АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

(Продолжение. Начало в #577)

Как я уже вполне правдиво и объективно писал о себе, я не был пай мальчиком. Вокруг бурлила непознанная интересная жизнь, было много всяких соблазнов, против которых, каюсь, не смог устоять и я. Помню, мама собиралась что-то к празднику спечь, и послала меня в магазин за мукой, наказав при этом купить четыре килограмма муки обязательно высшего сорта. Я вышел на улицу, возле гастронома в ларьке, как раз, продавали муку на развес. Высший сорт был по 46 копеек за килограмм, а первый сорт, насколько я помню, стоил 32 копейки. Я, как участник математических олимпиад, тут же подсчитал, что если я куплю муку первого сорта, а первый сорт, это всё-таки, не второй, и даже не третий, то разница в качестве будет небольшая, а моя выручка из-за разницы цен составит 64 копейки, что, в общем-то, для 11-ти летнего пацана, при стоимости мороженного 9 копеек за порцию, довольно неплохая сумма. Короче, я принёс муку домой, мама взялась за печение, и всё время сокрушалась, почему это мука высшего сорта, а так темновата. Скажу честно, каждый раз, слыша из кухни её возгласы по этому поводу, я испытывал некоторое угрызение совести, а она даже представить себе не могла, что её такой прилежный и честный сынок, может пойти на подобную финансовую аферу. И только через несколько лет я осмелился рассказать родителям про тот мой первый, довольно постыдный «гешефт».

Расскажу ещё пару случаев, о которых вспоминаю без особой гордости. Так возле нашего гастронома в числе первых в городе установили два огромных, размером с газетный киоск, автомата газированной воды. Для нас, тогдашних мальчишек, это было просто чудо, когда ты мог без продавца, сам подойти к автомату, бросить в него пятачок, дело было до денежной реформы 1961 года, и оттуда выливалась струя настоящей газированной воды, никакого сиропа в таком автомате-монстре тогда и в помине не было. А стакан был один на всех, его надо было перед потреблением обмыть в слабом фонтанчике холодной воды, но о какой-нибудь гигиене в общественных местах тогда мало кто думал.

Ну, так вот, с соседнего нам двора, где находился большой частный дом, пришёл наш знакомый пацан Гриша, по кличке Гриц, и сообщил, что знает способ, как легко получить немного карманных денег. После чего он повёл меня и ещё несколько пацанов как раз к этим автоматам газводы, пролез в промежуток между задней стенкой автомата и стеной дома, благо расстояние там было около полуметра, подковырнул какой-то проволочкой замок, открыл заднюю дверь этого автомата-киоска, и пригласил нас войти внутрь вслед за ним. Мы тоже тихонько вошли и прикрыли за собой дверь. В это время снаружи как раз кто-то подошёл к автомату, промыл стакан и бросил пятачок. И тут мы увидели, как этот пятак вертикально прошёл по узкому жёлобу, замкнул какое-то реле, по ту сторону автомата в стакан полилась газировка, однако сам пятачок не опустился в прикреплённую для монет металлическую коробку, а оказался в подставленной ладони нашего Грица. Потом мы долго, наверное, около часа, стояли внутри этого автомата, каждый из нас по очереди подставлял ладонь, и насобирав копеек по шестьдесят — семьдесят, мы так же тихонько вылезли на улицу и пошли домой. Назавтра поход повторился, только было уже на пару наших друзей больше, и просидели мы внутри автомата почти полдня. Потом мы опять тихонько разошлись, у каждого из нас пятаки тяжело и приятно оттягивали карманы, а по дороге мы прикидывали, какая замечательная лафа сейчас начнётся для всех нас. Но когда на следующий день мы пораньше пришли «за зарплатой», опять тихонько пролезли между стенками, и намеревались проскользнуть внутрь автомата, нас постигло глубокое разочарование – на его двери висел огромный амбарный замок. Очевидно, работник гастронома, обслуживающий отдел «Соки-воды», недосчитался большого количества каждодневной выручки, догадался в чём дело, решил, к нашему счастью, не портить пацанам жизнь вызовом милиции, и устройством засады, а просто, перекрыл нам доступ к дармовым пятакам. Так закончилась наша, едва начавшаяся, золотая жила, «клондайк» и «эльдорадо». Кстати, о газированной воде, какое счастье было, когда наш папа принёс домой какой-то, литров на десять, металлический баллон с краном для газированной воды, и в мою обязанность стали входить походы «за газировкой». Представителям современной молодёжи, ежедневно литрами открывающим бутылки с газированной минеральной водой, даже трудно представить, какие очереди в то время приходилось выстаивать вдоль улицы Комсомольской, порой по два или три часа кряду, чтобы набрать стеклянный или металлический, как у нас, сифон газированной, и вовсе не минеральной воды, а потом на велосипеде или на санках тащить этого железного монстра домой. Как говорится, к хорошему привыкаешь быстро, и я уже давно позабыл мои мытарства в очередях за этим шипучим, прохладительным напитком моего детства, а вот сейчас уже с ностальгическим удовольствием вспомнил.

