АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

(Продолжение. Начало в #577)

МОЙ ДЯДЯ ЯША

Неотъемлемой частью моего детства был дядя Яша. Мой дядя Яша, вернее дядя моей мамы, а для меня он, наверное, был двоюродным дедушкой, со странным древнееврейским именем Янькиф, родился он в конце позапрошлого века. Он прожил долгую и светлую жизнь, всегда трудился, любил людей, веселую компанию и хорошую шутку. Был он первоклассным каменщиком, специалистом по строительству котельных, работал, как правило, на районе – там лучше платили, был щедрым и очень жизнерадостным человеком. Уже находясь на пенсии, он продолжал работать, и не потому, что не хватало денег (денег, наверно, действительно не хватало), а главным образом потому, что не хотел «сидеть дома». Моя мама часто посылала меня за хлебом, и я бежал в булочную через небольшой скверик возле кинотеатра «Беларусь», на скамейках которого в хорошую погоду всегда сидели пожилые люди. И если мой двоюродный дедушка в это время сидел на скамейке, он обязательно подзывал меня, гладил по голове и давал мне деньги. Это обычно были три или пять рублей, огромные деньги для мальчишки – обед в школе тогда стоил 15 копеек, и родители давали мне рубль на неделю. У меня никогда не было ни дедушки, ни бабушки, все они погибли в войну, и поэтому его ласковый взгляд, теплая, шершавая ладонь и эти «трешки» с «пятерками» запомнились мне на всю жизнь…

О моем дяде ходило много историй, забавных легенд и анекдотов, многие из которых порой вызывали некоторое сомнение в их достоверности. Какие-то байки он рассказывал сам, какие-то я услышал от его друзей и родственников, а какие-то дошли до меня как-то неосознанно, ассоциативно, когда дяди уже не было на свете, но я продолжал вспоминать о нем и, роясь в уголках своей памяти, продолжал их записывать.

Вот одна из них. В середине 1943 года дядя Яша служил в воинской части, расположенной на иранской границе. Однако к осени, в начале сентября, их часть перебросили в Тегеран, где они осуществляли хозяйственное обеспечение конференции «большой тройки» – Сталина, Рузвельта и Черчилля. Правда, никто в этой воинской части сначала не знал, для чего их сюда перебросили, а использовали их для работы на хоздворе и в дальнем оцеплении советского посольства. Толком ему ничего увидеть так и не удалось, так как в целях безопасности между въездом в советское посольство и посольство Англии, где проходила конференция, был натянут сплошной и прочный серый брезент. Конечно, никого из «большой тройки» ему увидеть так и не удалось, и самой большой удачей во время одной из уборок в столовой после обеда участников конференции, оказался красный маршал Ворошилов, шмыгнувший в туалет с вечно сопровождающим его даже в туалет адъютантом… Так что, через много лет, сидя за любым столом, дядя Яша любил красочно рассказывать об этой яркой исторической странице своей жизни и о долгих задушевных беседах за рюмкой коньяка с Маршалом Ворошиловым… И с тех пор во всех анкетах в графе «Участие в боевых действиях» он писал: «Активный участник исторической встречи Большой Тройки на высшем уровне в городе Тегеране в 1943-м году».

В конце 1945 года дядю Яшу, наконец-то, демобилизовали, и он, накупив заграничных подарков и гостинцев для своих уцелевших во время войны близких, очень медленным и сильно переполненным поездом возвращался домой. И надо же так случиться, что уже почти на подъезде к дому с ним произошла серьезная неприятность. Ночью, когда он, измотанный службой и долгой утомительной дорогой, крепко спал, предварительно, к счастью, положив бумажник под подушку, его полностью, ну, просто начисто обокрали. Все что осталось – это упомянутый выше бумажник, нательное белье и, одетые на ноги, теплые шерстяные носки. Поскольку поезд прибыл на станцию поздней ночью, ему в толчее разгрузки и суматохи перрона удалось как-то незаметно (благо был налегке) выскользнуть через дырку в заборе, перебежать через привокзальную площадь и потопать в носках по улицам спящего послевоенного Минска. На одной из улиц его таки остановил военный патруль, проверили документы, выслушав грустную историю и убедившись, что документы в порядке, они вошли в его положение, дали набросить чью-то старую шинель, довезли до к счастью уцелевшего дома и пожелали удачи. Дядя поднялся на свой этаж, нашел всегда хранившийся под ковриком ключ и вошел в свою, еще глубоко спящую коммунальную квартиру. Прямо в коридоре, в темноте, он обо что-то споткнулся и, потеряв равновесие, тут же всем своим грузным телом рухнул на пол.

