце вечера она мне эту маску дарит, я счастливый бегу с ней домой, всё время нюхаю эту маску, которая очень приятно пахнет Зоей, то ли её кремом, то ли какими-то духами, перед сном кладу эту маску под подушку, засыпая, думаю о Зое, и сердце замирает от какого-то сладкого предчувствия. Назавтра она снова приходит в наш двор, мы признаёмся друг другу в наших чувствах, договариваемся дружить, играем во дворе, едим мороженое. Я наверху блаженства, так продолжается до конца лета. Но осенью почему-то Зоя перестаёт приходить в наш двор. Как рассказала мне её подружка, они получили квартиру, переехали в другой район, и она перешла в другую школу. Она меня не искала, я её тоже, очевидно, мы оба легко забыли о нашей детской дружбе, но то моё ощущение от аромата маски «летучая мышь» я запомнил навсегда. Кстати, где-то в это время, чтобы казаться более мужественным, я решил попробовать курить, но со своими слабыми лёгкими так раскашлялся, что решил больше никогда не притрагиваться к сигаретам, чтобы поберечь своё здоровье.

В седьмом классе к нам пришла новая учительница по биологии, красивая, пышная молодая девушка лет двадцати пяти, а поскольку у нас уже начал проявляться несколько иной интерес к женскому полу, то её приход вызвал в рядах мальчишек небывалый ажиотаж. Она шла по проходу между партами и шестнадцать пар глаз, с замиранием следили за каждым движением её бёдер, колыханием роскошной груди и взмахами огромных завитых ресниц. Когда она садилась за стол, все пацаны, кто сидел на первых партах, (признаюсь, в том числе и я) всё время роняли на пол ручки, и подолгу лазили по полу, их поднимая. Наши девчонки несколько ревниво приняли новую учительницу, и уж, не знаю, то ли по их просьбе, то ли администрация школы сама что-то заметила, но её из старших классов убрали, и она стала преподавать какой-то предмет в начальных. Хорошо помню то, волнующее кровь, время. На наших девчонок в классе мы тоже стали смотреть несколько по-другому, нас начала интересовать их внешность, походка, непривычно округлившиеся формы. Помню, одну из наших девочек с наиболее заметной грудью несколько пацанов зажали в гардеробе и начали натуральным образом тискать. Честно скажу, я тоже, в буквальном смысле, приложил к этому делу свою руку, то есть, протиснувшись поближе, ухватил её за грудь. Она, конечно, была страшно испугана и смущена, слегка шлёпнула мне по физиономии, но разве могло с этим сравниться, полученное в тот миг, ранее неизведанное удовольствие.

А зимой мы катались с горы не на санках, а на найденном где-то старом матрасе, и назавтра, на перемене, небывалую общую реакцию вызвала, вроде, безобидная фраза моего друга, Марата, обращённая ко всем девчонкам класса: «Девочки, приходите вечером на горку, на матрасе покатаемся». Классная руководительница оставила всех мальчишек после уроков, и по следам последних, связанных с нашим половым созреванием, событий, провела с нами беседу о том, как уважительно нужно относиться к девочкам, потому что они слабее нас, более ранимые, и к тому же в недалёком будущем они тоже станут мамами, такими же, как наши уважаемые и любимые нами мамы.