Но продолжу своё повествование о моих неблаговидных поступках. В классе пятом к нам в класс пришёл то ли из детского дома, то ли из какого-то интерната, светловолосый паренёк Володя Филиппов. Он был высокого роста, крепко сложён, но страдал от приступов ревматизма, у него всё время болели ноги, и ему было трудновато ходить. В классе его немного опасались, относились холодновато, с недоверием, как к какому-то беспризорнику, учился он слабо, и однажды ко мне подошла классный руководитель Тамара Гавриловна, и попросила взять над ним шефство. Я согласился, мы стали вместе делать уроки у меня дома, он мне рассказывал про нелёгкое своё житьё в интернате, я его помаленьку подкармливал, так как его семья жила бедно, и денег, очевидно, не очень хватало. Мы постепенно как-то сблизились, и даже подружились, и однажды, когда, очевидно, по мнению Володи, мне уже можно было доверять, он попросил меня помочь ему в одном довольно щекотливом деле. На мой вопрос, что это за дело, он сказал, что завтра всё объяснит и покажет. Назавтра он привёл меня к стоящему рядом с нашим домом, опять же, у гастронома, телефону-автомату. Мы зашли в будку, Вова попросил меня внимательно смотреть по сторонам, достал из кармана спичечный коробок, отломил от него часть меньшей грани, о которую чиркают спичкой, и вставил её глубоко в гнездо, откуда обычно выпадают, почему-то не прошедшие иногда внутрь телефона, пятнадцатикопеечные монеты. Тогда до реформы 1961 года звонок стоил не 2 копейки, как многие читатели, наверное, запомнили, а 15. Так мы с ним обошли телефонов двадцать, и везде, доставая из кармана очередной спичечный коробок, он проделывал одну и ту же процедуру. К концу нашего обхода Володя заметно устал, и еле передвигал ноги. Мы вернулись ко мне домой, сделали уроки, а часа через четыре снова вышли к ближайшему автомату, зашли внутрь, он опять попросил меня быть «на шухере», просунул пальцы в вышеуказанное гнездо, сказал мне подставить руки, выдернул ту самую спичечную «перемычку», и из автомата прямо ко мне в руки посыпались гроздья пятнадцатикопеечных монет. Скажу честно, я просто онемел от такого денежного дождя. Мы рассовали мелочь по карманам, и Володя сказал, что ему тяжело снова пройти по ранее пройденному нами маршруту. Скорей всего, ему действительно было тяжело, хотя, вполне возможно, что он не хотел сам рисковать и решил использовать меня, как группу риска. Он дал мне, составленный им заранее, список, обойдённых нами телефонных будок и попросил меня обойти их, сказав, что он будет меня ждать здесь, у нашего гастронома. Я, подумал минуту-две, и, в предвкушение предстоящего необычного приключения, легкомысленно согласился. Мне не надо было заглядывать в список, я хорошо помнил наш маршрут и так. Меня охватил какой-то азарт, как будто я иду на какое-то важное ответственное задание, которое надо выполнить в срок, аккуратно и осторожно. Я заходил в очередную будку, оглядывался, нет ли никого рядом, выдёргивал перемычку, и ссыпал монеты сначала в карманы, а когда уже там не было места, ссыпал их прямо за пазуху. Если кто-то становился у будки, желая позвонить после меня, я делал вид, что мне не отвечают, выходил, выжидал, пока никого не окажется, и снова заходил, чтобы выполнить свою рискованную, но сулящую небывалый доход, миссию. Мне, как новичку, повезло, ни в одной телефонной будке никто меня не заметил, и не поймал, и не отвёл в милицию. Уже стемнело, когда я подошёл к нашему гастроному, у входа меня ждал Володя, нервно переминаясь с ноги на ногу. Мы зашли на наш чердак, я высыпал и вытряхнул из своей одежды на расстеленную газету всю груду тёплых и потных монет, Володя добавил свою, собранную из первого автомата, порцию и мы принялись считать добычу. Я точно не помню, сколько времени ушло на подсчёт, и какая точно была сумма, я только помню, что от той суммы нашей выручки у меня захватило дух, таких денег я не держал в руках никогда в своей жизни. Володя одобрительно похлопал меня по плечу, мы разделили добычу поровну, Володя пошёл к себе домой, а я полный доверху добытыми монетами, осторожно двигаясь, чтобы не звенеть, вошёл в свою квартиру. Никто из моих ничего не заметил, я