Раздался страшный, истошный женский крик: «Караул! Насилуют!», – в коридоре зажегся свет, и все домашние и соседи увидели дядю Яшу, пришедшего «с войны» в одних кальсонах, и плашмя лежащего на пожилой родственнице одного из жильцов, гостившей тут у своих родных и, ввиду недостатка жилой площади, стелившей себе на ночь постель прямо в прихожей. Конечно, потом были и объятия, и радость встречи, и веселое застолье всех родных и соседей. И только приезжая гостья – старая дева, никогда не бывавшая замужем – никак не могла отойти от ночного кошмара, и один из соседей, слегка захмелев, все время повторял, что теперь, после всего, что случилось, дядя Яша просто обязан на ней жениться.

…Сразу после войны дядя Яша работал на войлочной фабрике, где изготавливались валенки. Войлок для валенок разделывали то ли на пару, то ли с помощью самого тепла, который давал единственный в хозяйстве старенький паровой котел. И вот этот «кормилец», дававший «кусок хлеба» всем окрестным поселениям, вышел из строя – прогорела кирпичная обшивка, служившая котлу изоляцией. Производство встало. Для ремонта котел надо было охлаждать где-то в течение суток. А сутки простоя – это недопроизводство валенок, невыполнение плана, недополучение работниками, и так не очень большой, зарплаты. И тут дядя Яша выступил вперед и сказал, что он отремонтирует котел, не дожидаясь его охлаждения. Тогда, конечно, было еще далеко до выхода фильма «Экипаж», но дядя Яша интуитивно чувствовал, что надо делать. Он попросил надеть на себя два ватника, две пары теплых зимних штанов, маску сварщика, шапку-ушанку и огнеупорные рукавицы. Облачившись во все эти доспехи, он полез в отключенную, но все еще адски горячую топку и начал работать. Ему туда подавали кирпичи и раствор, а он каждые 8–10 минут кричал оттуда, из преисподней, чтобы его тянули за ноги наружу, обливали с головы до ног холодной водой и после этого он снова лез в топку. Когда вода испарялась и пот под ватниками начинал почти закипать, он снова кричал свое: «Тяни!», и его снова вытаскивали и обливали. И так повторялось раз пятнадцать. За это время он сумел переложить четыре ряда огнеупорных кирпичей в кладке, и в последний раз был вытянут из топки, почти еще нисколько не остывшего котла. Котел быстро разогнали до нужной температуры, опять пошел пар, тепло, и опять пошли валенки… Дядю Яшу хотели качать, но он первым делом сбросил с себя всю амуницию и помчался в туалет. Там он просидел минут двадцать, а когда, наконец, вышел, все уже разошлись по своим местам и снова принялись за работу. Так он и остался «не каченным». Потом, правда, на одном из собраний ему таки вручили Почетную грамоту, выдали денежную премию в размере среднемесячной зарплаты и наградили новыми валенками. Эти валенки он повесил дома на видном месте на большой гвоздь в стене, как вешают победные боксерские перчатки, рядом прикрепил Почетную грамоту, потом пошел в синагогу на улице Немига, накрыл рядом стол для всех, кто там в это время молился, а оставшиеся премиальные раздал нищим, сидящим у ограды на площади… Через много лет я видел эти валенки – правда, уже в кладовке, – и рядом уже почему-то не было той Почетной грамоты…