С друзьями Маратом и Славиком в 7 классе

И ещё одно яркое и памятное событие, произошедшее со мной уже в старших классах, связанное с отмечанием нами различных праздников. С седьмого класса я стал подолгу «пропадать» во дворе моего друга Марата Капилевича. Сначала мы с ним, как я уже писал, просто вместе делали уроки, потом сдружились всё больше и больше, и как только у меня выпадало свободное время, я бежал к нему во двор, благо его частный одноэтажный дом находился через дорогу от моего четырёхэтажного дома. Его родители и бабушка с дедушкой принимали меня очень тепло. Дедушка, мужчина огромного роста, с полу-лысой седой головой, был уже в почтенном возрасте, но ещё работал, причём, не где-нибудь, а на промтоварной базе, что в то время было очень престижной профессией, а бабушка, низенькая, полуслепая женщина была на пенсии по инвалидности. Она практически ничего не видела, и к слову сказать, один раз я стал свидетелем происшествия, которое случилось при мне на кухне их дома. Я зачем-то зашёл к Марату, а он как раз в это время обедал, и бабушка подавала ему обед. Интересно, что Марат обедал всегда с книгой в руках, и еду запивал или компотом или простой водой. Я решил подождать, пока он поест, остался в кухне и листал какой-то журнал. А в это время отец Марата, добрый и простодушный человек, работающий сантехником, и порой приходивший домой «под-шефе», из за чего в их доме бывали скандалы, и который поэтому недолюбливал свою тёщу, полез в погреб, находящийся на этой же кухне, чтобы, очевидно, достать что-то из консервантов на закуску. Он копошился там, в погребе, крышка люка была открыта, и подслеповатая бабушка, неся какую-то кастрюльку к умывальнику, как в каком-нибудь комедийном кино, провалилась прямо в этот открытый люк. Я не успел сообразить, что произошло, как оттуда, из погреба раздалось два душераздирающих крика. Бедная бабушка, кричала от страха, не понимая, почему она, вдруг, на своей родной кухне проваливается куда-то в преисподнюю, а отец Марата кричал от ужаса, от того, что посреди белого дня, на него вдруг, сверху, прямо на голову, летит его тёща, очевидно, желая погубить его здесь, прямо в их погребе. Ситуация была настолько комичная, что я не удержался, и хохотал как сумасшедший, хотя, безусловно, ситуация была драматическая. Марат прибежал на кухню, мы с ним начали вытаскивать из погреба причитающую и стонущую бабушку, а за ней весь перепуганный, с банкой огурцов в трясущихся руках, вылез и сам отец Марата. Признаюсь, я в тот момент опять едва сдерживался от смеха, понимая насколько неуместна здесь подобная реакция, но рефлексы опять были сильнее меня. Из меня вырывались какие-то нелепые всхлипы и стоны, и я, к своему стыду, ничего не мог с собой поделать. Когда дедушка Марата примчался домой, бабушка, которая, к счастью ничего не переломала, так как упала не на бетонный пол погреба, а на своего родного зятя, рассказала ему, какой Сёма Лам хороший мальчик, «ему так было меня жалко, что он плакал навзрыд».

Так вот, там во дворе у Марата, мы с некоторыми нашими одноклассниками и решили весело отметить, кажется, очередную годовщину Великого Октября. Я не знаю, почему наш выбор пал именно на этот всесоюзный праздник, но помню, что нас было пять человек – мы с Мариком, Боря Кирштейн, Славик Мнишкур и Коля Станкевич. О Боре Кирштейне я уже рассказывал, о Коле я ничего существенного сказать не могу, так как был он у нас в классе недолго, а вот Славик был особой легендарной личностью. Во-первых, он был очень красив, и все, особенно девчонки, отмечали, что он был очень похож на Магомаева, только цвет волос у него был чуть посветлее. Во-вторых, он очень не любил учиться, хотя имел острый ум, и был заядлым любителем преферанса, любил носить и менять на пальцах мужские перстни, обожал лошадей, обладал хорошим чувством юмора, и, хоть был довольно сдержан, и даже несколько стеснителен, всегда был душой компании и любителем всяких баек и анекдотов. Девчонки липли к нему, как мухи на мёд, а он снисходительно принимал их «ухаживания», но я не помню, что бы он при этом хоть кого-то из них как-то обидел или унизил. Не знаю почему, но насчёт внимания девчонок я никогда ему не завидовал, хотя были в нашем окружении и такие. Я знал его семью. У его мамы, красивой статной русской женщины, на которую, кстати, Славик был очень похож, было редкое имя – Мальвина. Имени отца я не помню, он был высокий, статный немногословный мужчина, и про него мне рассказывали байку, (не знаю, насколько она правдива, и было ли это, действительно с ним), что до войны он служил в органах НКВД, и перед оккупацией немцами Минска его оставили на оккупированной территории для организации подполья. Но то ли у него что-то не получилось, то ли здоровье подвело, но говорили, что весь период оккупации он пробыл где-то в безопасном укрытии, и только к концу сорок третьего, когда началось освобождение Белоруссии, попал в один из партизанских отрядов, почему после войны он и работал уже не в органах, а начальником какой-то городской автобазы. У Славика был старший брат Алик, с которым они в годы перестройки занимались выращиванием лошадей на конезаводе, потом Алик в какой-то домашней ссоре, случайно, убил свою жену, но отсидел недолго. Я приезжая из Америки в Минск, встречался с обоими братьями, Славик женился на красавице, племяннице известного белорусского композитора Оловникова, а потом я узнал, что он скоропостижно скончался. Было какое-то семейное торжество, он встречал гостей, открыл дверь и упал замертво от разрыва сердца.