заперся в туалете и выгрузил все монеты из карманов и одежды в хозяйственную сумку. Вся моя душа ликовала, я ещё никогда не был таким богатым, и меня просто распирало желание поделиться с кем-нибудь из своих, привалившим на меня, да что там, на меня, на нас всех, таким негаданным счастьем. Мама могла не оценить по достоинству весь риск и опасность моего приключения, младший брат ещё маленький, старший может забрать половину, а то и всё, и я пошёл с этой сумкой к отцу. Мама, как всегда, была занята на кухне, отец, сидя на диване, читал газету. Увидев моё радостное и возбуждённое состояние, он отложил газету, выслушал мою восторженную, хотя, и приглушённую речь, и заглянув в «сумку инкассатора», закрыл дверь в комнату и сказал, что нам надо серьёзно поговорить. Я не буду пересказывать весь наш разговор, вернее разговор отца со мной, так как говорил в основном он, а я только изредка что-то восклицал и оправдывался, но, закончив разговор фразой «деньги надо зарабатывать честно, а не обворовывая государство», он взял сумку, мы вместе вышли во двор, подошли к нашей дворовой помойке, и отец выбросил всё моё богатство вместе с сумкой на самое дно помойки. Назавтра в школе я сказал Володе, что больше я этим заниматься не буду, мы перестали вместе делать уроки, постепенно отдалились друг от друга, а к следующему учебному году Володи уже не было в нашем классе и о его дальнейшей судьбе я больше ничего не знаю. Помню, в классе пятом у меня страшно заболел живот. Время было вечернее, и, поскольку это было недалеко, родители повезли меня на троллейбусе в приёмный покой больницы с громким названием – «Вторая Советская». Пока мы ехали, я корчился от боли, а увидев обстановку приёмного покоя, врачей, сестёр, носилки и чью-то кровь на бинтах, боль мою как рукой сняло, я не помню, кто меня осматривал, помню, что мне давили на живот, мерили температуру, потом сказали, что у меня ничего серьёзного нет и отпустили домой. Я был счастлив, что меня там не оставили, бежал впереди родителей вприпрыжку, напевал песни. А дома, часа через два, боли возобновились, да такие, что впору было на стенку лезть. Я и кричал на весь наш спящий подъезд, а, может быть, и на весь дом. Родители вызвали скорую, приехавший врач осмотрел меня, смерил температуру, которая оказалась, где-то 39 с чем-то, и сказал, что надо срочно ехать в больницу. Они завезли меня во всё тот же приёмный покой, там взяли анализ крови, потом бегом потащили на лифте куда-то наверх, и я даже с родителями не успел попрощаться. От болей в животе я покрылся потом, как в тумане увидел надпись «Операционная», и понял, что чего-то серьёзного мне не миновать. Оказалось, что у меня был острый приступ аппендицита, который уже нарывал, оказался гнойным, и, как мне потом объяснили, если бы меня привезли на полчаса позже, аппендикс мог разорваться, гной бы разлился по всем внутренним органам, начался бы перитонит, и тогда, возможно, я бы не писал сейчас эту книгу. Помню, меня положили на стол, пристегнули к нему ремнями руки и ноги, отчего мне сразу стало как-то беспомощно и страшно, включили зеркальные лампы над головой, сделали мне несколько каких-то уколов в руку и в живот, перед глазами всё плыло, боль ушла, и хоть область живота перекрыли от меня висячей занавеской, я всё равно, в зеркальном отражении огромной лампы над столом, со страхом и интересом, увидел, как кто-то скальпелем, легко держа его двумя пальцами, делает надрез на моём животе, разрезанное место постепенно открывается, и там, в глубине, видны какие-то не очень красивые мои внутренности. При всём при этом я был удивлён, что мало крови и мне ни капельки не больно. Врач начал спрашивать меня про школу, про друзей, про мои отметки. Я отвечал бойко и подробно, не понимая, почему ему именно сейчас всё это так интересно. Услышав мои бойкие ответы, врач заглянул за занавеску, внимательно посмотрел мне в глаза и резко бросил: «Маску». Сестра зацепила мне за уши какую-то резиновую маску, закрывшую мне сразу и нос и на рот, и затянула ремни. И тут я по-настоящему испугался, решив, что мой случай настолько тяжёлый, что меня хотят умертвить. Мне уже нечем было дышать, я попытался