АМЕРИКАНЕЦ С ЮБИЛЕЙНОЙ ПЛОЩАДИ

Опубликовал(а)

(главы из книги)

(Продолжение. Начало в #577)

И хоть я тогда был совсем ещё ребёнком, после этого случая впервые задумался о том, что, конечно, во всём надо иметь терпение, но когда обида или оскорбление, перехлёстывает через край, надо уметь давать отпор, давать сдачи.

И ещё, говоря о моих детских друзьях-соседях, нельзя не сказать о моём самом близком и закадычном друге того времени Диме Зубовском. Он жил в подъезде рядом с нами, и я любил ходить к нему в гости. Его папа, дядя Костя, работал начальником отдела в одном из республиканских министерств, и у Димы и у его сестры было гораздо больше разных интересных игрушек, чем у нас с братом. И папа и мама Димы, тётя Тамара меня всегда очень хорошо и тепло принимали, мы с Димой проводили много времени, наши родители по-соседски общались между собой, но я тогда и предположить не мог, как тесно в будущем будут пересекаться наши с Димой жизненные пути, о чём я обязательно расскажу в следующих главах моей книги.

Ну, а в этой главе, не могу не рассказать о, пожалуй, самой радужной страничке моего детства – о летних поездках нашей семьи в деревню на дачу. Это был какой-то совсем другой, отличный от нашей обыденной жизни прекрасный и удивительный мир. Наша съёмная дача располагалась недалеко от городского посёлка Раков в 30-ти километрах от Минска, в небольшом хуторе на четыре-пять домов со странным и смешным названием Моньки. Этот район раньше принадлежал Польше, и поэтому там сохранился частично и польский язык и польские имена, и польские вековые устои и традиции. Я часто бывал в Ракове, ездя с отцом за провизией, и помню, что в центре городка недалеко друг от друга находились православная церковь и католический костёл, и по моим детским впечатлениям, тогда в костёле прихожан было в десятки раз больше, чем в церкви. Жили мы в доме семьи местных колхозных крестьян по фамилии Рябушко. Хозяин дома был очень добрым, весёлым и забавным человеком. Любимым его ругательством было какое-то странное выражение: «Пся крев», а когда он с кем-нибудь из соседей сильно сорился, то из его уст вылетало смачное: «Поцелуй маю жынку у цацку».

Я, конечно, не понимал, что он имеет ввиду, но выражался он по этому поводу так выразительно и сочно, что я думал, что у хозяев есть какая-то ценная игрушка, по ихнему «цацка», которой они очень дорожат и почитают. Рябушко любил нас катать на своей телеге, угощал дарами сада и огорода, часто сажал меня на своего коня, и я счастливый от высоты, и от чуткой послушности этого умного коня, который, очевидно, понимал, что на нём сидит ребёнок, вёл себя покорно и сдержанно. Правда, один раз я решил сам «загнать» коня в стойло, въехав на нём в конюшню, и не рассчитав высоту ворот, ударился головой об их верх, и упал с коня на землю, прямо ему под ноги. Я, конечно, испугался и самого падения и копыт лошади, которые могут на меня наступить, от страха зажмурил глаза, но конь аккуратно переступил через меня и пошёл к себе в стойло. А однажды хозяин посадил нас в телегу, и провезя по узкой лесной дороге, привёз на какой-то широкий грунтовый тракт.

— Вот, хлопцы, запомните эту дорогу. По ней в 1812 году Наполеон с войском шёл на Москву, а потом по ней же замёрзший, оборванный и побитый, бежал обратно.

Я почему-то зачерпнул горсть пыльной земли с этого тракта и положил к себе в карман. Но дома моего порыва не поняли, и пока я спал, мама, увидев грязные штаны, их постирала. Так что от того наполеоновского тракта только в моём богатом детском воображении сохранилась та пыль истории.