Так вот, наша дружная школьная бригада решила отметить приближающийся всенародный праздник Октября. А поскольку для отмечания нужны деньги, которых у нас, естественно, не было, то было решено их заработать на сборе бутылок. В то время пустая бутылка из-под пива или вина стоила при сдаче её в пункт приёма стеклотары 12 копеек, бутылка от кефира или молока — 15. Для сравнения, батон белого хлеба стоил примерно столько же. И вот, сначала мы разработали план, определили районы наиболее урожайных бутылочных мест, распределили маршруты и отправились за добычей. Как мы и предполагали, наиболее урожайным оказался парк имени белорусского поэта Янки Купалы, на проспекте имени Ленина, рядом с большим гастрономом. Был конец октября, на земле уже лежал довольно глубокий снег, и основное мастерство сборщика бутылок заключалось в умении найти правильную скамейку и тщательно её «обработать», то есть, обойти её со всех сторон по нескольку раз, внимательно глядя себе под ноги, и находя заветные бутылки прямо под этим снегом. Нас всех разобрал какой-то азарт, мы уже забыли для чего собираем эту стеклянную тару, важно было найти её, «обезвредить» и уложить в сетки, которые мы предварительно захватили с собой. Ещё было важно не «проиграть» скамейку конкурирующей фирме в лице какой-нибудь бабки или местного алкаша. Но и с этой задачей мы справились: во-первых, нам помогали молодые ноги, а во-вторых, такой важный идейный стимул – Праздник Великой Октябрьской революции! Когда почти все сетки были уже заполнены, мы присели на одну из скамеек парка отдохнуть, и тут к нам подошли два патрульных милиционера. Это был сильнейший удар по всем нашим планам. Мы все, как бы, оцепенели, у меня по спине пробежали мурашки. Милиционеры спросили, что мы делаем здесь в парке в вечернее время, увидели наши сетки с пустыми бутылками и поинтересовались, зачем мы их собираем. Я лично от сковавшего меня страха, просто не мог открыть рот, мои товарищи – тоже. И тут наш гениальный математик, Боря Кирштейн, спокойно и вкрадчиво начал объяснять, что мы в классе решили создать подарочный фонд, чтобы поздравлять всех с праздниками, одноклассников с Новым годом, девочек и учительниц с праздником 8-го Марта, а мужчин учителей с 23-го Февраля. Тут и Коля Станкевич осмелел, и что-то добавил, о родителях, служащих в МВД и Дне Советской Милиции. Это наших милиционеров и добило, они сказали, что сбор бутылок из-под водки и из-под вина не самое лучшее занятие для таких благородных целей, лучше собирать макулатуру или металлолом, и чтобы сейчас мы шли домой, потому что время уже позднее и оставаться в парке нам не стоит. Мы с радостью похватали наши сетки и помчались к Марату домой, сложив весь собранный урожай у него в сарае. Назавтра мы на санках завезли добычу в пункт стеклотары, и на вырученные деньги, недавно пришедший из армии, двоюродный брат Марата, купил нам три бутылки какого-то дешёвого вина и одну бутылку импортного более крепкого напитка под названием «Кальвадос», которые Марат тут же спрятал у себя в письменном столе, до наступления великого праздника Октября.