языком столкнуть эту чёртову маску, но язык до неё не доставал. Я закричал изо всех сил, но получился не крик, а какой-то негромкий стон, и вдруг я начал опять куда-то проваливаться, и всё исчезло. Очнулся я от страшной боли в животе, маски на лице не было, я закричал, и в отражении всё той же лампы увидел, как врач достаёт что-то из меня и огромными ножницами это что-то отрезает. Услышав мой крик, он опять повторил своё заветное: «Маску», которое для меня прозвучало, как «Фас!», и мне опять надели на лицо этот чёртов кляп. Очнулся я в палате, за окном уже темно, возле меня сидит мама и плачет. Живот очень сильно болит, но я пытаюсь её успокаивать, что вот же живой, и даже не умер. Входит всё тот же доктор, как оказалось, военной хирург, фронтовик, в руках у него какая-то мисочка, в которой, как боевой осколок, лежит весь в крови, какой-то кусок мяса или плёнки желтовато-коричневого цвета. Доктор объясняет мне, что это и есть мой гнойный аппендикс, что он его удалил, и что теперь без него, жизнь снова будет светла и прекрасна. Через день меня перевели в общую палату на двенадцать человек. В палате было тесно, койки стояли вплотную друг к другу, кто-то стонал, кто-то ходил туда-сюда, кто-то храпел. Никаких кондиционеров в больницах тогда не было, и можно себе представить, какой воздух был в палате для выздоравливающих. Я старался, хоть и с палочкой, хоть и держась за живот, больше ходить по коридору, за что мой врач меня очень хвалил. Через пару дней он ещё раз меня осмотрел и выписал, правда, сказал через три дня снова к нему прийти, чтобы снять швы. Конечно, радости моей не было предела, а едва я зашёл домой, прибежал мой друг Марат, и сказал, что завтра весь класс идёт «на Райкина», они на меня тоже взяли билет. Конечно, родители отговаривали меня идти вот так сразу, после больницы, но я сказал, что мне уже не болит, и потом, я же не один, я же иду с ребятами. В прекрасном настроении я вошёл в концертный зал филармонии, и после унылой и тусклой больницы, это был для меня настоящий праздник. Места наши оказались недалеко от сцены, где-то в середине зала, Райкин выступал вместе со своей труппой, он был тогда ещё сравнительно молодой, и как говорится, в ударе. Зал «катался» от смеха и «держался за животики», вместе с ним держался за свой животик и я, только по другой причине. К концу первого отделения я настолько обхохотался, что почувствовал резкую боль в паху, на оперированном месте. Я осторожно потрогал свой шрам, и почувствовал, что с ним что-то происходит. Во-первых, я ощутил сильную боль, а во-вторых, рука, которой я через рубашку потрогал живот, нащупала в одном месте разошедшийся шов, и когда я поднял руку, она оказалась в крови. Зал был притемнён, все были увлечены спектаклем, и никто не заметил, что со мной, вернее с моим животом, происходит. Мне было уже не до спектакля, и не до смеха, и не до Райкина. Я с трудом дождался антракта, сказал ребятам, что немного устал и мне надо идти, выскочил из филармонии, и, держась за живот, быстро, как только мог, помчался в больницу. По дороге, в троллейбусе, я всё время ощущал, что у меня на животе, справа, чуть пониже ремня, что-то «чавкает». Я примчался в больницу, на счастье дежурил именно мой хирург-ветеран, он меня сразу принял, открыл рану, шрам вовсю кровоточил, несколько стежков полностью разошлись, и мне даже показалось, что под ними, я снова увидел своё «свежее мясо».. Врач спросил, чем я занимался, в какие игры играл, много ли бегал, и не поднимал ли сегодня что-то тяжёлое. Я сказал, что просто играл с друзьями во дворе и немного побегал. Ну, не мог же я сказать доктору, что швы у меня разошлись от смеха. Шрам он мне затянул, потом сильно залепил какими-то наклейками, было немного больно, но терпимо. Рана постепенно зажила, а в правом паху у меня на всю жизнь осталась память о той срочной операции аппендицита, и о высочайшем мастерстве выдающегося мастера смеха, Аркадия Исааковича Райкина, своим искусством умеющего залечивать самые глубокие шрамы души и тела. Кстати, хочу сказать, что по жизни мне, к счастью, ещё пришлось пересекаться с Аркадием Исааковичем, но об этом я расскажу в следующих главах.