…К слову сказать, мой дядя Яша обладал недюжинной силой. Те же пятидесятые годы, ранняя весна в сельской местности. Непроходимая грязь, бездорожье, транспорта, кроме телег, никакого, да и те постоянно увязают в непроходимой коричневой жиже. Рабочие не могут добраться до стройки. И тут местные власти находят выход. Прицепили к трактору старый, полуразбитый вагон, и тот тянет его по всем окрестностям, собирая одиночных и мелкие группы пассажиров – местную рабочую силу. В целях экономии времени и горючего трактор нигде не останавливался, только слегка замедлял ход, и рабочие должны были вскакивать в вагон на ходу. Однажды и дядя Яша стоял на такой же «остановке» и, ежась от холода, ожидал местный «трамвай». С ним рядом в числе других ожидающих стоял инвалид на костылях, тоже, очевидно, работающий на стройке каким-нибудь учетчиком или сторожем. Показался долгожданный транспорт, тракторист слегка притормозил, все пассажиры, чертыхаясь и матерясь, на ходу попрыгали в движущийся вагон. И только несчастный инвалид, подобрав костыли, никак не мог вскочить на платформу вагона. Дядя Яша спрыгивает на землю, заходит сзади уже набирающего ход вагона, хватается за него двумя руками и упирается ногами в землю. Трактор на несколько секунд буквально замирает на месте, инвалид с помощью других пассажиров залезает в застывший на минуту вагон, дядя Яша впрыгивает вслед за ним, и деревенский «трамвай» едет дальше…

И ещё пару слов о дядиной силе. Однажды, уже в преклонном возрасте, он с приятелями, такими же, как он, пенсионерами, сидел в нашем скверике на своей любимой скамейке. Он уже собирался идти домой, как тут к ним подошел какой- то здоровенный детина помятого вида и, обратившись к дяде Яше, который был ближе всех, в грубой форме попросил дать пару рублей «на опохмелку»… Дядя Яша, который всегда недолюбливал потерявших человеческий облик пьяниц, конечно же, отказал. И тут обиженный «проситель» не нашел ничего лучшего, чем крикнуть в лицо дяде Яше сакраментальную для подобных личностей фразу – «рубля пожалел, жид пархатый». Один из очевидцев позже рассказывал, что даже не успел заметить, как в воздух взметнулся огромный дядин кулак, раздался резкий глухой звук удара, и забулдыга как подкошенный рухнул на газон сквера… А дядя Яша спокойно повернулся и медленно пошел по направлению к дому. Детина вскоре оклемался, злобно матерясь, самостоятельно встал на ноги и исчез из сквера. Думается, что с тех пор он до конца жизни если не в мыслях, то хотя бы в выражениях от подобных высказываний старался по возможности воздержаться.

Постоянно работая на районе, дядя Яша на работу и с работы все время добирался автобусом. Однажды у него порвалась старенькая сумка, в которой он возил инструмент, и чтобы доехать до дома (а сумка в пути окончательно не развалилась), он обмотал ее своим брючным ремнем, а брюки, чтобы не упали, подпоясал найденной на стройке проволокой, закрутив ее на животе в узел. И вот, значит, едет он в переполненном автобусе, стоит в проходе, крепко держит свою сумку, и его, конечно, болтает из стороны в сторону вместе со всеми пассажирами. И тут одна, стоящая рядом, дама хватается за свое платье на бедре и громко кричит: «Мужчина, вы меня своим крючком зацепили!». В автобусе на минуту наступает тревожная тишина, в которой раздается хриплый голос моего дяди: «Дорогая моя, к сожалению, я уже в таком возрасте, что мой крючок никого зацепить не может!». Автобус взорвался таким дружным смехом, что водителю даже пришлось сделать по пути незапланированную остановку.

…В конце 70-х годов дядя Яша с бригадой работал опять же на районе, возводя где-то в глубинке очередную котельную. Спали они на полу в сельском клубе, где была постелена солома и разложены такие же тюфяки, питались строители в столовой для колхозников. Все было обычно, буднично, серо. И вот однажды после рабочего дня к клубу подкатила черная «Волга», из которой вышли два человека строгого вида, в чёрных пальто, при галстуках и в шляпах, направились к лежаку дяди Яши и предложили ему проехать с ними. Дядя Яша стал судорожно вспоминать, кому и когда в подвыпившем состоянии он мог рассказать какой-нибудь сомнительный анекдот, потом вспомнил из какого сомнительного золота ему сделал коронки знакомый зубной техник. В общем, в голову лезли всякие мыслимые и немыслимые причины, из-за которых он мог попасть в этот черный, пусть даже, «волговский» воронок… При абсолютном молчании товарищей по работе он оделся, взял свою сумку с инструментом, сетку с оставшимися продуктами, и вслед за прибывшими вышел во двор, где уже собрались, приглушенно шепчась, местные жители. Дядя Яша огляделся вокруг, в последний раз взглянул на деревенскую площадь, редкие березы у клуба, сумрачное, тяжелое небо, тяжело вздохнул и уселся на заднее сиденье между двумя молчаливыми товарищами. «Волга», вздувая пыль, умчалась в направлении города. Позже в клуб зашел местный завхоз, сложил дядин тюфяк, собрал в охапку пучок соломы, и вычеркнул дядино имя из списка столовавшихся… Члены бригады, понимая, что это не 37-й год, до позднего вечера гадали, в чем мог так серьезно провиниться их такой уже немолодой, лучший каменщик, а кто-то даже предположил, что дядя Яша – американский шпион, но все тут же отвергли эту мысль, так как американские спецслужбы вряд ли могли интересовать кирпичные кладки устаревших котельных, да и сетка с продуктами настоящего шпиона должна была все-таки иметь несколько другой ассортимент…