И вот, после праздничной демонстрации, куда мы пошли вместе со всей школой, где-то в районе трёх-четырёх часов, поставив у Марата в сенях, закреплённые за нами флаги и портреты членов Политбюро, впятером собрались в его маленькой комнатке, закрыли дверь на крючок, расселись у письменного стола на стульях и на кровати, и начали банкет. Решили начать с «Кальвадоса». Славик нам зачитал какую-то вырезку из журнала, что «Кальвадос» — это яблочный бренди, и что французы рекомендуют заполнять им паузы между переменами блюд. Пьют Кальвадос из специальных тюльпановидных толстодонных бокалов, которые наполняются на треть, после чего их следует несколько минут погреть в ладонях, одновременно вдыхая неповторимый аромат нектара нормандских садов. В случае если крепость напитка превышает 45-50 градусов, допускается его сочетание с сигарой. Закусывать кальвадос следует сырами, фруктами, мороженным и шоколадом. Так же кальвадос употребляют с мясными блюдами, приготовленными под фруктовыми или ягодными соусами. После такого представления продукта, мы все как-то притихли и непроизвольно посмотрели на наш стол. Так как бутылочных денег на его оформление, практически не осталось, каждый из нас принёс с собой из дому что-то из закусок. Так что на письменном столе, накрытом газетами, оказалась буханка чёрного хлеба, нарезанная любительская колбаса, плавленые сырки, маринованные огурцы, салат из квашенной и свежей капусты и несколько кусков жареной рыбы. Довольно неплохой ассортимент по тем временам. Наверное, там было что-то ещё, чего я уже не помню, но это было не главное, ведь на столе красовались и переливались солнечным светом стеклянные результаты нашего напряжённого труда – бутылки с вкусными праздничными напитками. Мы разлили нектар нормандских садов по стаканам и по кружкам, которые Марат заранее утащил с кухни, в нос ударил резкий, тягучий запах. Славик сказал, что пусть запах нас не пугает, так как в напитке это не главное, а главное вкус и послевкусие. Мы выпили. Я свою порцию выпил залпом, и чуть не закричал от сильного жжения в горле. Мне тут же стали давать хлеб, колбасу, сырок, огурец, я мигом проглотил всё это, стало как-то полегче. Кто-то из моих товарищей выпил, как и я одним махом, кто-то пытался «растягивать удовольствие», отпивая маленькими глотками, кашляя при этом, морщась и чертыхаясь. Обстановка за столом повеселела, стали наперебой разговаривать, смеяться и даже хохотать. В дверь постучала мама Марата, спросила, всё ли у нас в порядке, мы затихли, а Марат сказал, что мы готовимся к завтрашнему праздничному вечеру в школе, это маму успокоило, и она ушла. Славик предложил освежиться вином, так как вино более благородный напиток, чем какие-то там кальвадосы, и на Кавказе его пьют по пять раз в день, за завтраком, обедом и ужином. Мы разлили вино. Не скажу, что от него исходил более приятный запах. Из кружки мне пахнуло какими-то гнилыми яблоками и жареным луком. Я зажмурил глаза и опять махнул всё сразу. Пару минут подождал послевкусия. Горло уже не обожгло, но во рту стало противно, и я подумал, как такую гадость на Кавказе пьют по пять раз в день. Друзья тоже выпили свои порции, и недоуменно посмотрели на Славика, он, отводя глаза, предложил, чтобы перебить вкус, закусить жареной рыбой. Мы так и сделали, после этого разлили ещё по одной, вкус уже был не таким противным, мне даже стало как-то приятно в животе и в голове. Захотелось взлететь вверх и поплыть куда-то. Мы смотрели друг на друга и не узнавали, изменились лица, глаза, всё как-то приподнялось и пошло кругом, разговаривать уже не