Как я уже говорил, в мои школьные времена со мной рядом подрастало два брата, старший из которых был на два с половиной года старше меня, а младший — младше меня лет на восемь. Старший порой вовлекал меня в свои более взрослые мероприятия, так я хорошо помню, как он с друзьями направился на танцы во Дворец Профсоюзов, куда я раньше ходил только на новогодние утренники, и по моей жалобной просьбе, прихватил с собой и меня. Я, очевидно, тогда ещё не созрел для таких походов, не испытал особой радости от всех этих танцевальных пассажей вокруг колонн, нарядных и накрашенных девушек и рыскающих по залу, как на охоте, молодых людей. Очевидно, моё время тогда ещё не пришло, мне было скучно и неинтересно. Я сказал брату, что устал и пойду домой. Пришёл домой и лёг спать, назавтра начисто забыв про свой первый бал.

Что касается младшего брата, то я уделял ему довольно много внимания. Моей постоянной обязанностью было забирать его во второй половине дня из детского сада. Мы шли с ним домой, взявшись за руки, я отвечал на его многочисленные вопросы, рассказывал ему по пути всякие байки, и ощущал себя почти взрослым человеком, хотя было мне всего лет двенадцать, тринадцать. Хорошо помню, как у нас дома папа затеял ремонт, вынес из зала всю мебель и покрасил там пол. Было лето, но мой братик Миша одел, почему-то, валенки, наверное, потому, что сапог у него не было, на голову взгромоздил бумажную пилотку, в руки взял деревянный автомат и пошёл маршировать по освободившемуся пространству зала, прямо по свежевыкрашенному полу. Ему, конечно, за это влетело, папа потом долго соскребал следы валенок, красил пол несколько раз по новой, но на полу в зале всё равно, как память о том Мишином походе на войну, на долгие годы остались едва проступающие следы его боевых валенок.