Я страшно любил просыпаться утром в деревне. За окном заливался петух, через занавески пробивались лучи яркого солнца, а в доме уже пахло картофельно-мучными блинами, которые хозяйка доставала прямо из печи и горячими складывала их в высокую стопку на столе, на узорном полотенце. Она угощала нас блинами с парным молоком, мы сидели на большом деревянном крыльце позади дома. В саду щебетали птицы, стрекотали кузнечики, жужжали шмели, пахло утром, росой, зеленью, свежестью и счастьем.

И ещё я очень любил ходить в лес. Лес вокруг Монек был, в основном, сосновым. Я с кем-нибудь из родных или приятелей забирался вглубь, ложился на какую-нибудь принесённую с собой подстилку, рвал спелую землянику, которой было полно вокруг, смотрел в высоту, на верхушки огромных сосен, которые слегка раскачивались на ветру, и, насколько мог в ту свою детскую пору, думал о такой своей разнообразной, иногда непростой, но очень счастливой жизни.

Лесные ягоды для меня были — очень вкусная, но всё-таки блажь. Больше всего на свете я обожал собирать грибы. Я не мог дождаться, когда придёт конец июля или начало августа, и мы все пойдём за грибами. У каждого человека, безусловно, свои привязанности, кто-то любит рыбалку, кто-то – охоту, а я обожал собирать грибы. Какое это огромное удовольствие заметить где-нибудь под сосной, спрятавшееся во мху семейство лисичек, или разглядеть среди зелёно-жёлтой листвы, оранжевую шапочку подосиновика, понимая, что где-то здесь, недалеко, под другими кустами или деревьями, должны быть его собратья. А серая шляпка подберёзовика, а желтоватая, слизистая шляпка маслёнка, а целый пенёк опят, или выводок рыжиков, сморчков или груздей. Но высшим пилотажем для меня, как и для любого грибника, это было найти настоящий, молодой, упругий, с точёной белой ножкой, благородный и наивкуснейший гриб – боровик. Изредка бывало такое везение или счастье, когда я приходил из лесу с почти полной корзинкой боровиков, таких красивых, что мне жалко было их разрезать ножом, чтобы жарить их с картошкой, варить из них суп, или сушить на солнышке на верёвочке. И ещё, я только там отведал вкус лесных орехов. Когда орехи созревали и наливались почти желтизной, срывать их с кустов орешника было огромным удовольствием. Но ещё большим удовольствием было, когда нарвав полную шапку, и карманы орехов, до крови исцарапанные ветками, мы шли домой, во весь голос распевая песни, и раскалывая зубами спелые орехи, наслаждаясь их хрустящим и потрясающе вкусным содержимым.

Часто, бродя по лесу, мы натыкались на полузасыпанные, заросшие травой и мхом окопы Второй мировой войны. Имея уже некоторый печальный опыт дворовых травм, и наслушавшись историй о взрывах гранат прямо в детских руках, мы осторожно, с опаской раскапывали эти траншеи, и находили там винтовку со сгнившим прикладом, каски, насквозь пробитые осколками, гильзы, патроны, поржавевшие части различного оружия. Однажды деревенский парень, Стефан завёл меня в хлев, где располагалась их домашняя скотина, и с таинственным видом открыл, стоящий под брезентом ящик. В нём оказался ручной пулемёт времён войны, который Стефан вычистил, надраил и спрятал, как он сказал, до лучших времён. Я с испугом подумал, что он хочет когда-то в лучшие времена пойти кого-нибудь убивать, но Стефан сказал, что будет ждать, пока пулемёты подорожают в цене и он сможет его выгодно продать и купить себе детский велосипед.

Большим праздником на хуторе было, когда как они говорили, «закалывали» кабана. Я не любил смотреть процесс свежевания, то есть подвешивания туши на крюк, снятия шкуры и разделки, мне хватило одного раза, когда я при виде крови и всего этого побежал за деревья и «выдал» изо рта весь обед. Но, справедливости ради скажу, что такой вкусной и ароматной свинины, как в Моньках, я не пробовал больше нигде и никогда, ни в Советском Союзе, ни в Америке. И когда Рябушко на огромном противне жарил, как он называл, свеженину, запах этой жареной свинины разносился по всем окрестностям, и к дому стекались все жители хутора, чтобы отведать мясца и отпраздновать за чаркой самогона «день кабана».