хотелось, хотелось просто сидеть, погружённым в какую-то приятную, тягучую негу. Коля предложил закурить, но так как сигар у нас не было, я потянулся за сигаретой. После первой же затяжки мне стало жутко першить в горле, я сильно закашлялся. Славик забрал сигарету и плеснул мне в кружку немного вина, сказал запить. Я запил, першить перестало, но начало тошнить. А тут разлили ещё по одной, а Борис ещё влил в свой стакан с вином остатки Кальвадоса. Славик сказал, что этого делать нельзя, развезёт, стал забирать стакан, Борис его не отдавал, тянул на себя, содержимое начало расплёскиваться на кровать, а Борис начал буянить. К двери опять подошла мама Марата, спросила, что случилось, мы опять затихли. Марат, слегка заплетающимся языком, объяснил, что мы просто спорим насчёт завтрашнего вечера, она опять ушла, а мы, затыкая Борису рот ладонями, и стараясь не шуметь, выволокли его во двор, однако он продолжал буянить и там, возмущаясь, что ему не дают спокойно выпить. Мы, конечно, испугались, что сейчас будет скандал на всю улицу, но, видно, морозный воздух слегка остудил его горячую голову, и он немного поутих, только взял в сенях, оставшийся от демонстрации флаг и стал с заплетающимися ногами маршировать по двору, распевая на французском языке хорошо знакомую всем нам по школе «Марсельезу». Это было очень смешно, и мы, смеясь, похватали портреты, выстроились в шеренгу, и пошли, дружно подпевая, вслед за ним, хотя, честно сказать, сделать это было нелегко, ноги почти не слушались. Уже стемнело, поэтому нашей пьяной демонстрации, к счастью, почти никто не заметил. Через несколько минут мы все тоже слегка протрезвели и, опомнившись, стали уговаривать Борю закончить спонтанную праздничную демонстрацию, однако Борис вошёл во вкус, и не останавливая свою шатающуюся бравую поступь, начал орать новую песню. Тогда мы, не сговариваясь, навалились на Борю вчетвером, забрали у него флаг и, хоть он упирался в стены коридора руками и ногами, постепенно, опять стараясь не шуметь, и, затыкая ему рот, втащили назад в комнату. Внесённые портреты расставили вдоль стен, и наша компания стала, как будто, больше. А Борис, как только он оказался возле кровати, упал на неё и сразу заснул. Мы, притихшие, сидели вокруг письменного стола и ошалелым взглядом смотрели друг на друга, на спящего Бориса, и на бодрствующих членов Политбюро. Славик предложил выпить ещё, разлил всем поровну остатки вина, а сверху долил каждому из Бориного стакана коктейль из вина с Кальвадосом. Я выпил, потянулся за огурцом, но тут ощутил, что всё вокруг опять поплыло, мне стало привольно и хорошо, и я почувствовал, что засыпаю. Я ещё слышал, словно из тумана, приглушённые голоса моих дорогих собутыльников, слышал, что Славик сказал, что было бы неплохо добавить, слышал, как Марат заплетающимся языком ему что-то возражал, а потом я куда-то провалился, и больше уже ничего не слышал. Проснулся я, лёжа прямо в пальто, рядом с Борисом на кровати, тот похрапывал, цепко держа в руках портрет Косыгина. В комнате горел свет, вокруг все спали, на будильнике было без десяти два. Я тихонько встал, погасил в комнате свет и на непослушных ногах вышел во двор. Во дворе было тихо и темно, блестел снег. Голова гудела, во рту было горько и противно, я поднял с земли горсть снега, протёр им лицо, потом зачерпнул ещё горсть и съел её, после чего перешёл через дорогу, и кое-как добрёл до дома. Мои уже спали, я тихонько прошёл на кухню, открыл холодильник, зачерпнул из миски рукой мясного салата, кое-как разделся, и лёг спать. Спал я долго, почти до двенадцати