Однако, через два дня, рано утром, у клуба остановилась та же «Волга», водитель вышел, услужливо открыл дверь, выпустив дядю Яшу, и укатил в обратном направлении. Дядя Яша молча переоделся в спецовку и, так ничего и никому не сказав, вместе со всеми вышел на работу. Весь день работал, молча и напряженно, никто его ни о чем не спрашивал. И только вечером, выпив свои дежурные сто грамм и поев, так как был возвращён в список едоков, дядя поведал товарищам по работе только то, что, как он сказал, не входило в подписку о неразглашении. Дело в том, что еще до революции у дяди был двоюродный брат Зяма, с которым они в детстве бегали по дворам и которого он не видел уже несколько десятков лет. Этот его кузен Зяма, как называли его товарищи в шляпах, нашелся теперь в Лондоне, работал там над очень серьезным проектом в космической сфере и теперь обратился в советское посольство с просьбой найти своих родственников. Единственным, кого впопыхах смогли отыскать компетентные органы, и оказался мой дядя Яша. Больше своим коллегам по работе он ничего не сказал. И только позже, уже нам, он рассказал, что «товарищи» сообщили дяде адрес двоюродного брата, его домашний телефон и попросили написать ему письмо, а лучше позвонить. На вопрос дяди Яши, сможет ли он съездить к нему в гости, они ответили, что пока что нужно написать ему письмо или все-таки позвонить и пригласить его приехать в гости, а лучше на постоянное жительство в СССР. На недоуменный вопрос дяди, а где он будет жить, ведь у него только две маленькие комнаты и для кузена с семьей там просто нет места, ему объяснили, что пусть этот вопрос его не волнует: об этом позаботится Советское Правительство. В тот же день у дяди дома установили телефон, которого он безуспешно добивался долгие годы, и вечером раздался звонок из Лондона. Это, разумеется, был кузен Зяма, которому из нашего посольства в Лондоне сообщили дядин номер. Разговаривал кузен уже с заметным акцентом, кричал, что очень рад, что Яков нашелся, расспрашивал о родных местах, обо всех родственниках и знакомых, которых он до сих пор помнит и очень часто вспоминает, и добавил, что очень хотел бы увидеться. На его вопрос, сможет ли брат в ближайшее время приехать в Лондон, он даже закажет ему билет, дядя Яша ответил, что сейчас у него начинается отопительный сезон, очень много работы в котельных, и поэтому, к сожалению, он приехать не сможет. И тут же спросил, не сможет ли сам Зяма приехать в Минск. Брат ответил, что он тоже очень занят со своими проектами и приехать в гости сейчас, увы, не сможет. Ну, тут дядя Яша, выполняя ответственное поручение и лукаво, про себя, улыбаясь, сказал брату, что тогда тот вместе с семьей может приехать в Советский Союз, на постоянное место жительства, что он будет жить в новом, только что построенном блочном доме и будет помогать ему работать в котельной… После продолжительной паузы лондонский кузен передал всем родственникам привет, вежливо попрощался и повесил трубку. После этого разговора дядя Яша с двоюродным братом Зямой больше не общался, «товарищи» оставили его в покое, а до перестройки он, увы, так и не дожил. Так закончилось неудачное воссоединение моего дяди с английским конструктором космической техники. А после всего происшедшего за ним на работе закрепилась кличка «шпион». И кроме радости, что он смог побеседовать с давно «потерянным» братом, была еще одна радость, что тот «халявный» телефон в квартире так и не сняли.