Кстати, о самогоне, там я впервые увидел как его гонят. Поскольку в ту пору самогоноварение было запрещено, гнали его, как правило, ночью, глубоко в лесу. Мы с пацанами в эти дни не спали, а, дождавшись, когда наши мамы заснут, вылезали в окно и шли туда, на «горячую» точку, и в отблесках пламени разведённого костра заворожено смотрели на таинство процесса, когда из змеевика по тонкой трубочке капала в подставленную банку светлая, прозрачная жидкость, при виде которой у стоящих рядом взрослых хуторян загорались глаза. А мне было странно, что эта прозрачная вода при чирканьи спичкой загоралась как керосин. Скажу честно, что этот первач я никогда не пил, да мне его никто и не предлагал, только один раз я подставил палец под эти капли, попробовал на язык, и потом никак не мог понять, чему они так радуются, забирая наполненные доверху банки с этой горькой, вонючей гадостью.

Наш хозяин Рябушко иногда выпивал, брал гармошку, и на крыльце пел какие-то свои старинные песни, но пьяным я его и никого из хуторян никогда не видел. И только однажды на деревенской свадьбе с лошадьми, бричками, бубенцами, рушниками, перегороженной для проезда свадебного кортежа дорогой, выкупами невесты, и разбрасываемыми в воздух горстями конфет, я увидел дерущуюся пьяную молодёжь, в основном, приехавшую из города, всех этих сватов и дружек с вплетёнными в пиджак розочками, шаферов с полотенцами через плечо, и просто одетых в непривычные строгие костюмы, гостей, которые, избив друг друга до крови, после, крепко обнявшись, шли за стол, чтобы продолжать веселье, как ни в чём не бывало.

Маминого двоюродного брата, Лёву Берковского, директора московской трикотажной базы, за что-то там посадили, и папа, чтобы помочь его семье, съездил в Москву и привёз двух его детей к нам на дачу. Они были двойняшками, на два года старше меня. Анечка была тихой и спокойной, а Миша был просто сорвиголова. Тут уж Рябушко понял, какими хорошими постояльцами были мы с моим братом Изей. Мишка с утра до вечера носился по всем домам и дворам, бросал камнями в гусей и насмерть подбил одного из них, ездил по двору верхом на козе, ночью отпустил с цепи собаку, и она покусала кого-то из сельчан, сломал хозяину железный плуг, и из погреба съел или продал часть припасов, заготовленных хозяевами на зиму. Когда он садился с нами пообедать, его рубашка, брюки, сандалии и волосы все были в том, что он ел, в яйцах, в борще, в каше и сметане. Хозяин обходил его стороной, а почтальон, увидев его, соскакивал с велосипеда, и шёл пешком, опасаясь стать мишенью или жертвой несчастного случая. Потом этот хулиган Мишка вырос, стал крупным бизнесменом в Москве, затем переехал в Америку, где мы с ним и встретились, но о самом занимательном из того, что приходило с нами в Америке, я расскажу в следующих главах.

Из дачных впечатлений можно упомянуть ещё некую дачницу тётю Дору, мамину подругу, которая снимала дачу в соседнем доме, и которая, едва завидев меня, пятилетнего карапуза, приставала ко мне со всякими ласками, прижиманиями и щипаниями, а по щекам её текли слёзы. Мне это очень не нравилось, я старался прятаться от неё, и только когда я подрос, мама мне рассказала, что тогда к гинекологу они пошли именно с этой Дорой, которая зашла первой, а папа, как известно меня тогда спас, так для этой тёти Доры я был напоминанием о её, так и не родившемся сыне или дочери, и она, плача, «вымещала» на мне всю свою нерастраченную на них ласку и любовь.