дня, однако сон не очень-то и помог. Голова раскалывалась, во рту по-прежнему было горько и противно, об остальном говорить не буду. Когда немного пришёл в себя, тут же побежал через дорогу к Марату. В его комнате было тихо, всё было прибрано, портретов уже не было. Марат лежал на кровати, и вокруг головы у него был повязан мокрый белый женский платок с двумя хвостиками на затылке, отчего он мне напомнил умирающего от ран матроса в белой бескозырке. Он тихо стонал, мне едва кивнул и продолжал столбом лежать на кровати. Вошла его мама, сказала, что от него она могла ожидать чего угодно, но от меня такого не ожидала. Я молча стоял, опустив голову, не находя слов в своё оправдание. Что я мог сказать, кроме того, что и я сам от себя такого не ожидал. Когда мама вышла, Марат с трудом выдавливая из себя слова, поведал, что когда я заснул, Славик, всё-таки победил в споре о том, надо ли ещё добавлять, пошёл к каким-то его соседям и принёс бутылку такого же Кальвадоса. Меня пытались будить, но безуспешно, а, разбуженный всё-таки ими Борис, Кальвадос пить отказался, начал просить шампанского, и не получив его, тут же опять заснул. И тогда Марату, Коле и Славику пришлось за всю компанию делить этот благородный напиток лишь на троих. Что было дальше Марат не очень помнил, но разбудила его мама, в комнате никого уже не было, а на полу, вместе с флагами и членами Политбюро, валялись пустые бутылки, огрызки сыра и колбасы, и обглоданные кости от жареной рыбы. Мама повязала ему голову своей, смоченной в холодной воде, косынкой, и стала всё прибирать, а он физически не смог подняться с кровати, чтобы ей хоть как-то помочь, и вот теперь без всяких сил, больной и разбитый, лежит здесь и, похоже, что умирает. Тут в комнату опять вошла его мама и сказала, что звонит Славик из автомата и просит Марата к телефону. Надо сказать, что в то время в квартирах, как правило, стоял один телефон, на коротком проводе, где-нибудь в зале или в коридоре, и все обитатели могли пользоваться только этим одним телефоном. Марат попытался встать, но тут же рухнул опять на кровать, после чего тихим, не своим, голосом попросил маму сказать, что он подойти не сможет, и пусть Славик маме передаст чего он хочет. Через несколько минут мама опять заглянула в комнату и с иронией сказала, что Славик с Колей с утра насобирали полную сетку чего-то, сдали куда надо, купили опять того же, и сейчас приедут к Марату, продолжать то же самое. Марат опять попытался вскочить, потянулся туда, в сторону телефона, но мама сказала, что Славик уже повесил трубку. Марат как-то по-собачьи взвыл, снопом рухнул на кровать, «бескозырка» сползла с головы, он повернулся к стене, затих и, по-моему заплакал. Мне было искренне жаль друга, хотелось как-то его утешить, но мне уже было не до него. Я представил, как Славик с Колей появляются в этом доме с бутылкой Кальвадоса и тремя бутылками вина, опять ощутил во рту горький противный привкус, и меня опять страшным образом затошнило. Я выскочил наружу, забежал в прилегающий к дому палисадник, наклонился к дереву, и начал вовсю, извините, блевать. Сколько я стоял под этим деревом, я не помню, но помню, что последним вышел мясной салат. Как потом оказалось, Славик с Колей у Марата так и не появились, просто Славик «с бодуна» решил разыграть друга, и этим «доконал» нас обоих. Так что больше мы бутылок не собирали, не собирались у Марата в том же составе, и больше никогда уже не отмечали подобным образом праздник Великой Октябрьской Социалистической Революции.

8-й Класс

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s