Надо сказать, что с младших классов я постоянно прочитывал кучу книг не из школьной программы.

Я зачитывался книгами даже лёжа в постели, допоздна не гася свет, зачитывался во время болезней, брал книги с собой в летние лагеря. Перечитав все книги в доме, я записался в районную библиотеку, и каждую неделю ходил туда, обходя и обхаживая все полки и стеллажи, брал по три-четыре книги домой, тут же проглатывал, и бежал за новой порцией знаний и удовольствия. Книга в то время была чем-то очень важным и жизненно необходимым. А какое строгое отношение было к абонентам, не вернувшим библиотечную книгу в положенный срок. Писали в школу, сообщали родителям на работу, помню, даже, когда я перенёс операцию аппендицита, и долгое время не мог вернуть какие-то книги, работники библиотеки приходили ко мне домой. К сожалению, у нашего следующего поколения не наблюдалось подобной тяги к книге, ну а про внуков я уж не говорю. Современные электронные носители заменили им, увы, нашего лучшего друга ума и сердца, необычайно интересную и захватывающую, иногда зачитанную и потрёпанную, но очень тихую, очень мудрую и очень добрую бумажную книгу. Позволю себе сказать пару слов о своих первых школьных творческих начинаниях. Поскольку меня иногда спрашивают, как я начал писать, скажу, что первая проба пера произошла, когда я учился в третьем классе. Ни с того ни с сего я вдруг решил написать стихотворение, первое в своей жизни, и послал его в республиканскую детскую газету «Зорька». Стихотворение было, как я считал, очень хорошим:

«Тихо, только что кончился бой,

А в почерневшем окопе солдат лежит молодой.

Не дрогнет его мускул, не откроет он глаза,

Пал солдат за Родину навеки, навсегда».

После отправки послания в редакцию я каждое утро с трепетом открывал газету, надеясь увидеть там свою героическую поэму, но ее там почему-то никак не оказывалось. И вот однажды в почтовом ящике я увидел конверт на мое имя с заветным обратным адресом той самой «Зорьки», с радостным воплем влетел в квартиру и с разочарованием прочитал: «Здравствуй, дорогой Сёма! С удовольствием прочитали твои стихи, и они всем нам очень понравились, но зачем тебе писать про войну, на которой ты никогда не был. Пиши лучше о своих друзьях, о школьных товарищах, о своей пионерской дружине. Мы их с удовольствием напечатаем». Конечно, ни о какой дружине я писать не стал и вообще «забросил» свое первое поэтическое перо, тут же увлекшись дворовым футболом и почтовыми марками.

А в четвёртом классе я впервые прикоснулся к искусству. В школу пришёл какой-то парень лет двадцати и начал агитировать нас поступать в его драмкружок. Я решил попробовать. Звали старшего товарища Андрей Андреевич Коляда, он был студентом театрального института и подрабатывал, руководя драмкружком при Доме Культуры обувной фабрики имени Михаила Ивановича Калинина. В клубе готовили постановку или спектакль к предстоящему Новому Году. При распределении ролей мне досталась роль Бога войны – Марса. Деда Мороза играл сам руководитель, снегурочку – красивая девочка из старшего класса, а кроме этого там были ещё и Баба Яга, и Кощей Бессмертный и их прислужник Чёрный Ворон, и ещё кто-то. В лесу начинались какие-то разборки, потом в этот лес почему-то приходил этот Марс, то есть я, «зарывал» топор войны в землю, и всё кончалось миром и общим весельем. Я не знаю, кто был автором этой пьесы, вполне возможно, что и сам Андрей Андреевич, не помню её точного сюжета, ни текста роли своего мифического грозного персонажа, могу только сказать, что моя, пусть, и не самая главная, роль мне очень нравилась. А когда принесли костюмы, и мы стали их примерять, я вообще обалдел от радости, фабком не пожалел средств на детский праздник. Во-первых, я был в позолоченных плетеных сапогах, во вторых в красной юбке из полос плащевой материи, на руках были такие же позолоченные перчатки, на голове золотой шлем, на боку висел меч в золотых ножнах, но, главное, мне приклеили настоящую бороду и пышные седые усы. Дополнял всю эту шикарную картину жестяной щит с «золотым» теснением. Мы давали по два представления в день для детей работников фабрики, и в перерыве между ними, а это было около двух часов, все шли в буфет, а я шёл обедать домой, благо мой дом был недалеко. И, конечно, я не переодевался, а через три квартала в этой моей униформе, гордо вышагивал по улицам. Наверное, это было экзотическое зрелище, одиннадцатилетний мальчишка, вышагивает в золочёных сапогах по заснеженной улице в красной юбке, бороде, усах, в шлеме, с мечом и щитом под удивленные взгляды прохожих. Рядом со мной останавливались и дети и взрослые, дети смялись, показывали пальцами, дёргали за бороду и за юбку, но я гордо шёл вперёд. Должен сказать, что такого, как теперь говорят, пиара, я не испытывал больше никогда. Правда, к концу каникул я настолько привык к этой уличной славе, что уже не обращал внимания на реакцию прохожих.