Ещё скажу пару слов о сыне нашего хозяина Чеславе, с которым я дружил, и который водил меня на пруд, который местные жители почему-то называли «сажалкай», ловить раков. Он был очень добрым и на удивление воспитанным мальчиком. Когда через годы у него на лбу выросла какая-то опухоль, он подростком приехал в Минск, жил у нас, и мой папа помог ему без минской прописки сделать операцию по её удалению. Мы ещё долго поддерживали связь с этой семьёй, дядя Рябушко привозил и продавал нам свежее мясо, а потом почему-то приезжать перестал. В те времена почтальоны разносили почту по этажам, и все вешали на двери квартир почтовые ящики, из которых порой пропадали газеты и журналы. А наш папа прорезал в двери прорезь, прикрепил на прорези открывающееся узкое окошечко с надписью «Почта», а почтовый ящик повесил на внутренней стороне двери, так что теперь наша корреспонденция попадала сразу в нашу квартиру. Прошли годы, я потерял связь с Чеславом, но однажды, будучи начальником ПТО ремонтно-эксплуатационного объединения, я встретил его на совещании в Горисполкоме. Мы тепло обнялись, он поведал мне, что окончил институт и работает зампредом исполкома одного из минских районов. Я, конечно, спросил, как его родители, и почему дядя Рябушко перестал к нам приезжать и привозить нам мясо, жив-здоров ли он. Чеслав сказал, что отец жив и здоров, но много лет назад он вернулся из Минска с непроданным мясом, и очень расстроенным, и на вопрос своих, в чём дело, он объяснил, что приехал, как всегда, поднялся на наш этаж, подошёл к нашей квартире, но оказалось, что мы там теперь не живём, и там теперь «Почта».

Были у меня и другие деревенские впечатления. Так однажды я заметил в ноге какую-то чёрную шевелящуюся точку, и испугавшись, показал его маме. Это оказался энцефалитный клещ, сбежались все обитатели дома, кто-то в шутку предложил выманить его из моей ноги самогоном, но подошедший дядя Рябушко внимательно осмотрел насекомое и сказал, что клещ впился пока ещё не глубоко. Он попросил у своей взрослой дочки пинцет для бровей и вытащил его из моей уже слегка покрасневшей ноги. Потом таки принёс бутылку самогона и вылил на рану. Запах был ужасный, но назавтра краснота прошла, и ранка постепенно зажила, к счастью, без всяких энцефалитных последствий. Однажды, собирая в лесу грибы, я почти наступил на небольшую гадюку, но подбежавший на мой крик Стефан, своим огромным грибным ножом отрубил ей голову. Меня поразило то, что даже уже без головы тело змеи продолжало извиваться. А однажды поздно вечером мы услышали громкий, нескончаемый лай собак и два хлёстких хлопка, которые оказались выстрелами из хозяйского ружья, после чего всё стихло. А наутро мы увидели валяющееся возле курятника на траве тело огромного волка с оскаленной пастью. Кто-то из дачников фотографировался рядом с ним, но я подойти боялся. Мне казалось, что волк убит не до конца, и сейчас он встанет и загрызёт меня, и теперь уже я буду мёртвый валяться на земле возле курятника, и все дачники теперь уже будут фотографироваться рядом со мной.

Когда я работал главным инженером Ремонтно-Строительного Управления, по случайному совпадению, наш цех деревообработки оказался в том самом Ракове. Я часто наведывался туда по разным производственным потребностям, и однажды, в пятницу, в конце рабочего дня я попросил водителя завезти меня в Моньки. Мы проехали по знакомой дороге сначала полем, а потом лесом километров семь-восемь, и я снова будто оказался в своём радужном детстве. На хуторе практически ничего не изменилось, только всё вокруг показалось мне уже каким-то маленьким и очень запущенным. Я, никого так и не встретив, прошёлся по местам светлых, радостных и счастливых дней той моей золотой детской поры, сорвал ветку сирени с куста у знакомого дома дяди Рябушки, и поехал домой. Мой водитель Слава с пониманием смотрел на меня, ни о чём не с прашивал, а я мысленно возвращался в своё прекрасное детство, вспоминал то далёкое, уже безвозвратно ушедшее время, и на душе было радостно, светло и грустно.