К сожалению, какое-то время я не общался с дядей Яшей, был в армии, женился, родилась дочка, работа отнимала много времени. Позже я начал навещать его, но, честно говоря, не очень часто. В эти мои посещения, всегда с обязательным угощением чем-нибудь вкусным, под рюмочку-другую «Столичной», мы засиживались с ним допоздна, и мне всегда было интересно слушать его нескончаемые байки и занимательные истории. Потом он долго болел, я все реже видел его на скамейке в скверике, мы с супругой и дочерью заходили иногда проведать его, и он всегда был очень гостеприимен, добр и приветлив. Иногда я звонил ему, спрашивал, как дела, он неизменно отвечал одно и то же: «Мало водки, и надо в ящик…».

Однажды его невестка позвонила мне на работу и попросила зайти к ним. Я приехал прямо с работы, и хотя никакого праздника не было, в доме был накрыт стол с разнообразными закусками. Там была аппетитная селедочка с луком, форшмак, холодец, крестьянское сало, маринованные огурцы, тушеная картошка с мясом и бутылка запотевшей водки. Дядя Яша выпивал хорошо, с аппетитом закусывал, был в хорошем настроении, опять рассказывал новые веселые истории из своей жизни, а в конце проводил меня до дверей, поблагодарил за то, что пришел, крепко обнял и подтолкнул к выходу. Через неделю мне опять позвонила его невестка и попросила срочно приехать. На мой вопрос, что случилось, она сказала, что дядя Яша всю неделю принимал родных и друзей, а с сегодняшнего дня ничего не ест и не пьет, отказывается принимать лекарства, а в больницу ехать не хочет. Я тут же поехал к ним домой. Там уже было несколько близких родственников. Дядя Яша лежал на кровати и тихонько напевал какую-то, вроде бы, цыганскую мелодию. Он посмотрел на меня с улыбкой и сказал: «Чего ты приехал, я же с тобой уже попрощался. Иди, работай…». А через два дня его не стало…

На похоронах было не очень много людей – в основном родственники, соседи, да какая-то пара немолодых цыган. Никто не говорил речей, раввин прочитал короткую молитву, родной брат дяди на идиш спел грустную еврейскую песню, а потом вперед вышла цыганка, ее напарник взял в руки гитару, и они вместе запели цыганский романс, который, как я вспомнил, во время нашей последней встречи напевал дядя Яша. Подошла невестка и тихо сказала, что это была последняя воля покойного, чтобы на похоронах звучали цыганские и еврейские песни… Мы все стояли, слушали эти необычные прощальные мелодии, и кто плакал, а кто улыбался… Потом, несмотря на все еврейские традиции, были поминки в небольшом кафе, и это тоже было его последним пожеланием. После самых близких встал и я, сказал пару слов о своем дяде Яше, о той скамейке в скверике, о трешках и пятерках, которыми он одаривал меня вместе со своим добрым сердцем, и как-то незаметно, с грустной ноты перешел на несколько веселых историй из его длинной, насыщенной жизни… Это получилось как-то само собой, но думаю, что, по сути своей, было очень правильно. Дядя Яша и поминаться должен был с улыбкой и добрым юмором.

…Последнее время я редко бываю в Минске, но, приезжая в родной город, конечно, посещаю родные могилы, и обязательно бываю и в моем любимом скверике на Юбилейной площади, скверике моего детства и детства моей уже взрослой дочери. И каждый раз, проходя мимо скамейки дяди Яши, я каждый раз его вспоминаю. Вспоминаю его ласковый взгляд, его теплую, шершавую ладонь, и эти его «трешки-пятерки», которые, как видите, таки запомнились мне на всю жизнь, и благодаря которым я, как и мой дядя Яша, стараюсь не пропустить кого-то из моих маленьких родственников, сказать им доброе слово, потрепать по плечу, дать «пару рублей» на мелкие расходы. Да что там маленьких! Мой дядя, по сути, сам о том не зная, научил меня любить и больших и малых людей, помнить свои корни, относиться к жизни с оптимизмом и теплотой, ценить каждый прожитый день, не унывать от житейских неприятностей и невзгод, и дарить окружающим, пусть даже незначительную, но светлую радость. Ну, и конечно, я от всей души благодарен моему дяде Яше за все его веселые и грустные истории, которыми была полна его жизнь и лишь малой частью которых я смог с вами поделиться…

ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ

Я иду в первый класс, с цветами стою на школьном дворе, со мной мама. Я одет в гимнастёрку серого цвета, в таких же серых брюках армейского сукна, гимнастёрка подпоясана кожаным ремнём с блестящей металлической бляхой жёлтого цвета, на голове фуражка, как у гимназиста из фильма «Белеет парус одинокий». Из-за этой школьной формы такое ощущение, что я иду в первый класс не обычной советской школы номер 26, а в дореволюционную гимназию. После переклички, высокая статная женщина, наша учительница, зовут её Валентина Трофимовна, выстраивает нас в длинную шеренгу по два человека, и я оказываюсь рядом с красивой девочкой с золотистыми волосами, в руках у неё тоже большой букет цветов. Директор школы, высокий лысый человек в очках произносит какую-то торжественную речь, учительница даёт команду взяться за руки и ведёт нас в школу, заводит в наш класс и рассаживает за парты. Я на первой парте вместе с этой золотоволосой девочкой. Мы отдаём учительнице цветы, снова садимся, и начинается мой первый школьный урок. Мою соседку по парте зовут Вера, её фамилия ей очень подходит и звучит соответственно – Золотенко. Оказывается, она дочь нашей учительницы, и я чувствую, что уже влюблён в неё. Через две парты, за моей спиной сидит мой друг из второго подъезда Дима Зубовский. Он в такой же «военной» форме, и тоже заворожено смотрит на мою соседку… Позже, в процессе нашей учёбы, мы по очереди оказываем Вере знаки внимания, поочерёдно и вместе бегаем за ней на переменах, но постепенно я вижу, что она отдаёт предпочтение не мне, а моему, тоже светловолосому, товарищу. Я не помню, чтобы я испытывал какое-то огорчение по этому поводу, или какую-то ревность и зависть к Диме, мы продолжали с ним дружить, а школьная жизнь и свалившиеся на нас школьные проблемы постепенно выбили из нас все наши любовные страсти и страдания до лучших времён…

Ходить в школу я не взлюбил сразу. Особенно мне не нравились их, как мне казалось, «дурацкие», школьные порядки. К тому же я был домашним ребёнком, в сад не ходил, и мне не было присуще чувство коллективизма, поэтому меня в школе почти всё раздражало. Эта чёртова дисциплина на уроках, когда нельзя ни повернуться, ни кому-то что-то сказать, ни выйти в коридор, когда тебе захочется. А вызовы к доске, отметки в журнале, постоянные окрики и одёргивания со стороны учителя, а эти ежедневные домашние задания, какая-то каждодневная «обязаловка», когда ты не можешь выйти погулять во двор, пока ты не сделаешь все уроки… А отсутствие всяческих волос на лысой голове, а нарукавники на локтях, вечное таскание за собой мешка с тапочками, которыми после школы мы били друг друга по головам, и в которые надо было каждый день переодеваться. А периодические дежурства, когда надо перед каждым уроком мочить и выкручивать противно пахнущую тряпку, а после уроков отодвигать парты и мыть полы… Спать меня отправляли рано, передачи «Спокойной ночи, малыши» тогда на телевидении ещё не было, да и телевизора у нас тогда не было тоже. Я долго ворочался в постели, не мог уснуть, с досадой думая, что завтра снова надо идти в школу.

Я не любил рано вставать на первый урок, особенно зимой. Школа рядом, почти во дворе, сонный бреду по дорожке в снегу, волоча за собой портфель и мешок с тапочками, и проклинаю школу, учителей, родителей, и всё на свете.

Наверное, как многие советские школьники, я очень любил дни, когда заболевал, тогда можно было спокойно выспаться, а потом делать, что душе угодно, ведь уроков на завтра делать не надо… При этом я очень любил школьный буфет, и не потому что был каким-нибудь обжорой, просто мне нравился новый для меня ассортимент школьных обедов, который, к тому же, стоил всего 15 копеек. Но и эта цена была не всем по плечу. У нас в классе была Шиянова Аня из многодетной малообеспеченной семьи, ей талоны выдавались бесплатно. На эти талоны в буфете каждый день было новое меню, или пюре с сосиской, или котлета с рисовой кашей или кусок жареной рыбы с какими-нибудь макаронами, а на закуску компот и пончик с повидлом. Пончики были пышные с аппетитной коричневой корочкой и сладким повидлом внутри. Сначала я объедал пончик с двух его концов, а потом постепенно добирался до самого повидла, ел медленно, растягивая удовольствие.

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s