К концу наших выступлений нам раздали подарочные наборы конфет и мандарины, и хотя кто-то из наших более старших артистов ворчал, что сам-то он, то есть, наш руководитель, получил за это деньги, меня это мало волновало. Я получил какой-то сценический опыт, ощутил зрительный зал, себя в новой, ранее неизведанной роли, как на сцене, так и в реальной жизни, а главное, это то, что какая-то, пусть даже малая, искра творчества в мою душу тогда, очевидно, запала. Потом уже, начиная с 8-го класса, вместе с моим одноклассником и «профессиональным» артистом из городского Дома пионеров, Лёней Андрейченко я стал делать инсценировки по произведениям русских классиков.

Надо сказать, что Леня впоследствии, таки поступил в Минский театральный институт  БГТХИ, действительно стал профессиональным артистом и долгое время работал в одном из минских театров. А тогда мы вместе с ним поставили сцену из «Ревизора», где он, разумеется, играл Хлестакова, ну, а я – его верного слугу Осипа. Играли мы, наверное, неплохо, так как имели огромный успех, вот только мне в процессе выступления все время хотелось смеяться, что я периодически и делал, за что потом и получил серьезное порицание от моего более опытного партнера. И если говорить о других моих «творческих» порывах, то вспоминается, как в классе девятом мы создали вокальный квартет, аналогичный популярному в то время квартету «Аккорд». В Квартет вошли одноклассники Люда Вилько, Сима Медник, Лёня Рабцевич и я. Главным нашим хитом стала песня «Пингвины» из репертуара этого знаменитого квартета. Там были такие слова:

«В Антарктиде льдины землю скрыли,
Льдины в Антарктиде замела пурга.
Здесь одни пингвины прежде жили,
Ревниво охраняя свои снега…»

На хрена нам сдались эти пингвины, с их снегами и льдинами, я понятия не имею. Наверное, потому, что песня была заводная, а, главное, очень длинная, так что каждому из нас досталось по два куплета, и можно было вдоволь развернуться нашим незавидным вокальным данным. Не могу сказать, что эти пингвины имели большой успех у школьного зрителя, помню только, что разочаровавшись в отечественном репертуаре, мы перешли к репертуару заграничному.

Кстати, о заграницах. В классе пятом или шестом я оказался на свадьбе своей старшей двоюродной сестры, почти, что за границей, в городе Вильнюсе, куда родители взяли меня с собой. Я оделся очень нарядно, белая рубашка, синий галстук, «взрослые» брюки с манжетами, и к ним тоже синие подтяжки, в которых я ощущал себя очень взрослым. Однако, по приезду, уже на свадьбе, отец невесты сделал мне при всех замечание, что у них в Вильнюсе подтяжки уже давно не носят. Мне стало очень обидно, и я с горя решил напиться. Украл со стола, а свадьба происходила у них дома, бутылку шампанского и фужер, и тихонько вышел в коридор.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s