И ещё хочу сказать пару слов о моих несколько других деревенских воспоминаниях. В последнее моё лето перед школой папина сестра, тётя Рива, взяла меня с собой в село Малая Берестовица Гродненской области, где проживали её дочка и зять с детьми, и где оба они, Нелля и Коля, после окончания «Иняза» учительствовали в местной школе, преподавая иностранные языки. Жили они в просторном деревенском доме недалеко от школы, и дом этот располагался рядом с шоссейной дорогой, ведущей в городской посёлок Большие Берестовицы, а оттуда прямо на Гродно. И вот прямо за этой дорогой, если её пересечь располагался лес, а перед ним небольшой пригорок, на котором росли невиданно-диковинные ягоды. Я знал, что такое лесная земляника и что такое садовая клубника, но эти ягоды, которые соседский пацан Барейша почему-то называл трускавками, нельзя было сравнить ни с теми, ни с другими. По размеру они были меньше клубники, но больше земляники, какими-то огромными россыпями росли прямо на траве, а уже поспевшие и налившиеся красным цветом, были настолько сочными, ароматными и сладкими, что мы часами могли ползать по этому пригорку, срывать эти необычайно вкусные дикие дары природы, и нам не надо было бежать домой на обед. Наверное, это была какая-нибудь обычная дикая клубника, но сколько бы я не ездил потом по разным лесам и полям, бывая в разных частях Света, я никогда больше не встречал таких ароматных и сочных диких ягод. У дяди Коли был друг-сапёр, и однажды они взяли нас с дяди Колиным сыном Веней на рыбалку. Приехали на какую-то далёкую глухую речку, достали из багажника ящики с какими-то прямоугольными коробочками, отвели нас подальше и сказали закрыть уши. Раздался страшный грохот и всё стихло. Мы подошли к реке, по ней вверх брюхом плавало очень много разной рыбы, которую взрослые собирали широкой сетью и складывали в вёдра. Потом мы быстро поехали назад, дома все кто был, чистили эту рыбу, потом жарили, варили уху, но я почему-то ничего из этого так и не попробовал, и у меня ещё долго стояла перед глазами та речка и плывущая по ней вверх брюхом, убитая нами рыба.

К середине лета из Вильнюса в Берестовицу приехала моя двоюродная сестра, моя ровесница, Бела. Мы с ней жили довольно дружно, вместе гуляли по лесу, ходили купаться на речку, качались в гамаке или валялись с книжками на том пригорке с трускавками на раскладушке. Часто мы шли пешком по шоссе до окраины посёлка, где была поселковая чайная и где мы с сестрой покупали шоколадки, конфеты, коржики и лимонад. Там часто засиживались местные жители, в основном мужчины, потребляя пиво и другие, более крепкие напитки. В чайной всегда было шумно и весело, мы смотрели на посетителей, которые громко разговаривали, смеялись, радовались жизни, и нам с Белой тоже захотелось радости и веселья. Однажды мы пришли в чайную, и я попросил у продавщицы две бутылки пива «для дяди Коли». Продавщица знала нас, посмотрела недоверчиво в наши честные, невинные глаза, но пиво нам отпустила. Мы докупили ещё две воблы, уже выяснив заранее, что хорошо идёт к пиву, и довольные пришли на любимый пригорок, сели на раскладушку, открыли пиво, припасённой заранее открывашкой, очистили воблу и принялись пировать. Каждому досталось по целой пол-литровой бутылке. Скажу честно, пиво мне не понравилось. Оно было горькое и колючее с непьющейся пеной. Мы с трудом осилили по пол бутылки и тут я почувствовал, что Бела как-то расплывается в моих глазах, плывут и двоятся деревья, но на душе уже понемногу становится как-то веселей и привольней. Мы допили каждый свою бутылку и с обоими нами сразу что-то произошло. Нам обоим сразу захотелось спать, мы оба улеглись на раскладушку, но никак не могли её поделить, и неожиданно для себя, начали драться. Силы были примерно одинаковые, до синяков не дошло, но ссадины и царапины достались обоим. Тут начало постепенно темнеть, мы засобирались домой, сложили раскладушку, и усталые и разбитые побрели к дому. Дома, слава богу, никто ничего не заметил, мы легли спать, наутро тихонько поделились своими ощущениями от гулянки, и больше к пиву ни на дачах в деревне, ни дома в городе, до определённого взрослого возраста, я никогда не притрагивался.

Я часто смотрю на мои детские фотографии того времени. Вот я совсем маленький сижу дома за столом. Вот я стою на даче, под деревом, а вот я на белом пони у входа в московский зоопарк, куда привела меня мама. Глядя теперь на эти фото, я обратил внимание, что ни на одном из них я не смеюсь, и даже не улыбаюсь, и на каждом из них у меня, не по-детски взрослые, серьёзные глаза, несмотря на то, что у меня, спасибо папе и маме, было довольно сытое и счастливое детство. И чем больше я пытаюсь понять и объяснить причину моей такой ранней взрослости, тем больше я прихожу к выводу, что уже тогда, неизвестно почему, мне каким-то образом было известно, а может быть, это было только предчувствие, насколько разнообразная, непростая, сложная, порой счастливая, а временами, просто тяжёлая жизнь ждёт меня впереди. И я часто, оставаясь один, вспоминаю своё детство, и себя самого в том далёком счастливом времени, вспоминаю свой дом, свой двор, своих друзей-пацанов, своих соседей. Я вспоминаю Зубкевичей, Прохорчиков, Хайницких, Криковых, Прокошиных, Спиваков, Акуличей, Слепянов, Авдониных, Езерских, Певзнеров, Палеев, Генгросов, Цитронов, Шульманов, вспоминаю добродушного дурачка Володю, детей глухонемых родителей, Тому и Владимира, вспоминаю, дорогую для меня, почти родную семью Зубовских, вспоминаю их всех, и на душе становится тепло и радостно. Я прожил здесь, в этом доме, ещё долгих 30 лет, в нём вырос, возмужал, женился, родил ребёнка, терял близких, переживал, был счастлив, и когда его поставили на реконструкцию, чтобы позже отдать дирекции Метростроя, с грустью и сожалением покидал, ставшие для меня родными, старые стены.

Недавно после долгих странствий, я приехал в свой родной Минск из Америки, и снова пришёл на ту тихую улицу, где долго прожил, где протекло детство и юность, откуда каждый радостно прожитый день до сих пор сверкает в памяти, как духовой оркестр на солнце. Через знакомые, давно оставшиеся без створок, ворота я прохожу в наш двор к старому, «поседевшему» дому. Здесь на прежнем месте, в маленьком скверике, вот оно, никуда не делось, наше «повзрослевшее» дерево. Оно все такое же пышное и ветвистое, но стало как будто ниже. Хотя, конечно, это просто я вырос из того времени, когда для всех нас «деревья были большими». Слегка покосилась перекрашенная в ядовитый голубой цвет беседка, а над входом по-прежнему не хватает двух поперечных планок. Именно здесь любил присесть отдохнуть, устало идя с работы, мой папа, и здесь позже, уже находясь на пенсии, он кормил шоколадом мою дочку Юленьку. Я с тёплой грустью снова оглядываю наш двор, двор, где мы росли, где вырастали, где получали наше первое «дворовое» воспитание. Да, мы росли на глазах друг у друга. Сладости, уроки, синяки, отметки делились всегда поровну – всеми вместе, наказывали нас каждого в отдельности. Здесь, в этом милом старом дворе, играли мы в прятки и в лапту, в жмурки и классики, здесь носились в воздухе разноцветные мячи и сверкающие дуги скакалок. Здесь, затаив дыхание и от страха закрыв глаза, взбирались мы по ржавой пожарной лестнице на нашу старую, заплатанную, гремящую от наших бодрых шагов крышу. И здесь не один раз сочно падали с сорвавшихся качелей на стриженные головы зазевавшихся приятелей. Здесь, у бетонного входа в когда-то грозное, но уже основательно обшарпанное бомбоубежище, разворачивался фронт наших военных действий, где с гиканьем и свистом, с самодельными деревянными автоматами в руках носились туда-сюда «раненые», «убитые» и совсем живые, всегда побеждавшие «наши» и вечно побежденные «ихние». Кстати, именно во время одной из таких «атак» я своей головой и выбил эти две злополучные планки в беседке. А разбитые об асфальт коленки, а выбитые футбольным мячом стекла, а геройские синяки в суровых, но незлых драках подъезд на подъезд, или двор на двор. Да разве сосчитать все эти на всю жизнь дорогие, памятные отметины детства.

Здесь, в нашем старом дворе, с наступлением темноты звонкое эхо разносило по окрестным дворам заботливые, усталые, а порой и сердитые голоса наших мам, возвещавшие о том, что уже поздно и нам давно пора спать. «Ну, что ты, мама, да какое «поздно», да какое там «спать», когда тут, сейчас, в нашем дворе такое Счастье творится!».

Здесь учились мы первым, иногда не очень хорошим словам, и не очень честным поступкам, и здесь же учились понятиям преданности, верности и дружбы. Здесь, уже чуть позже, замирало сердце при виде ее розовых бантиков, и здесь кое-кому из нас, увы, пришлось на себе испытать веселую недетскую игру «третий лишний».

Я снова оглядываюсь вокруг, и вдруг, замечаю, что мой двор сегодня непривычно тих и пустынен. Я поднимаю голову, я вижу над дверью своего подъезда блестящую синюю вывеску «Главная Дирекция «Метростроя» и понимаю, что мой старый дом проживает свою вторую, совсем тихую и уже, очевидно, свою последнюю жизнь.

Я захожу в подъезд, по знакомым, отполированным десятилетиями нашими ногами, ступенькам, поднимаюсь на четвертый этаж, подхожу к своей двери с сохранившейся до сих пор щелью с надписью «Почта», и вижу прибитую сверху табличку со строгой казённой надписью «Бухгалтерия». Сколько за все эти годы было ремонтов, а справа от двери до сих пор гвоздем нацарапано, что Сёма + Тома равняется неизвестно чему, потому что именно это главное слово уже давно и безнадежно затерто.

Я медленно захожу в «свою» квартиру. В нашей большей комнате площадью двенадцать метров, или в гостиной, как мы тогда её называли, на меня со строгим удивлением смотрит пожилая женщина – очевидно, главный бухгалтер. Объясняю ей, кто я и что я здесь делаю. Бухгалтер смотрит на меня с недоумением и несколько иронично, но я мысленно прощаю это непонимание почтенной работнице бухгалтерии. Зато в нашей «спальне» мне приветливо улыбается молоденькая симпатичная девушка из «Отдела труда и зарплаты». Я хожу по своей родной квартире, где всё до боли близкое, знакомое и уже давно такое далекое и чужое. Та же осевшая форточка, та же скрипящая половица, та же чугунная батарея и то же затекшее пятно над окном от протекающей крыши. Я «слышу» голоса своих близких, своих, пришедших в гости, родных и друзей, и вижу себя снова таким молодым и таким же счастливым. На меня словно накатывает какая-то щемящая, нежная волна, и, чтобы совсем не «раскиснуть» прямо здесь, на глазах у всей бухгалтерии и не «опозорить своих седин», я тихо выхожу на улицу. Пригнувшись, захожу во все ту же беседку, и машинально трогаю свою, когда-то разбитую здесь голову.

Хлопает дверь подъезда, из дверей выбегает уже знакомая мне по «Отделу труда» девушка и на ходу поправляя причёску быстрым шагом идет, увы, не в мою сторону, а мчится куда-то вдаль, в сторону центра. Я с белой завистью провожаю ее взглядом. Молодая, красивая и счастливая. И наверное, спешит на свидание.

«Ну, что ж! – говорю я себе. – Что с того, что так быстро все пролетело. В общем-то, всё не так уж и плохо. Я ведь на этом свете далеко не один. И для самого себя все такой же молодой и красивый. И к моему счастью, в этом, уже слегка поседевшем и погрустневшем для меня мире, все ещё кого-то люблю, кому-то нужен и кем-то любим. И я тоже, как и та, только что умчавшаяся на свидание девушка, сегодня тоже пришел на свидание с домом, со старым другом моего Детства»…

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s